Часть 7.«Там, где кончается ложь»

***

Первый солнечный луч пробился сквозь неплотно задёрнутые шторы и упал ей на лицо. Синем не открыла глаза сразу — она сначала почувствовала тяжесть в теле, сладкую, непривычную. Ломило бёдра, ныли ключицы, затылок помнил, как сильно она вжималась в подушку. А потом она почувствовала его. Озан спал на животе, раскинувшись так, будто рухнул и не собирался просыпаться. Одна его рука лежала под её шеей, вторая — тяжёлая — обнимала её талию, прижимая к себе даже во сне. Их ноги переплелись, простыня сбилась комом где-то у его колен. Синем медленно повернула голову. Свет падал на его спину — широкую, с чёткими линиями мышц, чистую кожу, на которой она ещё вчера оставила несколько следов губами. На плече — лёгкие полумесяцы от её ногтей. Она провела по ним пальцами, и Озан вздохнул во сне крепче, придвинулся ближе. — Ты смотришь, — пробормотал он хрипло, не открывая глаз. Синем улыбнулась. — Сплю я. — Врёшь. Он всё-таки приоткрыл один глаз. Сонный, неумытый, с запутавшимися за ночь волосами — он выглядел таким… обычным. И от этого захватывало дыхание сильнее, чем вчера, когда он раздевал её взглядом. Он не стал тянуться к телефону. Вместо этого перевернулся на бок, притянул её к себе и уткнулся носом в её волосы. — Ещё пять минут, — прошептал он. — Ты говорил, у тебя рейс, — напомнила она, но сама обхватила его ладонями за шею и прижалась ближе. — Еще есть время. Озан поцеловал её макушку, потом лоб, потом переносицу. Так медленно, как будто у них впереди была вечность. Его губы задержались на её закрытых веках. — Ты даже не представляешь, как я не хочу уезжать. Синем провела пальцами по его щеке — там, где отросла лёгкая утренняя щетина. — Тогда не уезжай. — Не могу, — честно ответил он. — Сын ждёт. Букет сказала, он вчера заснул с моей футболкой. Обнимал. Голос дрогнул, но не от боли — от той самой отцовской нежности, от которой у Синем что-то сжималось в груди. Она чуть отстранилась, заглянула ему в глаза. — Ты хороший отец, Озан. — Я стараюсь. Он улыбнулся — устало, тепло, беззащитно. И вдруг спросил: — О чём ты сейчас думаешь? — О тебе, — просто ответила она. — О том, как странно: мы столько времени играли в чужих, а сейчас ты лежишь рядом, и я чувствую себя… дома. Озан закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них стояло что-то очень личное, почти испуганное. — Не исчезай, — тихо сказал он. — Когда я вернусь. Пожалуйста. Вместо ответа она поцеловала его — мягко, в уголок губ. Потом в другой. Потом провела губами по его подбородку. — Иди в душ, — прошептала она. — А я пока подумаю. Он нехотя отстранился, встал с кровати. На секунду замер, глядя на неё — растрёпанную, в его футболке, с чуть припухшими от поцелуев губами. — Ты красивая, — сказал он просто, без флирта. Констатация факта. Синем покраснела — неожиданно для себя самой. Озан ушёл в ванную. Через минуту послышался шум воды. Она лежала, смотрела в потолок и улыбалась. Потом села, налила себе воды из бутылки на тумбочке, глотнула. Мысли крутились. Он вышел через десять минут — влажный, с мокрыми волосами, зачёсанными назад, в одних джинсах, наспех застёгнутых. На плечах ещё блестели капли. Синем смотрела на него — и не могла отвести взгляд. Он заметил. Замер у двери ванной, вытирая шею полотенцем. — Что? — спросил с лёгкой усмешкой. — Ничего, — она не отвела глаз. — Просто… ты очень красивый. Это я раньше не замечала? Или просто не разрешала себе? Озан опустил полотенце и медленно подошёл к ней. Встал так, что ей пришлось задрать голову. — Замечала, — сказал он тихо. — Просто боялась. Она взяла его за руку, прижалась щекой к его ладони. — Боялась, что это будет слишком больно — если мы начнём и не закончим. Он сел рядом, взял её лицо в обе ладони, провёл большими пальцами по скулам. — А теперь? — А теперь… — Синем перевела дыхание. — Теперь мне страшнее не попробовать. Он поцеловал её — медленно, глубоко, так, что у неё закружилась голова. Без спешки, без привычной ему требовательности. Только нежность. Такая, от которой хочется плакать. Когда он отстранился, она прошептала: — Озан. — М? — У нас же выходные до понедельника? — Да. — Тогда слушай сюда. — Она взяла его за подбородок и посмотрела прямо в глаза. — Ты летишь к сыну. А я… может, тоже возьму билет в Стамбул? Семью проведаю. Давно не была. Он замер. — Прямо сейчас? — спросил хрипло. — А почему нет? — она пожала плечами с деланной лёгкостью, но в глазах плясал огонь. — Или ты против, чтобы мы оказались в одном городе? Озан смотрел на неё так, будто решал сложнейшее уравнение. — Я за то, чтобы ты не смела шутить такими вещами. — Я не шучу. Несколько секунд он молчал. Потом резко выдохнул, схватил телефон с тумбочки, начал что-то быстро искать. — Что ты делаешь? — Смотрю билеты. На соседнее кресло. Если повезёт. — Озан! Он поднял голову. Улыбался — открыто, почти по-мальчишески. — Что? Ты предложила, я согласился. А теперь иди собирайся, — он хлопнул её легонько по бедру и встал, натягивая рубашку. — Через сорок минут выезжаем. Такси уже заказываю на двоих. Синем сидела на кровати, смотрела на него и не верила. — Ты с ума сошёл. — Давно, — согласился Озан, застёгивая пуговицы. — Доброе утро, солнце. Он подошёл, наклонился, поцеловал её в губы быстрее, чем она успела ответить — и направился собирать свои вещи, насвистывая что-то по-настоящему счастливое. Синем откинулась на подушки и прижала ладони к горящим щекам.Она действительно это сделала. Она предложила — и он не убежал. — Сорок минут, — объявил Озан, застёгивая ремень на сумке. — У тебя тридцать пять, потому что ты ещё не пила кофе и не чистила зубы. Синем вылезла из кровати с царственной неспешностью. Его футболка доходила ей почти до колена — серая, мягкая, пахнущая тем самым его гелем для душа, который она вдруг запомнила навсегда. — Два дня, — сказала она, проходя мимо него к своей сумке. — Мне нужно всего на два дня. — Тебе нужно десять минут, — поправил он, наблюдая, как она открывает сумку и замирает, решая, с чего начать. — Ты просто хочешь взять с собой всё. — Врун, — бросила она через плечо. — Я хочу взять тебя. Озан хмыкнул и шагнул к ней. — Я уже в твоём чемодане? — спросил он, вставая сзади и кладя руки ей на талию. Синем замерла на секунду, чувствуя его ладони через тонкую ткань футболки. — Ещё нет, — ответила она, наклоняя голову назад, к его плечу. — Но место я оставила. Он усмехнулся и поцеловал её в висок, потом в уголок челюсти, потом — чуть ниже, туда, где шея встречается с плечом. Синем выдохнула и отключилась от процесса сборов. — Озан… — предупредила она. — Что? Я не мешаю, — сказал он прямо в её кожу. — Ты так и будешь стоять? — Пока ты не попросишь отойти. Она усмехнулась, взяла джинсы, лёгкий свитер, бельё — не глядя, просто хватая первое попавшееся.Он не отошёл — стоял сзади, иногда помогая: подавал сложенную футболку, поправлял ремешок сумки, однажды задержал ладонь на её бедре чуть дольше, чем нужно. — Ты специально, — сказала она, не оборачиваясь. — Абсолютно. Через пятнадцать минут сумка была закрыта. Синем окинула комнату взглядом — ничего не забыто? — и вдруг заметила на подушке его футболку, в которой спала. — Эту я тоже беру, — сказала она, складывая её и запихивая в сумку. — Это моя любимая, — притворно возмутился Озан. — Теперь моя. Он засмеялся — тихо, грудью, и этот звук она захотела запомнить навсегда. — Идём, — сказал он, протягивая ей руку. — Такси уже ждёт. — Выходим по отдельности? — спросила она, не беря руку — пока. — Зачем? — Озан поднял бровь. — Мы просто два человека, которым нужно в аэропорт. Никто нас там не караулит. Но… — он задумался на секунду. — Давай так: ты выйдешь через главный выход первая. Я через боковой, с сумками. Машина будет ждать за углом. Вместе сядем — но никто не увидит, что мы вышли из одного номера. Синем кивнула. — Ты продумал это быстрее, чем я успела сморгнуть. — Я просто хочу ехать с тобой, — сказал он просто. — Но без лишних глаз. Она шагнула к нему, прижалась на секунду — всем телом, щекой к его груди.

***

Через пять минут она уже шла через холл с лёгкой сумкой, не глядя по сторонам. Атакана не было — завтрак ещё не начался. Сахра не попалась. Только сонный портье кивнул ей на прощание. За углом отеля действительно стояла белая Toyota. Озан уже сидел на заднем сиденье, сумка у его ног. Он приоткрыл дверь. — Садись быстрее. Синем скользнула внутрь, и машина тронулась мгновенно — водитель, пожилой молчаливый мужчина, даже не обернулся. Они отъехали. — Всё, — выдохнула Синем, откидываясь на сиденье. — Мы сбежали. — Не «сбежали», — поправил Озан. — Просто уехали на выходные. Как взрослые люди.

***

Дорога до аэропорта Мардина заняла около часа. Они почти не говорили — не потому, что не о чем. Просто было хорошо молчать. Смотреть в окно на равнину, чувствовать тепло его ладони на своей, иногда незаметно касаться плечом. Однажды Синем зевнула, и Озан, не спрашивая, подвинулся, обнял её за плечи, позволяя прилечь к нему на грудь. — Поспи, — сказал он. — А ты? — Я посмотрю на тебя. Она прикрыла глаза, чувствуя, как его пальцы перебирают её волосы — лениво, бережно, так, словно он делал это много раз до сегодняшнего утра. — Озан? — М? — Ты правда рад, что я лечу? Он помолчал несколько секунд. — Я рад, что ты придумала это сама. Что не я тебя уговаривал. Что ты… — он запнулся. — Что ты хочешь быть там же, где и я. Даже если каждый займётся своим. Синем открыла глаза, посмотрела на него снизу вверх. — Я хочу, — сказала она тихо. — Хочу. Он поцеловал её в лоб — невесомо, почти целомудренно. В зеркале заднего вида водитель улыбнулся себе в усы.

***

В аэропорту было тихо и солнечно. Небольшое здание, мало людей, никакой суеты, которая привычна для Мардина. Они сдали багаж, получили посадочные, и Озан взял её ладонь в свою — на секунду, у стойки, а потом отпустил. — Внутри будем потише, — сказал он. — Но сядем вместе. — Мы и так не кричим на каждом углу, что мы вместе. — Знаю. Просто… — он понизил голос почти до шёпота. — Я хочу держать тебя за руку. В самолёте точно никто не увидит. Синем взяла его за руку сама. — Тогда зачем ждать? Они прошли контроль, нашли выход на посадку. Зал ожидания был почти пуст. Озан купил две бутылки воды и протянул одну ей. — Ты всегда такой заботливый? — Только когда боюсь, что ты упадёшь в обморок от перелёта. — Я люблю летать. — Тогда почему ты дрожишь? Она на секунду замерла и поняла — да, её пальцы чуть заметно вибрировали. — Это не от страха, — сказала она. — А от чего? — От того, что всё происходит на самом деле. Озан поставил бутылки на пол, придвинулся ближе и, убедившись, что на них никто не смотрит, поцеловал её в уголок губ — быстро, почти украдкой. — Ещё будет, — сказал он. — Много. Привыкай.

***

Объявили посадку. Встали. Взяли сумки. И пошли к трапу — рядом, но не касаясь. Только когда очутились в тесном салоне локального рейса, Озан пропустил её к окну, сел сам и сразу переплёл их пальцы — под подлокотником, скрыто от чужих глаз. Синем повернула голову к иллюминатору. Взлетали. Мардин уходил вниз — жёлтый, каменный, пыльный. — Через полтора часа, — прошептал Озан, — ты увидишь Стамбул. — И ты увидишь сына. — И ты увидишь свою семью. Он чуть сжал её ладонь. — Синем. — М? — Когда вернёмся в Мардин… мы поговорим кое о чём. Она промолчала три удара сердца. Потом кивнула. — Поговорим. Самолёт набрал высоту. Мардин остался внизу — жёлтый, пыльный, чужой. Синем смотрела в иллюминатор, но ничего не видела. В голове всё ещё было то утро, его руки, его голос «ты красивая». И тело помнило. Она повернулась к Озану. Он сидел, откинувшись в кресле, глаза прикрыты, пальцы лениво гладили подлокотник. Спокойный. Расслабленный. И такой… — Озан, — сказала она тихо. Он приоткрыл глаз. — М? Она не ответила. Вместо этого положила ладонь ему на бедро — чуть выше колена, и сжала.Он сразу понял. Всё его тело напряглось, но глаз он не открыл. — Синем... — его голос стал ниже. Она повела пальцами выше, по внутреннему шву джинсов. Медленно. Настойчиво. — Ты чего… — он перехватил её руку, но не убрал. Просто замер. — Помнишь? — спросила она, наклоняясь к его уху. — В прошлый раз. Когда мы летели вместе. Ты сказал, что это безумие. А потом сам меня туда затащил. Озан открыл глаза. В них горело. — Ты хочешь сказать… — Я хочу сказать, что сейчас моя очередь. — она улыбнулась, но в улыбке не было невинности. Он посмотрел на неё долгим взглядом. Провёл языком по губам. — Ты с ума сошла. — Возможно. Ты идёшь? Не дожидаясь ответа, она встала. Спокойно. Уверенно. Прошла мимо него по проходу, виляя бёдрами чуть больше, чем нужно. Даже не обернулась — знала, что он смотрит. Значит, он пойдёт.

***

Туалетная кабинка была свободна. Она открыла дверь, шагнула внутрь и замерла, придерживая дверь рукой. Через три секунды в проёме возник Озан — с горящими глазами, с застывшим лицом, с пальцами, которые уже тянулись к ней. Он втолкнул её внутрь, задвинул щеколду. Кабинка была маленькой — для одного человека. Для двоих — пытка. Но именно это им и нужно было. — Ты… — начал он. — Я хочу тебя, — перебила она. — Прямо сейчас. Не говори ничего. Синем сама прижала его к стене, сама запустила пальцы в его волосы, сама поцеловала — голодно, почти жестоко. Она помнила, как он делал это с ней прошлой ночью. Теперь она хотела делать сама. Озан зарычал — глухо, в её рот. Его руки скользнули по её спине, сжали ягодицы, притянули вплотную. — Ты с ума сошла, — повторил он, но уже без слов — одними глазами. — Я сошла с ума по тебе. Давно. Просто перестала прятать. Она расстегнула его ремень. Потянула молнию. Освободила его одним движением — и он выдохнул так, будто его ударили. Она опустилась перед ним на колени, не обращая внимания ни на тесноту, ни на тряску самолёта, ни на то, что в любую секунду кто-то мог постучать. Озан вцепился в её плечи. — Синем… Она взяла его в рот. Глубоко. Жадно. Слыша, как он сдерживает стон, как его пальцы впиваются ей в волосы, как он шепчет что-то неразборчивое. Она любила это — ощущать его абсолютную беспомощность, знать, что он сейчас не контролирует ничего, что она ведёт. — Хватит, — выдохнул он, отстраняя её. — Вставай. — Ммм... — Я хочу быть внутри тебя, а не в твоём рту. Он поднял её, развернул спиной к себе, прижал к двери. Его руки скользнули под свитер, расстегнули джинсы, стянули их вместе с бельём за одну секунду. Она помогла — изогнулась, приподнялась на носки, чтобы удобнее. Он вошёл сзади — резко, до конца, сразу. Она прикусила губу, чтобы не закричать. Где-то над ними гудели турбины. Где-то стюардесса объявляла о начале продажи напитков. В кабинке было только его дыхание, её стоны — приглушённые, рваные, и ритм. Он двигался жёстко, почти грубо — и она хотела именно этого. Не нежности. Не осторожности. Того самого — животного, настоящего, когда стираются все рамки. — Ты… моя… — прошептал он ей в затылок, сжимая её бёдра так, что на коже останутся следы. — Твоя… — выдохнула она. — Только твоя. Она кончила, когда он вонзился в неё особенно глубоко, и её тело свело судорогой. Он прижал её к двери, не давая упасть, и сам кончил следом — с тихим, почти испуганным вздохом. Несколько секунд они стояли, тяжело дыша. Потом он осторожно вышел, поправил одежду на ней, потом на себе. Развернул к себе лицом. Убрал волосы с её лица. — Ты… — он не договорил. — Что? — Ты опаснее, чем я думал. Она улыбнулась — довольно, счастливо, чуть пьяно. — А ты думал, я только сниматься умею? Он поцеловал её — нежно, почти просяще. Потом открыл дверь, выглянул. Пусто.

***

Она выскользнула первой, прошла на своё место и села, глядя в иллюминатор. Когда Озан сел рядом через минуту, её руки уже не дрожали. Он взял её под подлокотником. Молча. Крепко. — Синем. — М? — В Стамбуле мы, наверное, не увидимся сегодня. У меня сын, у тебя семья. Она кивнула. — Знаю. — Но вечером ты мне напишешь. — Не я тебе? — Я тебе. И если ты не ответишь… Она сжала его пальцы. — Я отвечу.

***

Самолёт коснулся земли мягко, почти незаметно. Синем даже не сразу поняла, что они приземлились — только когда шасси ударили о полосу, а за иллюминатором побежали огни взлётки, она выдохнула. Рядом Озан всё ещё держал её руку. Не выпустил даже во время посадки. Синем повернула к нему голову. Он смотрел вперёд, но пальцы его чуть сильнее сжали её ладонь — как будто он тоже не хотел, чтобы этот момент заканчивался. — Прилетели, — тихо сказала она. Он медленно повернулся к ней. Глаза — уставшие, но тёплые, с той самой лёгкой грустью, которая появляется, когда слишком хороший момент подходит к концу. — Прилетели, — повторил он. Самолёт зарулил на стоянку. По салону прошлись стюардессы, проверяя, пристёгнуты ли ремни. Где-то впереди завозились пассажиры, защёлкали замки багажных полок, послышались первые голоса. Обычный шум прилёта. Но для них двоих этот шум был границей — между тем, что было в самолёте, и тем, что ждало снаружи. Он всё ещё не отпускал её руку. — Ты первая выйдешь, — сказал он спокойно. — Я подожду. — Знаю. — Не оглядывайся. — Не буду. — Врёшь. Она усмехнулась, но ничего не ответила. Потому что да — врала. И он это знал. Когда самолёт остановился, пассажиры начали вставать. Синем медленно поднялась, поправила сумку на плече. Озан остался сидеть — на секунду дольше, чем нужно. Потом тоже встал, но не приближался. Держал расстояние, которое требовалось для чужих глаз. Она сделала шаг в проход. Потом второй. И почти сразу почувствовала его взгляд на своей спине — тяжёлый, тёплый, родной. Не обернулась. Пошла дальше, к выходу, лавируя между пассажирами. У двери самолёта задержалась на секунду — и всё-таки обернулась. Он стоял в проходе, смотрел прямо на неё. Не улыбался. Но в глазах было столько, что у неё сжалось сердце. Она вышла. Трап, рукав, зона прилёта — всё слилось в одно долгое движение, в котором она почти не видела людей вокруг. Только слышала своё дыхание и чувствовала, как внутри всё ещё гудит после его прикосновений. В зоне получения багажа она наконец позволила себе остановиться. Прислонилась к стене, закрыла глаза на секунду. Телефон в кармане завибрировал. Она достала. Озан: «Я вижу тебя. Ты стоишь у стены и делаешь вид, что не ждёшь.» Синем оглянулась по сторонам. Его нигде не было. Но он видел. Она быстро набрала: «А ты стоишь где-то в углу и следишь за мной, как сталкер». Ответ пришёл почти сразу: «Терпеть не могу, когда ты уходишь первой». Синем улыбнулась, прижимая телефон к груди. Написала: «Я тоже терпеть не могу, когда ты остаёшься». Пауза. Три точки горели долго. Потом: «Береги себя сегодня». — Ты тоже, — прошептала она вслух, но отправила другое: «Не скучай. Увидимся вечером. В смысле — созвонимся». «Созвонимся. Я позвоню, когда уложу его спать.» «Я буду ждать.» Она убрала телефон. Багаж уже начали выдавать. Синем взяла свою сумку, поправила волосы и пошла к выходу. У дверей в зону встреч уже стояли люди с табличками, кто-то обнимался, кто-то смеялся. А она шла одна — и впервые за долгое время это одиночество не было пустым. Потому что где-то в этом же здании, в другой части аэропорта, шёл он. И они оба знали: это не прощание. Это просто пауза до вечера.

***

Он вышел из аэропорта через пятнадцать минут после неё. Не глядя по сторонам, чёрные очки, знакомая походка — тот, кто не хочет, чтобы его узнали. Водитель такси уже ждал, дверь открыта. — Куда? — спросил мужчина. — Бешикташ, — коротко ответил Озан, садясь на заднее сиденье. Машина тронулась. Стамбул поплыл за окном — мосты, вода, пробки, вечный шум. Город, в котором он построил карьеру, влюбился, женился, развёлся. Город, в котором жил его сын. И в котором сейчас тоже была она. Озан откинулся на сиденье, достал телефон. Экран всё ещё горел её последним сообщением: «Я буду ждать». Он написал: «Я уже скучаю». Ответ пришёл не сразу. Через несколько минут: «Ты невыносим». Он усмехнулся: «Я в пробке. Соскучился по такому Стамбулу.» «Классика. Я тоже. Еду к родителям. Мама уже звонила три раза.» «Волнуется?» «Всегда. Ты же знаешь мам.» Он улыбнулся. Написал: «Передавай привет. Скажи, что я скоро приду знакомиться официально. Как только разгребём весь этот бардак.» «Озан...» «Я серьёзно.» Долгая пауза. Потом: «Я тоже серьёзно, когда говорю, что люблю тебя.» Он смотрел на экран, и внутри у него становилось тихо — то самое спокойствие, которое появлялось только рядом с ней или в эти минуты, когда он знал, что она где-то там, на другом конце города, и думает о нём. Он набрал: «Люблю тебя, Синем». И отправил.Озан убрал телефон и посмотрел в окно. Стамбул шумел, спешил, жил своей жизнью. А он сидел в такси и думал о том, что через несколько часов услышит её голос снова. И что это — самое правильное, что есть в его жизни сейчас.

***

Такси остановилось у его дома в Бешикташе. Озан расплатился, вышел, взял сумку из багажника и на секунду замер, глядя на знакомый подъезд. Дома его ждал сын. И эта мысль грела сильнее, чем стамбульское солнце. Он вошёл в подъезд, поднялся на лифте, нажал кнопку звонка. Дверь открылась почти сразу. — Озан, — Букет стояла на пороге, спокойная, собранная. В её глазах не было ни злости, ни надежды — только холодное принятие. — Проходи. Он тебя заждался. Он кивнул, шагнул внутрь, снимая обувь. Из комнаты послышался топот маленьких ног, и через секунду в коридор вылетел Озан-Али. — Папа! Он бросился на шею, обхватил ногами за талию, вцепился так, будто боялся, что отец снова исчезнет надолго. Озан обнял его в ответ, крепко, прижал к себе, уткнувшись носом в макушку. — Привет, мой львёнок, — прошептал он. — Я скучал. — Я больше! — крикнул мальчик, не отпуская его. Букет стояла в стороне, наблюдая. Ни слова. Ни упрёка. Только усталое спокойствие женщины, которая уже приняла, что её муж теперь принадлежит не ей. Озан поднял глаза на неё, чуть кивнул. — Спасибо, что позвонила. — Он просил сам, — коротко ответила она. — Я только набрала номер. Мальчик что-то быстро затараторил, отвлекая внимание, и Озан снова переключился на него. Пошёл в комнату, неся сына на руках, слушая его бесконечные рассказы про игрушки, про то, как он скучал, про то, что нарисовал для папы новый рисунок. Букет осталась в коридоре. Посмотрела вслед, перевела взгляд на вещи Озана — дорожную сумку у порога, куртку, брошенную на стул. Вздохнула и пошла на кухню ставить чай. Потому что это было единственное, что она ещё могла сделать для этого дома.

***

А в другой части города Синем въезжала в знакомый двор, где жили её родители. Припарковалась, выключила двигатель и несколько секунд просто сидела, глядя на окна квартиры на третьем этаже. Телефон снова завибрировал. Озан: «Я доехал. Он спит у меня на руках. Не отпускает.» Она улыбнулась, представив эту картину — его, большого, сильного, и маленького мальчика, который держит его так, будто боится потерять. Написала: «Смотри не засни вместе с ним» «Уже на грани. Очень хочу в кровать.» «Сладких снов, Озан. И ему тоже.» «Спасибо. Ты зашла?» «Сейчас. Сижу в машине, набираюсь смелости. Мама будет допрашивать про личную жизнь.» «Удачи. И помни: теперь ты не одна.» Она посмотрела на эти слова — «теперь ты не одна» — и вдруг поняла, что это правда. Даже когда он за тысячу километров. Даже когда они в разных городах. Даже когда их никто не видит вместе. Она написала: «Знаю. Иди уже, отдыхай.» «Позвоню вечером. Целую.» Она поднялась на третий этаж, постояла секунду у двери, прислушиваясь. Изнутри доносился голос отца — он что-то рассказывал маме, судя по интонации, очередную историю с работы. Мама перебивала его на полуслове, как всегда. Синем улыбнулась, нажала на звонок. — Синем! — мама открыла дверь и тут же схватила её за руку, потянула внутрь. — Почему не предупредила? Мы бы ужин приготовили пораньше! — Я же сказала, что приеду днём. — Ты сказала "днём", а приехала — уже вечер скоро! Синем вздохнула, снимая обувь. Отец выглянул из кухни, прищурился поверх очков. — О, наша звезда пожаловала. Проходи, не стой в дверях. Она прошла в гостиную, села на диван. Дома было тепло, пахло чем-то жареным и корицей — мамина стряпня. За окном темнело, и в комнате зажгли мягкий свет. — Ну рассказывай, — мама села напротив, сложив руки на коленях. — Как съёмки? Как Мардин? Не замёрзла? Там же, говорят, ветра сильные. — Всё нормально, мам. Работаем, — Синем попыталась улыбнуться непринуждённо. Отец кивнул, но взгляд у него был серьёзный. — А с Берком что? Вы вроде всегда вместе на мероприятиях, а тут… — Папа, — Синем мягко перебила. — Не сейчас, хорошо? Я устала, давайте просто покушаем. Завтра всё расскажу. Отец и мама переглянулись, но настаивать не стали. Мама поднялась и ушла на кухню доваривать суп. Отец остался, молча поглаживая подбородок. Обед прошёл в привычном семейном ритме. Мама подкладывала добавки, отец шутил про своего начальника, который опять перепутал отчёты. Синем кивала, иногда вставляла свои комментарии, но мысли её блуждали где-то далеко. Она ловила себя на том, что улыбается в телефон — просто глядя на тёмный экран, потому что там, в этом телефоне, были его сообщения. После еды она помогла маме помыть посуду, потом вышла на балкон подышать. Стамбул шумел внизу — машины, голоса, далёкий призыв к молитве с минарета. Она стояла, опершись на перила, и чувствовала, как медленно отпускает напряжение дня. Телефон зазвонил. Гизем. — Синем, ты где? — голос сестры был бодрым, почти требовательным. — У родителей. А что? — Выходи. Давай встретимся, кофе попьём, поболтаем. Я соскучилась. Синем улыбнулась. Она и сама хотела увидеть Гизем — ту, кому можно сказать всё без страха быть осуждённой. — Куда? — Помнишь то кафе в Нишанташи, где мы сидели в прошлый раз? — Помню. Через полчаса? — Давай. — Я выезжаю. Синем быстро забежала в квартиру, чмокнула родителей в щёки, крикнула: «Я к Гизем!» — и, не дожидаясь расспросов, выскочила на лестницу.

***

Через двадцать минут она уже парковалась у знакомой улочки в Нишанташи, вышла из машины и пошла к кафе. Гизем сидела за столиком у окна, с телефоном в руках и кружкой кофе — она всегда приходила первой. Стеклянная дверь кафе звякнула колокольчиком, и Синем сразу увидела её — Гизем сидела за столиком у окна, обхватив кружку с кофе обеими руками. Тёплый свет ламп подсвечивал её уложенные волосы, серьги с маленькими камнями тихо блестели при каждом движении. Они встретились взглядами, и Гизем тут же отставила чашку, поднялась — так быстро, что чуть не опрокинула стул. — Синем! Синем уже шла к ней, раскинув руки. Они обнялись крепко, по-родному, так, как умеют только сёстры, которые выросли в одной комнате и делили на двоих одну помаду. Гизем поцеловала её в левую щёку, потом в правую, потом ещё раз в лоб, как делала в детстве, когда Синем плакала из-за разбитой коленки. — Как же я соскучилась! — выдохнула Гизем, всё ещё не отпуская её плеч. — Ты выглядишь… по-другому. — Это плохо? — Синем чуть отстранилась, улыбаясь. — Это хорошо. Живее. Давно не видела у тебя таких глаз. Они сели друг напротив друга. Кофе уже стоял на столе — для Гизем, а Синем подозвала официанта и заказала капучино с корицей. Гизем знала это и только улыбнулась. — Всё как обычно. Ничего не меняется. — А зачем менять, если и так хорошо? — Синем откинулась на спинку стула, чувствуя, как напряжение последних дней начинает понемногу отпускать здесь, в этом уютном месте, с этой женщиной, которая знала её лучше всех. — Ты давно в прилетела? — спросила Гизем, делая маленький глоток. — С утра. — И сразу к родителям? — А куда ещё? — Синем пожала плечом. — Они волнуются. Особенно после всех этих новостей. Гизем понимающе кивнула. — Видела заголовки. Мерзость полная. Как ты вообще это выдерживаешь? — Привыкла уже, — Синем усмехнулась. — Знаешь, когда тебя поливают грязью каждый день, понемногу перестаёшь обращать внимание. — Но это же враньё, Синем. Ты же сдала анализы? — Да. Всё чисто. — Слава Аллаху, — Гизем провела рукой по лицу. — Я так за тебя переживала. Мама звонила, плакала… — Знаю. Я с ней поговорю завтра нормально. Сегодня не было сил. Принесли капучино. Синем размешала пенку, сделала глоток и наконец почувствовала, что может расслабиться. Гизем не торопила. Она просто смотрела на сестру, иногда поправляла салфетку, иногда отпивала из своей кружки. Молчание между ними было тёплым, не неловким. — А как у тебя дела? — спросила Синем первой. — На работе? С Бераном? Гизем отмахнулась. — Работа — рутина. А Беран… мы расстались две недели назад. — Что?! — Синем выпрямилась. — А ты не говорила! — Ты была занята своими съёмками и скандалами. Не хотела тебя грузить. — Гизем… — Всё нормально, — сестра улыбнулась, но в этой улыбке была грусть. — Просто поняли, что идём в разные стороны. Ничего драматичного. Без тарелок и криков. — Жаль. Мне он нравился. — Мне тоже. Но… — Гизем пожала плечами. — Бывает. Синем накрыла её руку своей. — Знаешь, что я тебе скажу? Не теряй надежду. Хороший человек тебя найдёт. Может, уже ищет. Гизем усмехнулась. — Это ты сейчас как опытный эксперт по любви? Синем отвела взгляд, покраснела. — Ну… может быть. Пауза. Гизем отставила чашку и посмотрела на сестру внимательнее, по-новому. — Так. Я чувствую. Ты что-то скрываешь. — Ничего я не скрываю… — Синем, мне можно врать, но нельзя врать моей интуиции. — Гизем подалась вперёд. — У тебя кто-то появился? Синем молчала несколько секунд, потом не выдержала и улыбнулась — так, что стало всё ясно без слов. — Гизем… — Вот чёрт! — сестра хлопнула ладонью по столу. — Так и знала! Рассказывай немедленно. Кто? Где? Как? И почему я до сих пор не знаю его имени? Синем рассмеялась, прикрывая лицо руками. — Ты невыносима. — А ты ещё нет. Рассказывай давай! — Подожди, — Синем сделала глоток кофе, собираясь с мыслями. — Не так быстро. — Берк знает? — вдруг спросила Гизем, становясь серьёзнее. Синем вздохнула, поставила чашку на стол. — Знает. И это… одна из причин, почему я хотела с тобой поговорить. Гизем прищурилась. — Я слушаю. Синем глубоко вдохнула. — С Берком у нас всё кончено. Давно. Но официально мы всё ещё вместе — для прессы, для контрактов. Он не хочет отпускать. Использует это, чтобы давить на меня. И я больше не могу так. Гизем молчала, слушая внимательно. — Гизем, я встретила человека, которого люблю. По-настоящему. И он любит меня. Он развёлся. И я… я хочу быть с ним открыто. Но для этого нужно сначала разорвать эту фальшивую связь с Берком. Публично. Гизем откинулась на спинку стула, сложив руки на груди. — И что Берк? Просто так отпустит? — Нет, — Синем покачала головой. — Он будет мстить. Я знаю. Но я не боюсь. Потому что теперь у меня есть ради кого не бояться. Гизем долго смотрела на неё. Потом медленно кивнула. — Кто он, Синем? — тихо спросила она. — Назови имя. — Озан, — сказала Синем тихо, почти шёпотом. Гизем не ответила сразу. Она смотрела на сестру, переваривая информацию. Потом очень медленно, очень спокойно сказала: — Тот самый Озан, с которым ты снимаешься? С которым драка была? — Да. Тот самый. — Боже, Синем… — Гизем, только не начинай… — Я не начинаю. — Гизем подняла ладонь. — Я просто… дай мне минуту. Она отодвинулась, взяла чашку, сделала глоток — и поставила обратно. Потом посмотрела на сестру долгим, изучающим взглядом. — Ты его любишь? По-настоящему? — Больше жизни. — Он тебя? — Представить себе не можешь как. Гизем выдохнула. Медленно, протяжно. — Ну, мама упадёт в обморок. — Маму потом. Сначала ты. Гизем пододвинулась ближе, взяла руки сестры в свои. — Слушай меня. Если он хоть раз сделает тебе больно — я сама приеду в Мардин и устрою такую драку, что его бывшая драка покажется детским утренником. Ты меня поняла? Синем рассмеялась сквозь слёзы. — Поняла. — А теперь рассказывай всё с самого начала. И чтобы ничего не упустила. Как ты в него влюбилась, как он в тебя, когда поняла, что Берк уже не тот. Всё. Синем вытерла глаза, улыбнулась и начала рассказывать. Долго, с подробностями. Про сцены, которые были слишком настоящими. Про взгляды, от которых у неё подкашивались колени. Про то, как он защищал её от Бурча. Про кольцо. Про ночь, когда он прилетел к ней.Как он впервые признался ей в любви в Кападокии. Гизем слушала, не перебивая. Только иногда поджимала губы, иногда удивлённо поднимала брови — и один раз даже закрыла рот рукой, когда Синем рассказала про кольцо. — Он сделал тебе предложение? — переспросила она шёпотом. — Неофициальное. Но да. У нас взаимно. Мы решили, что сначала разберёмся со всем этим бардаком, а потом… потом посмотрим. — Ох, Синем, — Гизем покачала головой. — Ты всегда любила всё усложнять. — Не я. Само как-то получилось. — Ладно. — Гизем выпрямилась, как перед битвой. — Что тебе нужно от меня? Моральная поддержка? Совет? Или просто, чтобы кто-то сказал: «Ты всё делаешь правильно»? — И то, и другое, и третье, — Синем сжала её руки. — Просто будь рядом. Гизем накрыла её ладонь своей, улыбнулась мягко, почти нежно. — Всегда. А теперь давай-ка закажем ещё кофе и что-нибудь сладкое. У нас ещё много времени, а ты мне не всё рассказала. Например, как он целуется. Подробности, Синем, я требую подробностей! Синем засмеялась, покачала головой, но всё-таки начала рассказывать. И с каждым словом чувствовала, как камень, который так долго лежал на душе, становится легче. Потому что теперь её тайна перестала быть тайной. И кто-то, кроме неё, знал правду. Они просидели в кафе почти два часа. Кофе сменился соком, потом чаем, потом снова кофе. Гизем успела и посмеяться, и всплакнуть, и даже пригрозить, что сама позвонит Озану и устроит ему допрос, если он не приедет знакомиться в ближайшее время. Когда они наконец вышли на улицу, вечерний Стамбул уже зажигал свои огни. Гизем обняла сестру на прощание, долго держала в объятиях. — Ты справишься, — прошептала она. — И он справится. А я буду за вас болеть. Даже если весь мир будет против. Синем кивнула, уткнувшись носом в плечо сестры. И впервые за долгое время она чувствовала — не нужно больше прятаться. Потому что любовь, которую она носила в себе, теперь стала чуть более настоящей, чуть более разделённой. И это давало силы. Синем попрощалась с Гизем у входа в кафе, ещё раз обняла, поцеловала в щёку и пообещала, что они увидятся снова до её отлёта. Гизем махнула рукой вслед и скрылась в потоке вечерних прохожих, а Синем села в машину. Родители, конечно, ждали её с ужином, но Синем чувствовала — сегодня она не выдержит ещё одного допроса. Она набрала мамин номер, сказала, что устала и поедет к себе, что завтра обязательно забежит перед вылетом. Мама, как всегда, поворчала, но отпустила — с условием, что Синем не будет сидеть допоздна. Дорога до её квартиры в Бомонти заняла около получаса. Синем припарковалась, поднялась на лифте, открыла дверь. Квартира встретила её тишиной и свежестью — перед отъездом она всегда оставляла окна на проветривании, и воздух был чистым, прохладным. Ни пылинки. Синем не переносила беспорядка, и даже после нескольких недель отсутствия здесь всё стояло на своих местах — книги по корешки, подушки на диване взбиты, на кухне ни одной грязной чашки. Она скинула туфли, прошла босиком по прохладному полу, включила свет в гостиной. Налила себе воды. Села на диван, обхватив колени руками. В голове всё ещё крутились обрывки разговора с Гизем. Её слова: «Ты выглядишь… живее». И улыбка, когда она поняла, кто он. И обещание: «Я буду за вас болеть». Синем закрыла глаза и улыбнулась. Хорошо, когда есть сестра.

***

А в другой части города, в Бешикташе, Озан сидел на полу в комнате сына. Озан-Али проснулся час назад, и теперь они играли в машинки — целая трасса была разложена по всему ковру. Мальчик что-то увлечённо рассказывал, показывал, какая машинка быстрее, какая громче рычит. Озан слушал, кивал, иногда задавал вопросы — и искренне удивлялся, когда сын объяснял, почему красная машинка важнее синей. Букет заглянула в дверь, опершись плечом о косяк. — Вы будете ужинать? — Да! — закричал Озан-Али. — Папа, останься на ужин! Озан поднял взгляд на бывшую жену. Она смотрела спокойно, без ожидания в глазах. Просто констатировала факт. — Если ты не спешишь, — добавила она. Озан секунду подумал. Посмотрел на сына — в его глазах была такая надежда, что отказать было невозможно. — Останусь, — сказал он. Мальчик радостно подпрыгнул и потащил его за руку на кухню. Ужинали втроём. Странно, непривычно — но не враждебно. Букет накладывала еду, не смотрела на него лишний раз. Озан кормил сына, иногда ловил взгляд бывшей жены — и они оба отводили глаза. Между ними больше ничего не было. Только общее прошлое и общий ребёнок. И это, наверное, было правильно. После ужина Озан помыл посуду (Букет сказала: «Давай я сама», но он только махнул рукой). Озан-Али бегал вокруг, мешая, но весело. — Папа, а ты сегодня останешься? — спросил мальчик, когда тарелки были убраны. Его голос был тихим, почти испуганным. Озан выключил воду, вытер руки и присел перед ним на корточки. — Обещал же, что почитаю сказку. — Не просто почитаешь, — Озан-Али обхватил его за шею, прижался. — Ты останешься. На всю ночь. Пожалуйста, папа. Озан посмотрел на Букет. Та молчала, но в её глазах не было возражения — только какая-то усталая понятливость. — Если мама не против… — начал он. — Я не против, — быстро сказала Букет. И добавила уже тише: — Ему нужно. Озан кивнул. Погладил сына по голове. — Хорошо, маленький. Я остаюсь. Озан-Али запищал от радости, запрыгал вокруг, схватил отца за руку и потащил в комнату — показывать новую игрушку, которую ему купила Букет. Озан пошёл за ним и на ходу достал телефон. Написал Синем: «Я остаюсь у сына. Он очень просил. Прости.» Ответ пришёл почти сразу: «Не извиняйся. Будь с ним.» Он убрал телефон и вернулся к сыну. В комнате Озан-Али уже прыгал на кровати, размахивая новой машинкой. — Папа, смотри, как она едет! Озан сел рядом, принял восхищённый вид, похвалил. — А синяя быстрее? — Нет, синяя медленная, — серьёзно ответил мальчик. — Эта — самая быстрая. Озан улыбнулся, поцеловал его в макушку. — Тогда показывай, на что она способна. Они играли ещё около часа. Потом Озан уложил сына в кровать, сел рядом, открыл книжку. Озан-Али уютно устроился на подушках, прижавшись к отцу плечом. — Читай долго-долго, — прошептал он, уже начиная засыпать. Озан начал читать. Тихим, спокойным голосом. Про приключения, про далёкие страны, про героев, которые не боялись трудностей. Мальчик слушал с закрытыми глазами, иногда шевелил пальцами, как будто проверял, что отец рядом. Где-то на пятой странице дыхание Озан-Али стало ровным. Он уснул, доверчиво прижавшись щекой к отцовской руке. Озан закрыл книгу, посидел ещё немного, глядя на него. Провёл рукой по его мягким волосам. Подумал: «Ради тебя я всё это делаю. И ради неё тоже». Он осторожно вынул руку, подоткнул одеяло, поправил подушку. Задержал взгляд на лице сына — родном, беззащитном, любимом. Поцеловал его в лоб. — Спокойной ночи, мой львёнок, — прошептал он. Вышел в коридор. Букет стояла у окна в гостиной, пила чай. Обернулась. — Уснул? — Да. — Останется на месте или снова придёт к нам? Он иногда просыпается. — Я побуду с ним, — сказал Озан. — Посижу в кресле, пока он не успокоится совсем. Букет кивнула, отставила чашку.Они разошлись — она в спальню, он обратно в комнату сына. Озан сел в кресло у окна, вытянул ноги, достал телефон. Посмотрел на сообщение Синем, на часы — почти полночь. Она, наверное, уже спит. Но он всё равно написал: «Ты ещё не спишь?» Экран загорелся почти сразу. «Нет. Не могу уснуть.» «Я тоже. Смотрю на него. Спит так спокойно...» «Дети спят только тогда, когда чувствуют себя в безопасности.» «Я рад, что он чувствует это со мной.» «Ты хороший отец, Озан.» «Я учусь.» Синем долго смотрела на экран, потом пришло еще одно сообщение: «Я люблю тебя. Спи, Синем. Завтра долгий день.» «Ты тоже ложись. У тебя ночь в кресле.» «Оно мягкое. Я переживу.» «Спокойной ночи. Поцелуй его во сне.» «Обязательно. Тебя тоже поцеловал бы, но ты далеко.» «Придётся поверить на слово.» «Не надо. Я покажу завтра лично.» Она улыбнулась, положила телефон на тумбочку и перевернулась на бок. В квартире было тихо, чисто и спокойно. Она закрыла глаза и представила его в этом кресле, с телефоном в руке, смотрящего на спящего сына. И почему-то от этой картины на душе стало тепло. Озан отключил звук на телефоне, положил его на колено и откинул голову на спинку кресла. Сын спал, тихо посапывая. Комнату освещал только мягкий ночник — черепашка, которая светилась зелёным. Озан смотрел на сына и думал о том, как сложно и как правильно всё складывается. Он не знал, что будет завтра. Но знал, что сегодня он там, где должен быть. Рядом с сыном. А сердце — рядом с ней. И это было лучше, чем ничего. В комнате сына стало совсем тихо. Озан-Али уже не просто спал — он дышал ровно, глубоко, иногда переворачивался на другой бок, что-то бормотал во сне, но больше не просыпался. Ночник-черепаха разливал по комнате мягкий зелёный свет. Озан сидел в кресле, вытянув ноги, и чувствовал, как затекает шея. Он посмотрел на часы — половина первого. Телефон лежал на колене. Синем не писала больше — наверное, уснула. Но он не мог лечь, не услышав её голос. Что-то внутри не отпускало. Он осторожно поднялся, на цыпочках вышел из комнаты, притворив дверь. В коридоре горел ночник. На кухне — свет от вытяжки. Букет, судя по всему, уже спала. Он прошёл в прихожую, накинул куртку поверх рубашки, нащупал ключи и сигареты. Вышел на лестничную клетку, спустился на один пролёт вниз — там было небольшое окно и старая скамейка, на которой они с Букет когда-то сидели, когда сын не мог уснуть. Сейчас тихо, никто не ходит. Холодно, но терпимо. Он сел, достал сигарету, но не закурил — просто покрутил в пальцах. И набрал номер Синем. — Алло? — её голос был сонным, но не таким, будто её разбудили. Скорее, она просто лежала с закрытыми глазами и ждала. — Ты не спишь, — сказал он тихо. — Не уснула. Чувствовала, что позвонишь. Он усмехнулся, откинувшись на стену. — Я вышел на лестницу. Сын спит. — А ты? — А я не могу. Всё думаю о тебе. — Озан… тебе завтра рано вставать. — Знаю. Но если я не услышу твой голос, не засну. Проверено. Она тихо засмеялась. — Ты манипулятор. — С тобой — да. Только с тобой. Повисла тишина. Не тяжёлая — та самая, когда слова не нужны, потому что они оба знают: другой на том конце провода думает о том же. О чём? Просто о том, что они есть друг у друга, даже когда между ними город и ночь. — Как прошёл вечер с сестрой? — спросил он наконец. — Хорошо. Рассказала ей про тебя. И она приняла. Даже обещала не убивать. — Это прогресс. — Громадный. — Синем помолчала. — А ты? Как сын? — Сказал, что я остаюсь. Сначала я хотел уехать, но он так смотрел… ты бы видела. — Видела бы. Ты бы растаял. — Я и растаял. Теперь сплю в кресле. Шея затечёт. — У тебя там мягкое кресло? — Для сына — всё мягкое. Синем улыбнулась, хотя он не видел. — Ты хороший отец, Озан. Я говорила уже? — Говорила. Но я люблю это слышать. Он наконец закурил, сделал одну затяжку — больше для того, чтобы занять руки. — Синем. — М? — Ты знаешь, что я люблю тебя? — Знаю. И ты знаешь, что я — тебя. — Знаю. — Он выдохнул дым в открытое окно. — Просто хочу, чтобы это не было привычкой. Чтобы каждый раз, когда я говорю, ты чувствовала это заново. Синем замолчала. Надолго. Он уже подумал — может, связь оборвалась. — Я чувствую, — сказала она наконец очень тихо. — Каждый раз. Даже когда ты молчишь. Он закрыл глаза, прислонившись головой к холодной стене. — Ты даже не представляешь, как мне хочется сейчас быть рядом с тобой. — А ты не представляешь, как я хочу, чтобы ты был рядом. Но ты там, где должен быть. И это правильно. — Правильно — это когда ты в моих руках, — сказал он. — Остальное — компромиссы. — Тогда давай договариваться. Сейчас ты в кресле у сына. Завтра — в самолёте со мной. А вечером… может быть, без кресла. Он тихо рассмеялся. — Это шантаж. — Это мотивация. Он докурил, потушил сигарету о подошву ботинка, выбросил в урну на лестнице. — Мне пора возвращаться. Он может проснуться. — Иди. Я тоже постараюсь уснуть. Сладких снов, Озан. — Сладких снов, Синем. Он положил телефон, посидел ещё минуту, глядя в ночной Стамбул. Потом поднялся, бесшумно поднялся на свой этаж, открыл дверь, разулся, прошёл в комнату сына.

***

Озан-Али спал, раскинувшись на кровати, одеяло сбилось в ногах. Озан поправил его, поцеловал сына в макушку и сел в кресло. Стянул ботинки, укрылся пледом, который Букет оставила на спинке. Закрыл глаза. В комнате было тихо, пахло ребёнком и чем-то родным. Он подумал о Синем — о том, как она сейчас лежит в своей чистой, уютной квартире, может быть, тоже смотрит в потолок и думает о нём. Улыбнулся. И провалился в сон — глубокий, без снов, с чувством, что всё правильно. Не идеально. Но правильно. Озан проснулся от того, что на него упала маленькая подушка. — Папа! Ты обещал, что мы пойдём в парк! — Озан-Али стоял над ним, уже полностью одетый, в кедах и с рюкзаком за спиной. Озан открыл глаза, посмотрел на часы — восемь утра. Шея затекла, спина болела, но он улыбнулся. — В парк, говоришь? А завтрак? — Мама уже сделала бутерброды! Мы можем взять с собой! Озан сел, потянулся, хрустнув позвоночником. Из кухни пахло свежим хлебом. — Ладно, маленький. Дай мне пятнадцать минут. Он быстро умылся, переоделся в джинсы и свитер, накинул куртку. Букет стояла у плиты, пила чай, наблюдая за сборами. — Возьмите воды, — сказала она, протягивая бутылку. — И не возвращайтесь раньше обеда. — А ты? — спросил Озан. — У меня дела. Встреча с подругой. Он кивнул, взял сына за руку. — Пошли, чемпион. День в Стамбуле выдался солнечным, но не жарким — последние дни осени. Они поехали в парк на берегу Босфора. Озан-Али бегал, лазал по горкам, кормил голубей, причём каждый раз требовал, чтобы Озан фотографировал. — Папа, сними меня на качелях! — Папа, смотри, я как птица! — Папа, а ты можешь меня поймать? Озан успевал и ловить, и фотографировать, и иногда отвечать на сообщения Синем, которые приходили каждые полчаса. Синем: «Как вы?» «В парке. Он меня загонял.» «Справедливость восторжествовала.» Он убирал телефон и снова бежал за сыном. Ближе к обеду они купили мороженое и сели на скамейку у воды. Озан-Али облизывал рожок, болтал ногами и рассказывал про то, как они с мамой ходили в кино, и какой там был плохой парень. — А ты когда-нибудь был плохим парнем? — вдруг спросил мальчик. Озан замер на секунду. — Был, — честно ответил он. — Но теперь стараюсь быть хорошим. — А почему ты и мама больше не живёте вместе? Озан выдохнул. Он знал, что этот вопрос рано или поздно прийдёт, но всё равно не был готов. — Потому что иногда люди перестают понимать друг друга. Но мы оба тебя очень любим. И это не изменится никогда. Озан-Али подумал, кивнул и вернулся к мороженому. Ребёнок — он быстро переключается, когда ответ не несёт для него угрозы. Озан облегчённо выдохнул и погладил сына по голове. После парка они заехали в игровой центр, потом — в кафе, где Озан-Али съел огромный кусок пиццы и запил его айраном. Озан смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, почти болезненное. Он так редко проводил с ним целые дни без спешки, без съёмок, без мыслей о работе.

***

Синем тем временем провела день с родителями и Гизем. Мама наконец отпустила её — только после того, как пообещала, что в следующий раз приедет на неделю и никуда не сбежит. Отец целовал ее и заботливл приказал не мёрзнуть в Мардине. — Там же дуют ветра, — говорил он. — Одевайся теплее. — Обязательно, папа. Обед у родителей тянулся долго, по-воскресному неторопливо. Мама то и дело подкладывала Синем добавки, хотя та уже откровенно наелась. Отец, довольный, что вся семья в сборе, рассказывал какие-то истории из молодости, которые все знали наизусть, но слушали с улыбкой. — А помнишь, Синем, когда ты маленькая была, ты упала с велосипеда и ревела три часа, пока мы тебе мороженое не купили? — Помню, папа. Ты тогда сказал, что я самая громкая девочка в районе. — И был прав! — отец рассмеялся, откинулся на спинку стула. — А сейчас смотрю на тебя — и не узнаю. Тихая, задумчивая… Синем улыбнулась, отвела взгляд. Мама подлила чай, поставила на стол вазочку с печеньем. Гизем сидела напротив, лениво ковыряла десерт и смотрела на сестру с лёгкой тревогой — она знала, что сейчас может начаться. — Ну а что Берк? — вдруг спросил отец, намазывая варенье на хлеб. — Почему он с тобой не приехал? Вы же вроде всегда вместе… Тишина за столом стала плотной. Синем замерла с чашкой в руке. Гизем переглянулась с ней — быстрый, тревожный взгляд, который отец не заметил, но мать, кажется, уловила. — Пап, — Синем поставила чашку на стол, стараясь говорить ровно. — У Берка сейчас много работы. Мы… не всегда теперь вместе. — Как это? — отец нахмурился. — Вы же пара. На всех мероприятиях вместе, в новостях вместе… — В новостях много что пишут, — Гизем вступилась быстро, не давая Синем утонуть в вопросах. — Ты сам знаешь, папа, газеты любят приукрашивать. Отец посмотрел на неё, потом снова на Синем. — Так вы вместе или нет? Синем сделала глубокий вдох. Врать отцу не хотелось, но рассказывать всё сейчас, за обеденным столом, когда мама уже смотрит на них с подозрением — было бы самоубийством. — Папа, — она накрыла его руку своей. — Всё хорошо. Но давай не будем сейчас о Берке. Я приехала к вам, соскучилась, хочу поговорить о нас, а не о нём. Отец помолчал, почесал затылок. — Ладно, — сказал он нехотя. — Но потом расскажешь. — Обязательно, — Синем улыбнулась, чмокнула его в щёку. — Ты же у меня самый лучший папа? — Подхалимка, — буркнул он, но глаза у него уже смеялись. Мама молчала, настороженно наблюдая за дочерью. Она ничего не сказала, но Синем чувствовала — мама не отстанет так просто. Просто выберет другой момент. Они ещё какое-то время болтали о пустяках — о соседях, о дяде, который купил новую машину, о тёте, которая поехала в Ургуп и привезла оттуда ковёр. Синем слушала вполуха, кивала, иногда вставляла реплики. Но мысли её были далеко — там, где Озан гулял с сыном по парку и кормил голубей, о чём он писал ей каждые полчаса короткими сообщениями. «Сын требует, чтобы я тоже полетал на качелях. Я отказался.» «Боже Озана» «Я предусмотрительный. У меня спина не железная.» «Жалоба принята.» «Как ты?» «С родителями.» Она убрала телефон, когда мама позвала её на кухню — показать новую скатерть, которую купила на прошлой неделе. Синем смотрела на цветы и кружева, хвалила, обнимала маму, чувствуя, как та всё ещё напряжена, но пока не задаёт вопросов. Телефон завибрировал в кармане. Синем не сразу достала его — мама как раз завязывала узелок с вареньем, приговаривая, что «в Мардине такого точно нет, будешь вспоминать нас». — Спасибо, мам, — Синем улыбнулась, взяла баночку, и только тогда почувствовала вторую, более настойчивую вибрацию. Она достала телефон, посмотрела на экран. И замерла. Берк. Мама что-то говорила, но Синем уже не слышала — в ушах зашумело. Она подняла взгляд, встретилась с глазами Гизем, которая стояла в дверях кухни и, судя по выражению лица, тоже заметила, кто звонит. — Мам, я сейчас, — Синем вышла в прихожую, нажала ответ. — Синем, — голос Берка был спокойным, почти ласковым — что делало его ещё более опасным. — Ты в Стамбуле, а мне даже не сказала. Обижаешь. Синем сжала телефон крепче. — Откуда ты знаешь? — У меня есть глаза и уши, дорогая. Ты же знаешь. — Что тебе нужно, Берк? — Просто хотел услышать твой голос. Соскучился. Может, увидимся? Я недалеко. Синем закрыла глаза на секунду. — Нет. Я уезжаю вечером. — Знаю. В Мардин. С ним. Пауза. Она не ответила. — Ты думаешь, я не знаю, что вы вместе прилетели? — продолжил Берк, и в его голосе появилась та самая холодная насмешка. — Берк, не начинай. — А что мне начинать? Я просто говорю факты. — Он помолчал. — Синем, я тебя предупреждал. Ты играешь с огнём. — Это ты играешь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Я уже давно не твоя игрушка. И мы всё решили. — Нет, Синем. Это ты всё решила. А я — нет. Она почувствовала, как внутри поднимается злость, смешанная со страхом. Не за себя — за него. За Озана. — Если ты позвонил только для того, чтобы угрожать… — Я не угрожаю, — перебил он. — Я предупреждаю. Будь осторожна, Синем. И он пусть будет осторожен. Скандалы — это ещё цветочки. Линия оборвалась. Он положил трубку первым. Синем стояла, сжимая телефон в руке, чувствуя, как дрожат пальцы. В коридор вышла Гизем. — Синем? Что случилось? Кто звонил? Синем убрала телефон в карман, попыталась улыбнуться. — Ничего. Рабочий момент. — Не ври мне, — Гизем подошла ближе, взяла её за плечи. — Это Берк? Синем кивнула. — Что он сказал? — Ничего нового. Как обычно. Гизем сжала губы. — Слушай меня. Если он хоть раз… — Гизем, не надо. Я справлюсь. — Синем накрыла её руку своей. — Правда. Главное, чтобы мама не узнала. Не сейчас. — А отец? — Тем более. Гизем вздохнула, покачала головой. — Хорошо. Но ты мне потом всё расскажешь. И если понадобится — я с ним сама поговорю. Синем улыбнулась, хотя внутри всё ещё колотилось. — Ты моя спасительница. — Знаю. Пойдём, мама уже волнуется, куда мы пропали. Они вернулись на кухню. Мама раскладывала угощения по пакетам, не глядя на них, но Синем чувствовала — она всё заметила. Просто не подала виду. — Всё собрала, — сказала мама, протягивая Синем сумку с едой. — Не голодай там. — Спасибо, мамуль.

***

Звонок в дверь разорвал уютную кухонную тишину. Мама подняла голову, удивлённо взглянув на часы. — Кто это в такое время? — пробормотала она, отпивая чай. Отец, сидевший в гостиной перед телевизором, уже поднялся и пошёл открывать. Синем и Гизем переглянулись. Гизем, первая почувствовав неладное, чуть сдвинула брови. — Кого ещё принесло… — сказала она, выглядывая в коридор. Синем осталась на месте. Её сердце забилось быстрее — не от радости, а от странного предчувствия. Она ещё не знала, кто там, но тело уже напряглось. Из прихожей послышался голос отца — добродушный, удивлённый: — О, Берк! Сынок, какими судьбами? А мы тебя не ждали. Синем замерла. Гизем резко обернулась к ней, глаза расширились. — Он что, с ума сошёл? — прошипела Гизем шёпотом. — Ты ему сказала, где мы? — Нет, — так же тихо ответила Синем, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Я ничего не говорила. Берк уже вошёл в коридор. Через секунду его фигура появилась в дверях кухни — улыбающийся, свежий, в дорогом пальто, с небольшим пакетом в руках. — Добрый вечер всем! — сказал он бодро, окидывая кухню взглядом. — Мама, папа, Гизем — привет! А вот и моя любимая. Он посмотрел на Синем, и в его глазах мелькнуло что-то холодное, несмотря на улыбку. Мама, ничего не подозревая, всплеснула руками: — Берк, сынок, проходи! Мы как раз чай пили. Вот сюрприз! Она засуетилась, полезла за новой кружкой. Отец хлопнул Берка по плечу, довольно улыбаясь. — Молодец, что заехал. А то Синем всё о тебе не рассказывает — работа, работа… А ты вон какой гость. Берк поставил пакет на стол. — Это вам, мама, — сказал он мягко. — Конфеты, которые вы любите, и папе — кофе. — Ах, спасибо, — растерянно улыбнулась мама, явно польщённая. Синем сидела, не двигаясь, сжав пальцы под столом. Гизем тоже молчала, с вызовом глядя на Берка. Тот сделал вид, что не замечает напряжения, подошёл к Синем, наклонился и поцеловал её в щёку — на публику, так, чтобы родители видели. — Скучал, — сказал он ей почти шёпотом, но так, чтобы никто не услышал. Она почувствовала запах его одеколона — резкий, чужой. — Давно ты в Стамбуле? — спросил отец, садясь на своё место. — Пару недель, папа. Узнал, что Синем здесь, решил заехать, — Берк сел на свободный стул, оказавшийся рядом с ней. — Думал, мы вместе поужинаем, но вы, похоже, уже закончили. — Да мы только что поели, — сказала мама. — Садись, чай пей. Сейчас принесу. Она поставила перед ним кружку. Берк снял пальто, положил его на спинку, сел удобнее. Его взгляд скользнул по Синем — изучающий, почти насмешливый. — Ты сегодня к себе поедешь? — спросил он громко, чтобы все слышали. — Я могу тебя проводить, если хочешь. Погуляем, поговорим. Синем наконец подняла на него глаза. Взгляд её был холодным, но она взяла себя в руки. — Не стоит, Берк. Я устала и завтра рано вставать. — Ну как хочешь, — он пожал плечами, отпил чай. — Может, завтра встретимся? Ты же не улетаешь до вечера? — Улетаю. Вечером. — Ах да, Мардин. Работа, — он чуть усмехнулся. — Вечно ты в работе. А я вот приехал в Стамбул по делам, думал, хоть выходные вместе проведём. Гизем не выдержала: — Берк, ты бы предупреждал, когда приезжаешь. А то так врываешься — неудобно. — Гизем, не груби, — мягко осадила её мама. — Берк свой человек. — Свой-то свой, но… — Гизем замолчала под взглядом отца. Отец, казалось, ничего не замечал — он пил чай, довольно улыбаясь, и иногда посматривал на Берка с одобрением. Синем поняла — он всё ещё считает Берка своим будущим зятем. И эта мысль давила. Берк продолжил лёгкий разговор, спрашивал про здоровье, про то, как дела в доме. Мама отвечала охотно, подкладывала ему печенье. Отец тоже вступил, рассказывал про свою последнюю рыбалку. Берк внимал, смеялся в нужных местах, выглядел идеальным — и это бесило Синем больше всего. Она чувствовала, как Гизем под столом сжала её руку. Синем сжала в ответ. Держалась. — Синем, ты что-то молчишь, — заметил наконец отец. — Ты рада, что Берк пришёл? — Конечно, папа, — произнесла она ровно, глядя на Берка. — Очень рада. Берк улыбнулся — той самой улыбкой, которая означала: «Я выигрываю. Пока». Но она знала правду. И Гизем знала. И Берк знал, что они знают. А родители пока оставались в счастливом неведении. — Может, включим телевизор? — предложил Берк. — Сегодня матч. Отец оживился, мама ушла убирать посуду. Гизем осталась сидеть, наблюдая за Берком как коршун. Синем молчала, считая минуты до того момента, когда можно будет уйти. И думая, как сказать правду отцу. Не сейчас. Но скоро. Очень скоро. Синем сделала вид, что телефон зазвонил во второй раз — она сама нажала на громкость, когда в кармане завибрировало сообщение от Озана «Ты как?». Она посмотрела на экран, извинилась перед родителями и Берком. — Работа, — сказала она, вставая. — Извините, мне нужно ответить. Выйдя в прихожую, она накинула куртку и выскользнула за дверь, на лестничную клетку. Там, прижав телефон к уху, выдохнула. — Алло. — Привет, — голос Озана был тёплым, чуть усталым, но радостным. — Я только что уложил сына. Он уснул сразу, даже сказку не дочитал. Загонял меня сегодня. Синем улыбнулась, прислонившись к стене. — Бедный папа. Совсем не жалеет тебя. — Ты как там, с родителями? — Всё хорошо… — она замолчала на секунду, и Озан это уловил. — Синем? Что-то случилось? — Берк пришёл. Озан замолчал. В трубке повисла тяжёлая тишина. — Что значит — пришёл? — его голос стал ниже, тише, опаснее. — Он просто появился. С подарками, улыбками. Родители рады, отец хлопает его по плечу. Гизем злится, я… я вышла. — Он знал, что ты там? — Наверное. Он сказал, что услышал, что я в Стамбуле. У него везде свои люди. Озан резко выдохнул. — И что он делает? Просто сидит и улыбается? — Да. Играет хорошего парня. Мама уже печенье ему подкладывает. — Синем… — его голос дрогнул от сдерживаемой злости. — Какого чёрта он туда припёрся? Ты ему сказала, что всё кончено? Ты сказала родителям? — Нет! — она почувствовала, как у неё начинает колотиться сердце. — Не сейчас. Не так. Ты же знаешь, отец… — Знаю, — перебил он резко. — Знаю, что ты боишься. Но Синем, он там, с твоей семьёй, играет роль твоего мужчины. А я сижу здесь и ничего не могу сделать. — Озан, пожалуйста… — Не «пожалуйста». Я не хочу, чтобы он к тебе прикасался. Я не хочу, чтобы он даже смотрел на тебя. И если он… — Остановись, — тихо, но твёрдо сказала она. — Ничего не происходит. Я вышла. Я говорю с тобой. Родители ничего не знают. Берк уйдёт через час, я уеду к себе, потом в аэропорт. Всё. Он молчал. Она слышала его дыхание — тяжёлое, обиженное, но уже не такое резкое. — Я не хотел кричать, — сказал он наконец. — Прости. Но меня выводит то, что он может вот так врываться в твою жизнь и притворяться, будто имеет на тебя право. — Он не имеет права. Ты имеешь. А он — никто. — Скажи это отцу. Синем закрыла глаза, прислонилась затылком к стене. — Скажу. Когда придёт время. — Оно пришло, Синем. — Он помолчал. — Я не хочу тебя терять. И я не хочу, чтобы он думал, что может тебя вернуть. — Он не вернёт. Я здесь, с тобой. Даже когда далеко. Он глубоко вздохнул, и его голос стал мягче. — Прости. Я не должен был срываться. Просто… ревность. Глупая, дурацкая ревность. — Не глупая. Я бы тоже ревновала. Он усмехнулся. — Букет даже близко не подпускаю. — Поэтому я тебя и люблю. Повисла пауза. Потом он сказал: — Когда ты уезжаешь к себе? — Скоро. Ещё немного посижу, чтобы не вызывать подозрений, и уеду. — Позвони мне, как сядешь в машину. И не оставляй телефон надолго. Я волнуюсь. — Хорошо. — Синем… — Да? — Я люблю тебя. — Я тебя тоже. Очень. — Иди. А то родители забеспокоятся. — Иди ты. Отдыхай. До вечера. — До вечера. Она сбросила звонок, постояла ещё секунду, прижимая телефон к груди. Улыбнулась своим мыслям, потом набрала в грудь воздуха и вернулась в квартиру — к родителям, к Гизем, к Берку, который сидел на её месте и пил чай, как ни в чём не бывало. — Всё в порядке? — спросила мама, когда Синем села за стол. — Да, рабочие моменты, — ответила она, избегая взгляда Берка. Но тот смотрел на неё — внимательно, изучающе, с лёгкой усмешкой. И Синем знала: он догадался, кто звонил. И это только разжигало в нём желание не отпускать. Синем вернулась за стол и села на своё место — так, чтобы между ней и Берком оставалось чуть больше пространства, чем раньше. Он заметил это сразу, но ничего не сказал. Только отодвинул свою чашку и наклонился чуть ближе к ней. — Ты не дождалась моего подарка, — сказал он вполголоса, протягивая маленькую коробочку, которую до этого держал в кармане пальто. — Здесь серёжки. Я видел, ты на них смотрела в витрине. Синем посмотрела на коробочку, потом на него. — Берк, не надо. — Возьми. Это просто подарок. Не обязательно носить. — Спасибо, но я не могу. Мама, наблюдавшая за ними, улыбнулась: — Берк, ты всегда знаешь, как порадовать. Синем, ты чего такая холодная? Парень старается. Гизем, сидевшая напротив, сжала губы, чтобы ничего не сказать. Синем взяла себя в руки, улыбнулась маме и мягко отодвинула коробочку в сторону Берка. — Правда, не надо. У меня уже есть серёжки, и я их очень люблю. Не хочу менять. Берк убрал коробку, но его улыбка стала жёстче. Он наклонился к ней ещё ближе, почти касаясь плечом. — Может, выйдем, поговорим? — прошептал он. — Без чужих ушей. — Не о чем нам говорить, Берк, — так же тихо ответила она. Он не отставал. Протянул руку и попытался обнять её за плечи — по-свойски, по- домашнему, как это делали тысячи раз, когда их отношения были настоящими. Синем резко отстранилась. Движение вышло слишком заметным — мама перестала убирать посуду и посмотрела на них. Отец тоже приподнял взгляд от экрана телефона. — Синем, ты чего? — спросил отец нахмурившись. — Ничего, папа. Просто… устала. И не люблю, когда меня трогают, когда я устала. Берк убрал руку, но взгляд его стал холодным, почти злым. Гизем, наблюдавшая за этим, резко поднялась. — Мам, пап, я, наверное, пойду. Завтра рано вставать. — Оставайся ещё, — сказала мама, но Гизем уже взяла сумку. — Не могу. Синем, ты со мной? Синем тоже поднялась. — Да. Мне тоже пора. — Как? — мама растерялась. — Мы и не поговорили толком. — Мамуль, у меня самолет скоро, — Синем обняла мать, поцеловала её. — Я вам позвоню. Отец поднялся, обнял обеих дочерей. Берк тоже встал, пытаясь сохранить лицо. — Я провожу тебя, — сказал он Синем. — Не нужно. Гизем меня проводит. Она взяла сестру под руку и пошла к выходу, даже не оглянувшись. Берк остался в гостиной, смотря ей вслед. В его глазах горела злость, но он её сдерживал — при родителях. — Молодые люди, какие-то странные сегодня, — пробормотал отец, не понимая. Берк быстро взял себя в руки, снова улыбнулся. — Устали оба. График съёмок тяжёлый. Я сам когда на работе — сам не свой.

***

На лестнице Синем и Гизем молча спускались вниз. Только на первом этаже Гизем остановилась и посмотрела на сестру: — Ты как? — Жива. — Он бесит меня. Если бы не мама с папой, я бы ему такое сказала… — Не надо. Сама справлюсь. Гизем обняла её. — Тогда езжай. Отдохни. И позвони ему. Он, наверное, с ума сходит. Синем и Гизем уже дошли до выхода из подъезда, когда за спиной раздался топот — быстрый, резкий, почти агрессивный. Дверь в подъезд с грохотом распахнулась, и на улицу выскочил Берк. Пальто было накинуто на плечи, лицо раскраснелось — то ли от спешки, то ли от сдерживаемой ярости. — Синем! — крикнул он, и в его голосе не осталось и следа той сладкой вежливости, которую он демонстрировал за столом. Гизем сразу шагнула вперёд, закрывая сестру собой. — Берк, успокойся. Ты чего устроил цирк? Он не обратил на неё внимания. Смотрел только на Синем, которая стояла чуть позади, с ключами от машины в руке. — Ты думаешь, я не понял, кто тебе звонил? — процедил он. — Он, да? Твой… как его… Озан? Синем молчала, но её пальцы сжались вокруг ключей. — Берк, не надо, — тихо сказала она. — Не надо?! — он сделал шаг вперёд, Гизем подняла руку, останавливая его. — Ты меня игнорируешь, отстраняешься при родителях, а ему звонишь тайком в коридоре? Ты меня позоришь, Синем! — Тебя никто не позорит, — голос Синем стал твёрже. — Ты сам себя позоришь, когда ведёшь себя так. — Ах, я себя позорю? — он нервно усмехнулся. — Кто из нас — официальная пара? Кто появляется с тобой на мероприятиях? Кто ради тебя… — он запнулся, сжал кулаки. Гизем не успела отреагировать — всё произошло слишком быстро. Берк рванул вперёд, схватил Синем за запястье так, что она охнула от боли, и потащил её к её же машине. — Пусти! — крикнула Синем, пытаясь вырваться, но он не слушал. Гизем бросилась следом, вцепилась Берку в плечо: — Ты с ума сошёл?! Отпусти её! Я сейчас полицию вызову! — Заткнись, — рявкнул Берк, открывая заднюю дверь. — Мы просто поговорим. — Ничего вы не будете говорить! Синем, не садись! Но Берк уже затолкнул её внутрь, захлопнул дверь и заблокировал её. — Берк, ты псих! — крикнула Гизем, пытаясь открыть дверь снаружи. — Открой сейчас же! Он обошёл машину, сел за руль и завёл двигатель. Синем сжалась на заднем сиденье, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Берк, пожалуйста. — тихо сказала она. — А ты не делай из меня дурака при всей твоей семье. Машина рванула с места. Гизем осталась на тротуаре, с телефоном в руке. Она не думала — просто нажала на звонок Озану. Трубку подняли после первого гудка. — Синем? — голос Озана был напряжённым, он ждал её звонка. — Озан! — Гизем почти кричала. — Это Гизем! Берк увез её! Он посадил её в машину и уехал! Я не знаю куда! — Что?! — рёв в трубке был таким, что Гизем отшатнулась. — Куда они поехали? — Не знаю! Синем сзади, он за рулём! Озан, он псих, он… — Я понял. Скинь мне геолокацию. Сейчас же. — Я не знаю, куда они… — Скинь место, где вы были! Я приеду! Она быстро отправила адрес родительского дома. Озан даже не попрощался — бросил трубку.

***

А в это время в машине Берк вёл молча, сжимая руль так, что костяшки побелели. Синем сидела сзади, глядя в окно, и пыталась успокоиться. — Куда мы едем? Он не ответил. — Берк. — Увидишь.

***

Машина резко затормозила у пустой набережной. В этом районе Стамбула — ни души, только холодный ветер с воды, редкие фонари и тёмная гладь Босфора. Берк заглушил двигатель, вышел и распахнул заднюю дверь. — Выходи. Синем вышла медленно, стараясь не показывать страха. Внутри всё дрожало, но она держала спину прямой. — Что ты хочешь, Берк? — спросила она ровно. Он встал напротив, лицо его освещалось только дальним фонарём. В глазах — смесь боли и злости. — Я хочу понять, как ты могла так со мной поступить. — Берк, я тебе сто раз говорила, — голос Синем был усталым, но твёрдым. — Всё кончено. Между нами ничего нет уже очень давно. Ты не слушаешь меня. — Ах, не слушаю? — он усмехнулся нервно. — А ты меня слушала, когда я просил не позорить меня на людях? Ты меня выставила дураком на церемонии, вечно отворачивалась, не брала за руку… — Я не хотела быть на той церемонии! — Синем повысила голос. — Ты меня заставил. Сказал, что иначе скандал, контракты, пресса. Я не хотела туда идти с тобой. Никуда с тобой не хотела! И я тебе говорила это сто раз. Ты не слушал. Ты никогда не слушал. — То есть ты меня использовала? — прошипел он. — Нет, ты использовал меня. Всё это время. Мой образ, моё имя, мои контракты. Ты хотел быть рядом со мной только для того, чтобы кормиться от моей популярности. А я тебя даже не люблю. Ты это знаешь. Я сказала тебе это ещё два месяц назад. Ты не захотел отпускать. Потому что тебе нужна была не я, а моя витрина. Берк побледнел. Злость смешалась с растерянностью.Он шагнул к ней, схватил за плечи, встряхнул. — Ты моя! Понимаешь? Никто не смеет тебя у меня забирать! — Отпусти, больно! Хватка на секунду ослабла, но он не убрал руки. За спиной раздались шаги — Гизем подбежала, задыхаясь. — Берк, отпусти её, псих! Он обернулся, но не отпустил Синем. В этот момент из-за поворота вылетела машина Озана. Фары ослепили, Берк зажмурился, ослабил хватку. Синем вырвалась, отступила на шаг. Озан вышел из машины, даже не заглушив двигатель. Подошёл быстро, кулаки сжаты, глаза горят. — Отойди от неё. — Или что? — Берк усмехнулся, но в голосе уже не было уверенности. — Или я сам тебя оттащу. Берк шагнул к Озану, но тот не двинулся. Они стояли в нескольких сантиметрах друг от друга, воздух между ними накалился. — Ты думаешь, ты особенный? — сказал Берк, не сводя глаз. — Ты тоже её когда-нибудь разлюбишь. Или она тебя. — От судьбы не убежишь, — спокойно ответил Озан. — Но я хотя бы не тащу её силой туда, куда она не хочет. Эти слова ударили Берка больнее, чем любой кулак. Он дёрнулся, но сдержался. Не при Гизем, не при Синем. Но злость уже закипела. — Ты вообще кто такой, чтобы учить меня?! — прошипел он, делая шаг вперёд. — Ты развёлся, потерял семью, а теперь лезешь в чужую жизнь? — В мою жизнь, — поправила Синем, стоя в стороне. — Ты лезешь в мою жизнь, Берк. И я тебя прошу уже в сотый раз: отстань. Берк не смотрел на неё. Он смотрел только на Озана, как будто тот был источником всех его проблем. — Ты думаешь, она будет с тобой долго? — усмехнулся Берк. — Она использует тебя, как и всех. Как только съёмки закончатся, она найдёт кого-то повыше. — Заткнись, — тихо сказал Озан. — Ты не знаешь её. — А ты знаешь? Вы вместе всего ничего. А я… я знаю её годы. Она умеет быть разной. Ты просто не видел её настоящей. — Берк, хватит! — крикнула Синем, делая шаг вперёд. — Не смей говорить обо мне так, будто я вещь! Берк резко повернулся к ней, и в этот момент Озан схватил его за ворот пальто, развернул обратно и прижал к капоту своей машины. — Ты ничего не понял, да? — прорычал Озан, нависая над ним. — Она не твоя. Никогда не была твоей. Ты сам придумал себе историю, в которой ты главный герой. А ты просто человек, который не умеет проигрывать. Берк дёрнулся, пытаясь освободиться, но Озан держал крепко. — Отпусти, ублюдок! — Отпущу, когда ты скажешь, что больше не подойдёшь к ней. — Да пошёл ты! — Берк оттолкнул его, сделал шаг назад, но в его глазах горело не только унижение — там было что-то животное, желание разорвать. Он резко развернулся, замахнулся — и ударил первым. Кулак пришёлся Озану в скулу, тот покачнулся, но устоял. Сплюнул кровь с разбитой губы. — Ну давай, — тихо сказал Озан, не отводя взгляда. — Давай, покажи, кто ты есть на самом деле. Берк зарычал и бросился на него. Удары посыпались один за другим — грязно, без правил, как в уличной драке. Берк бил куда попало — в лицо, в корпус, не гнушался локтями, пытался задеть ногой. Озан уходил, блокировал, но пропускал. Лицо уже в крови, дыхание сбилось. Но он не падал. Синем крикнула: — Остановитесь! — но Гизем схватила её за руку, оттащила в сторону. — Не лезь! Озан поймал руку Берка в воздухе, резко вывернул, заставил согнуться от боли. Удар коленом в корпус — Берк выдохнул, согнулся, но тут же выпрямился с рыком. Он вцепился Озану в куртку, рванул на себя, ударил головой в переносицу. Кровь брызнула. Озан пошатнулся, но не упал. Схватил Берка за горло, сжал, прижал спиной к машине. Другой рукой — удар в челюсть. Ещё. Ещё. Берк обмяк, но Озан не останавливался. Он бил — размеренно, сильно, с какой-то пугающей жестокостью, как будто выбивал из него всё — все унижения, все угрозы, всю грязь. — Ты понял?! — рычал Озан между ударами. — Не смей. К ней. Приближаться. Никогда! Берк упал на колени, закрывая лицо руками, но Озан подхватил его за ворот, поставил на ноги и снова припечатал к капоту. — Ты меня слышишь?! — Слышу… — прохрипел Берк, с губ капала кровь. Озан замер, тяжело дыша. Кулаки всё ещё были сжаты, но он медленно их разжал. Отступил на шаг. Берк сполз на землю, прислонился к колесу. — Исчезни, — сказал Озан. — Пока я не передумал. Берк, шатаясь, поднялся, утирая разбитое лицо. Посмотрел на Синем — та смотрела на него с таким презрением, что ему стало хуже, чем от ударов. — Ещё встретимся… — прошептал он. — Даю слово, — сказал Озан. — Что если ты ещё раз появишься в её жизни, я не остановлюсь. Я убью тебя. Берк понял. По глазам понял, что это не угроза. Обещание. Он сел в машину и уехал, оставляя за собой запах бензина, крови и проигрыша. Синем подбежала к Озану. Он стоял, тяжело дыша, лицо разбито, но не сломлен. — Озан, — прошептала она, касаясь его разбитых костяшек. — Озан… ты весь в крови. — Пустяки.— ответил он, прижимая её к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь.Гизем стояла в стороне, сжимая в руках телефон и сумку Синем, которую успела подхватить, когда та выбежала из машины. Она смотрела на Озана — разбитого, в крови, но стоящего прямо — и понимала, почему сестра выбрала именно его. Синем дрожащими руками расстегнула молнию на сумке, достала пачку влажных салфеток. Её пальцы плохо слушались, но она аккуратно, почти невесомо, прижала салфетку к его разбитой губе. — Сиди тихо, — прошептала она, хотя он и так не двигался. Он смотрел на неё сверху вниз. Тяжело дышал, но в глазах уже не было злости — только усталость и облегчение. — Я же просил не вытирать меня на людях, — хрипло пошутил он. — Замолчи, — ответила она, вытирая кровь с его скулы. — Ты весь в синяках. И в крови. И это я виновата. — Нет, — он накрыл её руку своей. — Это он виноват. Не ты. Она подняла на него глаза — покрасневшие, полные слёз, которые она сдерживала.Она не выдержала, всхлипнула и снова прижалась к нему, боясь, что он сейчас упадёт. Он не упал. Обнял её здоровой рукой (вторая всё ещё болела), прижал к себе крепко, чувствуя, как она дрожит. — Тише, — прошептал он ей в волосы. — Всё кончено. Он уехал. Я здесь. Гизем сделала шаг вперёд, кашлянула. — Озан, я... может, тебе нужна помощь? Вызвать скорую? Он поднял голову, посмотрел на неё. Взгляд стал чуть мягче. — Ты — Гизем? — спросил он, хотя знал. — Да. Он чуть отстранился от Синем, но не отпустил её. Провёл здоровой рукой по лицу, стирая кровь. — Прости, что мы знакомимся при таких обстоятельствах. — Голос его был хриплым, но спокойным. — Я планировал познакомиться по другому, с нормальным лицом. Гизем моргнула, потом неожиданно улыбнулась. — Ты всегда так дерёшься при первой встрече с родственниками? — Если они угрожают твоей сестре — да. Она посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на Синем, которая уже вытирала слёзы и улыбалась сквозь них. Гизем подошла ближе, взяла у Синем салфетки и сама приложила к его рассечённой брови. — Синем, ты плохо вытираешь. Хватит реветь, помоги лучше. Синем шмыгнула носом, взяла себя в руки и снова взялась за обработку ран. Озан стоял, терпел и смотрел на них обеих — на двух женщин, которые заботились о нём. И чувствовал, что, может быть, он всё-таки заслужил эту семью. Даже после такой драки. Озан постоял ещё немного, чувствуя, как холодный ветер с Босфора начинает пробирать сквозь рубашку. Синем закончила вытирать кровь — насколько это было возможно . Гизем отошла в сторону, давая им пространство. — Нам нужно ехать, — сказал Озан, стараясь держаться ровно, хотя каждое движение отзывалось болью. — Твои вещи у тебя? В машине? Синем кивнула, вытирая последние разводы крови с его щеки. — Да. Я всё взяла перед выездом к родителям. — Тогда поехали в аэропорт. Иначе опоздаем. — А как же твоё лицо? — спросила Синем, касаясь его разбитой скулы. — Ты не можешь так появиться на регистрации. — Прикроем, — усмехнулся он. —Или сделаем вид, что упал с лестницы. Гизем, стоявшая в стороне, покачала головой. — Вы оба ненормальные. Ладно, я поеду на своей. — Она кивнула в сторону своей машины, припаркованной неподалёку. — Вы добирайтесь нормально, без драк по дороге. Озан сделал шаг к ней — медленно, чтобы не напугать. Протянул руку. — Гизем, — сказал он серьёзно, несмотря на разбитое лицо. — Рад познакомиться. Жаль, что не при других обстоятельствах. Но я надеюсь, мы ещё увидимся. Гизем посмотрела на его руку, потом на его лицо — избитое, но честное. Протянула свою, пожала крепко. — Я тоже рада, Озан. Присматривай за ней. Если что — ты знаешь, где меня найти. — Обязательно. Гизем перевела взгляд на Синем. Та стояла рядом с Озаном — уставшая, заплаканная, но уже спокойная. Гизем подошла, обняла сестру, поцеловала в щёку. — Ты как? — Теперь хорошо, — прошептала Синем. — Звони, как прилетите. И берегите друг друга. — Спасибо, милая. Они разомкнули объятия. Гизем махнула рукой, села в свою машину и уехала первой, оставляя их на пустой набережной вдвоём. Озан взял Синем за руку. — Поехали. Она кивнула. Они сели в машину — Озан за руль, Синем рядом. — Может, я поведу? — спросила она, глядя на его разбитые костяшки. — Я в порядке, — ответил он, заводя двигатель. — Честно. Она не стала спорить. Просто положила ладонь на его руку, и они поехали в аэропорт — через ночной Стамбул, оставляя позади боль, страх и этого человека.

***

Час спустя они зарегистрировались на рейс. Озан поднял воротник, натянул темные очки — выглядело это комично, учитывая разбитое лицо, но сотрудница на стойке только устало улыбнулась и пожелала хорошего полёта. В самолёте они сели рядом, как всегда. Синем взяла его здоровую руку в свою, переплела пальцы. — Ты в порядке? — спросила она. — Теперь да, — ответил он, глядя на неё. — Обещай мне, что больше не будешь драться. — Не могу обещать, — честно сказал он. — Но постараюсь. Она улыбнулась, прижалась к его плечу. Самолёт взлетел. Стамбул оставался внизу, под облаками. Впереди был Мардин. И тишина, в которой они могли наконец отдохнуть друг от друга и от всего мира. В салоне самолёта было тихо и почти темно. Большинство пассажиров дремали, укрывшись пледами, стюардессы погасили основной свет, оставив только мягкое свечение вдоль прохода. За иллюминатором — чернота и редкие огни пролетающих внизу городов. Синем не спала. Она смотрела на Озана, чья голова тяжело опустилась на спинку кресла, дыхание стало ровнее, но не спокойным — даже во сне он хмурился, сжимал её руку, будто боялся, что она исчезнет. За иллюминатором было чёрное небо. Ни звёзд, ни огней — только глубокая темнота, в которой самолёт летел сквозь ночь. Где-то далеко внизу остался Стамбул. И Берк. И вся эта грязь, которую они оставили там, на пустой набережной. Синем осторожно, боясь разбудить, провела пальцами по его лицу. По разбитой скуле, по запёкшейся ранке над бровью, по рассечённой губе, которую она уже обработала в машине, но она всё равно выглядела болезненно. — Дурак, — прошептала она одними губами. — Мой дурак. Она наклонилась и поцеловала его в уголок губ — мягко, почти невесомо, чтобы не причинить боль. Потом — в скулу. Потом — в бровь, туда, где пластырь скрывал порез. Он чуть пошевелился, но не проснулся. Только крепче сжал её пальцы. Синем улыбнулась, прижалась щекой к его плечу и закрыла глаза. Она не спала — просто чувствовала его дыхание, тепло его руки, его присутствие. Где-то в конце салона стюардесса тихо переговаривалась с коллегой. Пассажиры спали. Мир за бортом самолёта не существовал. Был только он и она. И ночной перелёт, который казался вечностью. — Я люблю тебя, — прошептала она так тихо, что даже он, если бы не спал, вряд ли услышал. Но она знала — он знает. Он вздохнул во сне глубже, придвинулся ближе, и Синем почувствовала, как его рука обнимает её за плечи — даже во сне он хотел быть рядом. Она уткнулась носом в его шею, вдохнула знакомый запах — его одеколон, смешанный с запахом крови и металла. Грязный, чужой, не его. Но внутри, глубоко, пахло только им.

***

Самолёт шёл на снижение. Где-то внизу уже виднелись редкие огни Мардина. Синем не хотела, чтобы этот полёт заканчивался. Но знала — то, что ждёт их на земле, будет лучше. Потому что они будут вместе. Самолёт мягко коснулся взлётной полосы, и Синем почувствовала, как Озан вздрогнул от толчка, просыпаясь. Он открыл глаза — мутные, сонные, но сразу нашедшие её. — Прилетели, — тихо сказала она, убирая прядь волос с его лба. Он поморщился, когда её пальцы задели ссадину. — Больно? — Терпимо. Он сел ровнее, провёл здоровой рукой по лицу, прогоняя остатки сна. Синем смотрела на него — на спутанные волосы, на следы от пластыря, на усталость, которая всё ещё читалась в каждой черте. — Ты всю дорогу не спала? — спросил он хрипло. — Смотрела на тебя. — Ммм..И что увидела? — Красивого, — она улыбнулась. — Даже с разбитым лицом. Он слабо усмехнулся, взял её за руку. Самолёт зарулил к терминалу. Пассажиры начали вставать, доставать сумки, но они не спешили. Сидели, сцепив пальцы, пока салон почти не опустел. — Нас ждёт гостиница, — сказал Озан. — И кровать. Настоящая. — Или сначала душ? — уточнила Синем, глядя на его немного окровавленную рубашку. — Душ. Потом кровать. Потом — всё остальное. Она рассмеялась — тихо, устало, но счастливо. — По рукам.

***

Они вышли из самолёта. Ночной Мардин встретил их сухим, прохладным ветром, запахом пыли и камня. Небо было чистым, звёзды — крупными, как будто город специально расстелил перед ними ковёр из света и тишины. Он обнял её за плечи — здоровой рукой, второй, разбитой, просто держал её сумку. И они пошли к выходу, не спеша, потому что теперь им никто не мешал. Ни Берк. Ни пресса. Ни прошлое. Только они. И это спокойное, звёздное утро, которое начиналось не с солнца, а с облегчения. В такси он опять заснул, уронив голову ей на плечо. Синем смотрела в окно на тёмные улицы Мардина и думала о том, как странно устроена жизнь — она привезла их в этот город снова, чтобы они наконец перестали убегать. Такси отъехало от аэропорта, и ночной Мардин поплыл за окном — редкие фонари, низкие дома, тишина, которую не нарушал даже двигатель. Озан сидел, откинувшись на сиденье, но сон уже не шёл. Он просто смотрел на неё. Синем чувствовала его взгляд — тяжёлый, тёплый, неотрывный. Повернула голову, встретилась с ним глазами. — Ты чего? — Смотрю. — На что? — На тебя. Не могу насмотреться. Она улыбнулась, хотела что-то ответить, но он уже потянулся к ней — осторожно, потому что разбитая губа всё ещё болела, но настойчиво. Поцеловал её в уголок губ, потом в щёку, потом в шею, туда, где бился пульс. — Озан, водитель же… — прошептала она, но не отстранилась. — Ему всё равно, — пробормотал он, не отрываясь от её кожи. — Он нас не видит. — Видит в зеркало. — И правильно делает. Пусть знает, какая женщина мне досталась. Она тихо рассмеялась, но смех тут же замер, потому что он поцеловал её по-настоящему — глубоко, жадно, забыв про боль, про усталость, про всё. Синем ответила, запустив пальцы в его волосы, и мир за окном перестал существовать. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. Он прижался лбом к её лбу. — Я тебя люблю, — сказал он хрипло. — Ты знаешь? — Знаю. — Она провела большим пальцем по его щеке, осторожно обходя синяк. — Я тебя тоже. — Невыносимо. — Что? — Любить тебя так. Это невыносимо. Хорошо. Она поцеловала его в кончик носа. — Терпи. Я никуда не ухожу. Он улыбнулся — той улыбкой, которая появлялась только для неё. Усталой, счастливой, беззащитной.

***

Такси остановилось у гостиницы. Было уже за полночь, почти утро. Озан расплатился, вышел, помог Синем выйти. Взял сумки, они зашли в холл — никого, только сонный портье кивнул им, даже не подняв головы. Они вошли в номер. Тишина, полумрак, только свет из окна падал на край кровати. Синем опустила сумку у двери, не включая свет, и повернулась к нему. — Я пойду в душ, — сказала она тихо. — Смыть всё это. Озан стоял у стены. Не отвечая, он поднял руки к вороту рубашки. И замер. Синем смотрела, как его пальцы — разбитые, в ссадинах — медленно, очень медленно берутся за верхнюю пуговицу. Он расстегнул её не торопясь, словно у них была вечность. Потом следующую. И ещё одну. Он не отводил от неё взгляда. В полумраке комнаты его глаза блестели — усталые, но живые, с той самой опасной искрой. — Ты специально? — спросила она шёпотом. Он расстегнул четвёртую пуговицу. Рубашка распахнулась, открывая грудь — там тоже были следы вчерашней драки: синяки, царапины. Синем сжала пальцы, чтобы не подойти. Пятая пуговица. Шестая. Он не спешил. Каждое движение было почти медитативным, как будто он раздевался не для неё, а для себя — чтобы показать, что он здесь, что он живой, что боль не сломала его. — А там найдётся место для меня? — спросил он хрипло, кивнув в сторону ванной. Синем усмехнулась, хотя внутри всё дрожало. — А ты проверь. Он скинул рубашку на пол — она упала тихо, почти беззвучно. Шагнул к ней. Она не отступила. Он подхватил её за бёдра, приподнял, и она обхватила его за шею, чувствуя под ладонями его горячую кожу. — Держись, — прошептал он и понёс её в ванную. Вода зашумела, пар начал наполнять комнату. Он поставил её на край ванны, включил свет. И только тогда, под мягким светом ламп, позволил себе просто смотреть на неё — мокрую, растрёпанную, свою. Она стянула через голову свитер, сняла джинсы. Осталась в белье. Он смотрел — и не мог оторваться. Он не торопился и теперь. Расстегнул ремень, потом пуговицу, потом молнию. Каждое движение — медленное, почти ленивое, но в глазах горело нетерпение. Он потянул её за руку, и она шагнула в ванну под тёплую воду. Он прижал её к стене, осторожно, чтобы не задеть больное место, и поцеловал. — Hayatım (жизнь моя), — прошептал он ей в губы. — Aşkım (любовь моя), — ответила она, запуская пальцы в его мокрые волосы. Вода стекала по их телам, смывая кровь, ссадины и весь этот долгий, тяжёлый день. Они больше не говорили. Только дышали. Только чувствовали. Только были — здесь и сейчас. Вместе. Наконец-то вместе. Вода лилась с них обоих, горячая, почти обжигающая, смешиваясь с потом и остатками крови, которые они только что смыли. Синем стояла, прижатая спиной к прохладному кафелю, чувствуя каждое движение Озана — его руки скользили по её мокрой коже, изучая, запоминая, сжимая. Он касался её бёдер, талии, груди, оставляя на ней следы своих разбитых пальцев, но она не чувствовала боли — только жар, который разливался от его ладоней по всему телу. Он наклонился, впиваясь губами в её шею, покусывая, тут же зализывая языком. Она запрокинула голову, ударившись затылком о плитку, но не почувствовала ничего, кроме его рта, который спускался ниже, к ключицам, к груди. Он взял её сосок в губы, втянул, провёл языком, и Синем выгнулась, вцепившись пальцами в его мокрые волосы. Вода лилась по их сплетённым телам, оставляя дорожки на коже. Он приподнял её, подхватив под ягодицы, и она обвила его ногами, прижимаясь к нему всем телом. Его член упирался ей в живот — твёрдый, горячий, нетерпеливый. Она опустила руку, направила его, и он вошёл в неё одним резким, глубоким толчком. Синем вскрикнула, но крик утонул в шуме воды. Он замер на секунду, давая ей привыкнуть, потом начал двигаться — медленно, глубоко, почти мучительно. Каждое его движение отдавалось в ней волной жара, заставляя пальцы ног сжиматься, а спину выгибаться дугой. Он ускорился. Вода стекала по их лицам, но он не закрывал глаз — смотрел на неё, на то, как она кусает губу, как её веки дрожат, как она сжимает его бёдра ногами, притягивая ближе, глубже. Он схватил её за затылок, притянул к себе и впился в её губы поцелуем — жёстким, почти грубым, в котором не было ничего, кроме голода. Синем ответила, вцепившись ногтями в его спину, оставляя красные полосы. Он зарычал, вжимая её в стену, и задвигался быстрее, жёстче, почти не выходя, только вколачиваясь в неё снова и снова. Вода хлестала по их спинам, стекала по ногам, смешиваясь с влагой между их телами. Она кончила первой — резко, без предупреждения, с тихим, сдавленным стоном, который он проглотил губами. Её тело содрогнулось, мышцы вокруг его члена сжались, и он замер на секунду, чувствуя, как её оргазм пульсирует вокруг него. Потом он продолжил — медленнее, глубже, не давая ей опомниться. Она сжимала его плечи, почти не дыша, и снова начала подниматься к вершине, когда он наконец кончил сам — с хриплым, низким рыком, прижавшись лбом к её плечу, вздрагивая всем телом. Вода постепенно остывала. Они стояли, обнявшись, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Потом он осторожно опустил её на ноги, выключил кран, взял полотенце и начал вытирать — сначала её, потом себя. Молча. Только смотрел на неё влажными, уставшими, счастливыми глазами. Она взяла его за руку — разбитую, в ссадинах — и поцеловала каждый палец. Потом улыбнулась, потянула за собой к кровати. И он пошёл, потому что теперь — он шёл за ней всегда.

***

Раннее утро на съёмочной площадке в Мардине встретило их привычной суетой. Осветители уже настраивали свет, ассистенты бегали с планшетами, пахло кофе и свежей краской от декораций. Синем стояла у гримёрного столика, листая сценарий, делая вид, что полностью погружена в текст. На самом деле она краем глаза следила за дверью, откуда должен был появиться Озан. Он вошёл в павильон через минуту — накинутая куртка, очки.Попытка остаться незамеченным провалилась сразу, потому что режиссёр, который пил кофе у монитора, поднял голову и прищурился. — Озан! — окликнул он. Озан замер, потом всё-таки снял очки. Режиссёр присвистнул. — Твоё лицо… оно как будто ещё хуже стало. Больше ссадин, что-ли. Озан усмехнулся, провёл рукой по щеке, где под глазом красовался фиолетово-жёлтый синяк. — Ещё не прошло, — ответил он. — Не прошло?! Ты вчера выглядел как человек, которого побили. Сегодня — как человек, которого побили и потом переехали. Озан пожал плечами, невозмутимо. — Я просто быстро старею. — За одну ночь? — режиссёр покачал головой. — Ты либо стареешь со скоростью света, либо вчера у тебя был очень насыщенный вечер. Синем, стоявшая в стороне, тихо фыркнула, не поднимая глаз от сценария. Озан заметил это, едва заметно улыбнулся уголком губ, но тут же снова надел маску невозмутимости. — Упал, — коротко сказал он. — С лестницы? — уточнил режиссёр. — С кровати. — С кровати? — переспросил режиссёр, уже не скрывая улыбки. — Ты с кровати так упал, что у тебя теперь лицо как у боксёра после двенадцатого раунда? У тебя кровать что — с балкона свалилась? — Длинная история, — ответил Озан, делая шаг в сторону гримёрки. — Я бы хотел её услышать, — не отставал режиссёр. — За чашечкой чая. С подробностями. — Не дождётесь, — бросил Озан уже на ходу. Синем, дождавшись, пока режиссёр отойдёт, тихо сказала ему вслед: — Ты бы мог придумать что-то более убедительное. — А ты бы мог не улыбаться, когда я страдаю, — ответил Озан смеясь, не оборачиваясь. — Я не улыбаюсь. — У тебя уголки губ дрожат. — Это нервное. Он всё-таки обернулся на секунду, поймал её взгляд — и в этом коротком мгновении между ними снова пробежало то самое, что они оба так старались скрыть от чужих глаз. — Иди уже, — сказала она тихо. — А то Ахмет с Эмре тебя затонируют так, что ты станешь похож на восковую фигуру. Синем осталась стоять, сжимая сценарий в руках, и чувствовала, как внутри разливается то самое утреннее тепло — от его взгляда, от его голоса, от того, что они здесь, рядом, и никто об этом не знает. Кроме, кажется, режиссёра, который, проходя мимо, бросил короткое: — Синем, ты сценарий вверх ногами держишь. Она опустила взгляд. Действительно, вверх ногами. Вздохнула, перевернула и пошла на площадку — делать вид, что она просто актриса, у которой всё под контролем.

***

Синем заглянула в гримёрку Озана через полчаса после начала съёмок. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились спокойные голоса — Атакан что-то рассказывал, Альпер изредка вставлял короткие реплики, а Сахра смеялась, но негромко, по-доброму. Она толкнула дверь и вошла. Внутри было тесновато, но уютно. Озан сидел в кресле — Гример уже закончил с основным тоном и теперь только поправлял мелкие детали. Атакан стоял у стены, прислонившись плечом к косяку, Альпер сидел на подлокотнике соседнего кресла, а Сахра устроилась на маленьком диванчике у окна. — О, Синем! — Сахра помахала ей. — Иди к нам, тут кофе есть. Синем вошла, села на свободный стул. Озан уже занял своё место перед зеркалом — гример колдовал над его волосами. — Озан сегодня какой-то особенно серьёзный, — заметил Атакан, отрываясь от сценария. — Ты что, решил роль на новый уровень вывести? — Может, просто кофе не допил, — предположил Альпер, отхлёбывая из своего стакана. — А когда он его допивает? — усмехнулась Сахра. — Озан, ты вообще спишь когда-нибудь? — Сплю, — коротко ответил Озан, не открывая глаз. — Но мало. — Это мы заметили, — Атакан покачал головой. — У тебя всегда лицо такое… вдохновенно-уставшее. Как у философа после ночной бессонницы. Синем тихо хмыкнула, прикрыв рот сценарием. — Синем, ты чего смеёшься? — спросил Альпер. — Ты тоже выглядишь так, будто всю ночь сценарий писала. — Я вообще-то читала, — ответила она с достоинством. — Всю ночь? — уточнила Сахра. — И что, интересно? — Очень. Особенно та сцена, где Джихан говорит Алье, что она слишком много говорит. Озан приоткрыл один глаз. — Алье? Или тебе? — Обоим, — ответила Синем, не моргнув. Гримёр тихо усмехнулся, продолжая работать. Атакан отложил сценарий. — Знаете, что я заметил? — сказал он. — Озан и Синем в последнее время слишком синхронно шутят. Это от долгих совместных съёмок? — От профессионализма, — ответил Озан. — От таланта, — добавила Синем. — От заговора, — подытожила Сахра, и все рассмеялись. Альпер поднял свой стакан. — Ладно, тост за съёмочный день. Чтобы без сюрпризов. И чтобы наш Озан хоть раз выглядел выспавшимся. — Не дождётесь, — сказал Озан, и в его голосе впервые за утро послышалась улыбка. Разговор перешёл на работу — обсуждали сцены, свет, костюмы. Синем слушала вполуха, иногда вставляла реплики. И краем глаза ловила взгляд Озана в зеркале — тёплый, чуть насмешливый, такой, от которого внутри разливалось утреннее спокойствие. Потом все разошлись по рабочим местам. Синем вышла последней, задержавшись у двери. — Не скучай там, — сказала она, не оборачиваясь. — А ты не переживай, — ответил он так же тихо. И она пошла на площадку — с лёгкой улыбкой, которая никуда не исчезала до самого вечера. После того как Бурч ушёл с сериала, съёмки действительно преобразились. Та самая комфортная атмосфера, которую все так ценили в начале проекта, наконец вернулась. Исчезло напряжение, которое раньше чувствовалось даже в воздухе — никто больше не ходил на цыпочках, не боялся лишнего слова или случайного взгляда. Атакан, который всегда был душой компании, снова стал позволять себе громкие шутки, не оглядываясь по сторонам. Альпер перестал хмуриться перед каждым дублем. Сахра смеялась так, что её было слышно на всей площадке. Даже режиссёр заметно расслабился и перестал дёргаться по пустякам. Синем вышла из гримёрки и сразу почувствовала это — лёгкость. Будто кто-то открыл окно в душной комнате и впустил свежий ветер. Озан шёл рядом, держа в руках сценарий, и его плечи были расслаблены как никогда за последние недели. — Ты заметил? — спросила она тихо, когда они отошли подальше от посторонних ушей. — Что? — он не понял, но по её лицу уже догадался. — Как легко дышится. Он посмотрел по сторонам — на улыбающихся коллег, на спокойно работающих ассистентов, на режиссёра, который пил чай и обсуждал что-то с оператором, не повышая голоса. — Да, — кивнул он. — Заметил. — Наконец-то, — выдохнула Синем. — Я уже думала, этот кошмар никогда не закончится. Он хотел что-то ответить, но из-за угла выскочил Атакан. — О, вы тут! А мы с Альпером спорим: что лучше на обед — долма или кебаб? Ты как, Озан? — Кебаб, — не задумываясь, ответил Озан. — А ты, Синем? — Долма. — Вот! — Атакан развёл руками. — А он говорит, что все выберут кебаб. — Кто — все? — уточнил Альпер, подходя. — Я вот за долму. — Ты просто спорить любишь, — парировал Атакан. — Это называется иметь свою точку зрения. Сахра, проходившая мимо с кофе, замедлила шаг. — Мальчики, вы будете спорить до обеда или дадите нам спокойно поработать? — Мы работаем, — обиженно сказал Атакан. — Просто совмещаем с дискуссией. — Дискуссией о еде? — переспросила Сахра. — Это в перерыве. А сейчас — сцена. — Да, мамочка, — вздохнул Альпер, но с улыбкой. Они разошлись. Синем и Озан остались на месте. Она посмотрела на него, он — на неё. — Знаешь, — сказала она, — мне кажется, мы заслужили это спокойствие. — Ещё как заслужили, — ответил он. И они пошли на площадку — в этот новый, лёгкий день, который не нужно было переживать с замиранием сердца. Можно было просто работать. И быть рядом. Даже когда камеры включены.

***

После обеда съёмки пошли особенно легко. Сцена, которую они репетировали несколько дней подряд, наконец сложилась — аккуратно, точно, с первого дубля. Режиссёр, довольный, распустил всех на час раньше. — Идите, отдыхайте, — сказал он. — Завтра снова рано вставать. Команда быстро собралась — кто-то уже направился к выходу, кто-то задержался у своих вещей, переговариваясь. Атакан что-то спросил у Озана, тот коротко ответил, и они вдвоём отошли к декорациям. Альпер, зевнув, побрёл в сторону отеля. Синем медленно сложила сценарий, убрала его в сумку и почувствовала, как к ней подошла Сахра — бесшумно, как всегда. — Ну что, — сказала Сахра, вставая рядом и заглядывая Синем в лицо, — составишь мне компанию? Синем подняла бровь. — Куда? — Прогуляемся. Посидим где-нибудь, выпьем чаю. Погода хорошая, город тихий. Не сидеть же в номере. Синем задумалась на секунду, потом улыбнулась. — Хорошо, пойдём. — Отлично, — Сахра довольно кивнула и взяла её под руку. — Я знаю одно место. Совсем близко, но туристы туда не ходят.

***

Они вышли с площадки, свернули в узкий переулок, где каменные стены хранили вечернее тепло. Синем чувствовала, как уходит напряжение последних дней — не резко, а постепенно, с каждым шагом по тихой улочке. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Сахра небрежно, но в голосе чувствовалась забота. — Хорошо, — ответила Синем. — Устала, но хорошо. — И рада, что у нас наконец-то спокойно? — Очень. Сахра усмехнулась. — Я тоже. Давно такого не было. Когда работа в радость, а не в тягость. Они вышли на небольшую площадь с фонтаном, где стояли деревянные скамейки и горели масляные лампы. Сахра выбрала столик в углу, жестом подозвала официанта. — Два чая, пожалуйста. Синем села, положила сумку рядом и посмотрела на вечерний Мардин. Город был спокойным, почти сонным, и в этой тишине было что-то умиротворяющее. — Ты как с ним? — вдруг спросила Сахра, глядя на подругу. — Без подробностей, просто — как? Синем знала, о ком речь. Не стала притворяться. — Хорошо. Всё хорошо. Сахра кивнула, откинулась на спинку стула. — Я рада. Ты заслужила. Они пили чай, болтали о пустяках — о съёмках, о коллегах, о том, как Атакан опять перепутал текст. Смеялись. Синем чувствовала, как теплеет внутри — от чая, от поддержки, от того, что есть рядом человек, с которым можно просто быть. Без масок, без ролей, без страха, что кто-то увидит. Сахра не задавала лишних вопросов. Просто сидела рядом и иногда улыбалась — той улыбкой, которая говорила: «Я тебя прикрываю». Синем знала, что это — тоже счастье. Негромкое, но твёрдое. Как этот вечер в Мардине. Телефон зазвонил негромко, но Синем почувствовала вибрацию сразу — словно ждала этого звонка. Она вытащила его из кармана, взглянула на экран, и уголки её губ сами собой приподнялись. Сахра, сидевшая напротив, сделала вид, что рассматривает звёзды. — Алло, — тихо сказала Синем. — Ты куда убежала? — голос Озана в трубке звучал с лёгкой хрипотцой, словно он только что вышел на улицу после долгого разговора. — Я ищу тебя по всей площадке. — Не ищи. Я с Сахрой. Пьём чай. — Где? Синем огляделась, назвала улицу и кафе. — Это далеко? — спросила она. — Пять минут, — ответил он и добавил почти шёпотом: — Скажи Сахре, чтобы не удивлялась. Синем убрала телефон, подняла глаза. Сахра смотрела на неё с лёгкой улыбкой. — Он приедет? — Идёт, — поправила Синем. Сахра вздохнула, взяла свою чашку. — Ну, тогда я скоро буду лишней. — Нет, — сказала Синем мягко. — Ты никогда не будешь лишней. Сахра посмотрела на неё долгим взглядом, потом улыбнулась уже теплее. — Ладно, уговорила. Но если он начнёт на тебя смотреть своими глазами — я уйду. Не выдержу этой романтики. Синем рассмеялась, отпила чай.

***

Через несколько минут Озан действительно появился — вышел из-за угла, слегка прищурившись на вечерний свет, и направился к их столику. На нём была та же рубашка, что и утром, но он успел снять пиджак, а рукава закатал до локтей. Синем заметила, как Сахра перевела взгляд с него на неё и едва заметно покачала головой — мол, ну и пара. Озан остановился у столика, кивнул Сахре. — Привет. — Привет, — ответила Сахра. — Садись, не стой. Ты нас смущаешь. Он усмехнулся, подвинул свободный стул и сел рядом с Синем — достаточно близко, но прилично. Под столом его рука коснулась её колена, и она не отодвинулась. — Чего не предупредила, что уходишь? — спросил он, глядя на неё. — А ты бы меня не отпустил? — парировала Синем. — Отпустил бы. Но предупредить могла. Сахра сделала глоток чая и посмотрела на них поверх чашки. — Вы всегда так мило ссоритесь или только при мне? — Только при тебе, — ответил Озан, не отводя взгляда от Синем. — Обычно мы хуже. Сахра фыркнула, но в глазах у неё плясали искры. — Ладно, я, пожалуй, пойду. — Она поднялась, взяла свою сумку. — Не хочу быть третьим лишним. — Ты не третья, — сказала Синем, но Сахра уже махнула рукой. — Всё-всё, завтра на площадке посплетничаем. А сейчас — отдыхайте. Она ушла, оставив их вдвоём. Вечерний Мардин дышал тишиной, только где-то вдалеке слышалась тихая музыка. Озан подвинулся ближе, положил руку на плечо Синем. — Хороший вечер, — сказал он. — Теперь — да, — ответила она, прижимаясь к нему. И они сидели так долго, глядя, как зажигаются огни в старом городе, и не торопились уходить. Потому что время, проведённое вместе, было самым дорогим, что у них было. Чай давно остыл, но они всё сидели, глядя, как огни Мардина постепенно зажигаются в наступающих сумерках. Тишина между ними была уютной, не требующей слов. — Слушай, — Озан нарушил молчание первым, повернувшись к ней. — Ты когда-нибудь играла в бильярд? Синем удивлённо подняла бровь. — Бильярд? Нет. А что? — А пойдём. Я тебя научу. — Он уже вставал, протягивая ей руку. — Там, в отеле, есть зал. Сейчас, наверное, никого нет. Она посмотрела на его ладонь, потом на его лицо — в глазах горел тот самый детский азарт, который появлялся редко и только когда он был по-настоящему расслаблен. — А ты умеешь? — спросила она, принимая его руку и поднимаясь. — Я тебя научу, — повторил он с уверенностью.

***

Они дошли до отеля за десять минут. Зал для бильярда действительно оказался пустым — только зелёное сукно столов, тусклый свет ламп под потолком и тишина, нарушаемая лишь их шагами. Озан выбрал стол в дальнем углу, снял кий со стены, протянул ей. — Держи. Синем взяла кий неуверенно, покрутила в руках. — Он тяжёлый. — Привыкнешь. Он выбрал себе второй кий, подошёл к столу, расставляя шары треугольником. — Смотри, — сказал он, ловко разбивая пирамиду. Шары раскатились по зелёному полю с приятным стуком. — Ух ты, — выдохнула Синем. — Теперь твоя очередь. Она подошла к столу, встала неловко, пытаясь понять, куда целиться. Озан тихо усмехнулся, подошёл сзади. — Расслабься, — сказал он, вставая за её спиной. Его руки легли на её плечи, поправляя осанку. — Не сгибайся так сильно. Ноги чуть шире. Она послушалась. Он скользнул ладонями по её рукам, направляя кий. — Целься не в шар, а в точку, куда он должен прийти. — Слишком много инструкций, — пробормотала она, чувствуя его дыхание у своего уха. — Давай давай. Это первый урок. Синем попыталась ударить — кий ушёл в сторону, шар даже не тронулся с места. — Ты просто торопишься. Ещё раз. Он снова встал сзади, на этот раз ближе. Его грудь касалась её спины, бёдра — её ягодиц. Синем замерла на секунду, почувствовав тепло его тела через одежду. — Не отвлекайся, — прошептал он. — Это ты меня отвлекаешь. Он усмехнулся, но не отстранился. Его рука накрыла её ладонь на кие, и вместе они сделали удар. На этот раз шар покатился точно, ударил другой шар, и тот отлетел в лузу. — О! — воскликнула Синем. — Видишь? — сказал он, не отходя. — У тебя получается. Она повернула голову, и их лица оказались в сантиметре друг от друга. Его глаза смеялись. — Ты специально так встаёшь? — спросила она шёпотом. — А ты против? — Нет, — так же тихо ответила она и снова повернулась к столу. Он отошёл на шаг, давая ей пространство. — Теперь сама. Тот же удар. Следующий удар Синем решила сделать сама. Она отошла от Озана, обошла стол, выбирая угол. Но шары, которые ей нужно было забить, оказались как раз с его стороны. Она подошла к нему, встала почти вплотную, наклонилась над столом — и специально подалась бёдрами назад, касаясь его. Озан не двинулся. Только руки сжались на кие чуть сильнее. — Извини, — невинно сказала она. — Мне нужно прицелиться. — Прицеливайся, — ответил он ровно, но в голосе появилась та самая хрипотца, которую она так любила. Она ударила — шар покатился точно, но вместо того чтобы отойти, она осталась стоять на месте, всё так же прижимаясь к нему задом. Сделала вид, что оценивает результат. — Мимо, — сказала она. — Мимо, — повторил он, и его рука легла на её талию — не для того, чтобы поправить, а просто потому, что не мог не коснуться. Она повернула голову, посмотрела на него через плечо с невинной улыбкой. — Может, ты меня ещё раз научишь? Прямо из этой позиции? Он не ответил. Вместо этого его ладонь скользнула ниже, на её бедро, пальцы сжались. Синем почувствовала, как напряглась его нога, прижатая к её, и улыбнулась уже откровеннее. Следующий шар лежал ещё ближе к нему. Она снова наклонилась — на этот раз медленнее, умышленно проводя бёдрами по его паху, чувствуя, как становится тесно в его брюках. Озан сжал челюсть, и его рука на её талии стала жёстче. — Ты это специально, — прошептал он. — Что именно? — спросила она, делая вид, что целится. — Всё. Она ударила — шар забился, и она выпрямилась, обернулась к нему с победным видом. — Зато я забила. — Забьёшь ты сейчас кое-что другое, — сказал он, отбирая у неё кий и отставляя оба в сторону. Синем рассмеялась — звонко, с вызовом — и ловко выхватила кий из его рук. — А вот так нечестно, Озан Бей. Я только вошла во вкус. Он усмехнулся, отступил на шаг, скрестив руки на груди. В глазах горел тот самый опасный огонь, который она так любила зажигать. — Играй, — разрешил он. — Посмотрим, надолго тебя хватит. Она обошла стол, выбирая позицию. Шары лежали удобно — почти все у луз. Она прицелилась, ударила — и ещё один шар скрылся в кармане. Синем победно посмотрела на него. — Видишь? У меня талант. — Талант отвлекать противника, — поправил он, не двигаясь с места. Она сделала вид, что не расслышала, и снова сосредоточилась на столе. Следующий шар требовал более сложного удара — нужно было обойти другой шар и закатить его в дальнюю лузу. Синем наклонилась низко, почти касаясь грудью сукна, и, конечно, снова оказалась бёдрами вплотную к нему. На этот раз она даже не стала делать вид, что это случайно. Просто прижалась сильнее, чувствуя, как он напрягается за её спиной. Кий дрогнул в её руке от лёгкого смеха. — Ты мешаешь, — сказала она невинно. — Я не двигаюсь. — Твоё присутствие мешает. — Тогда перестань ко мне прижиматься. Она сделала удар — шар покатился точно, но замер у самой лузы, не закатившись. — Ой, не повезло, — вздохнула она, выпрямляясь, и специально потёрлась ягодицами о его пах. — Теперь твоя очередь. Озан не двинулся. Он стоял, сжимая челюсть, и смотрел на неё так, будто решал, убить её или поцеловать. — Ты играешь? — спросила она, поднимая бровь. — Я уже не играю, — ответил он хрипло. — Я наблюдаю за искусством провокации. — Какое искусство? Я просто учусь бильярду. Он сделал шаг к ней, но она легко отступила, обошла стол и встала напротив, положив кий на плечо. Её улыбка была невинной только на первый взгляд. — Твоя очередь, — повторила она. Озану ничего не оставалось, кроме как взять свой кий и подойти к столу. Он прицелился, ударил — шар забился идеально. Потом ещё один. И ещё. Синем стояла в стороне, наблюдая, как он двигается — собранно, красиво, профессионально. — Ты слишком хорош, — сказала она. — Это нечестно. — А твои дразнилки — честно? — Я ничего не делала. Он отложил кий, обошёл стол и оказался рядом с ней. — Синем, — сказал он тихо, — если ты ещё раз прижмёшься ко мне так, как делала это последние пять минут, я забуду, что мы в общественном месте. — Здесь никого нет, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Значит, ты специально выбрала эту позицию? — Я выбрала удобную для игры. Он усмехнулся, покачал головой и, вместо того чтобы поцеловать её, взял её кий, вложил обратно ей в руки и встал сзади, накрывая её ладони своими. — Давай сделаем так, — сказал он, и его голос у её уха был низким, почти мурлыкающим. — Ты забиваешь последний шар. И если забиваешь — я выполняю любое твоё желание. — А если нет? — Тогда ты выполняешь моё. Синем почувствовала, как его дыхание касается её шеи, и внутри всё сжалось от предвкушения. — Идёт, — сказала она. Он помог ей прицелиться, его руки вели её кий, и она чувствовала каждое движение его тела за своей спиной. Удар. Шар покатился, медленно, почти нехотя, но всё-таки упал в лузу. Синем обернулась к нему с торжествующей улыбкой. — Я выиграла. — Выиграла, — согласился он, глядя на неё с такой теплотой, что у неё замерло сердце. — Тогда моё желание… — она провела пальцем по его груди, — продолжать игру. Но на других условиях. Он прищурился. — Каких? — Ты учишь меня дальше. А я… отвлекаю тебя. — Ты и так отвлекаешь, — сказал он. — Но условие принимаю. Она улыбнулась и снова взяла кий, готовая к новой партии. А он стоял рядом, почти касаясь, и чувствовал, как его терпение тает с каждым её движением. Но это было самое сладкое ожидание в его жизни. Они играли уже почти полчаса, когда напряжение между ними перешло в лёгкое, почти игривое веселье. Синем нарочно промахивалась, чтобы снова встать в неудобную позу, Озан делал вид, что переучивает её, но сам то и дело задерживал ладони на её спине дольше, чем требовалось. Она смеялась, когда у неё получалось забить шар, он усмехался, когда она промахивалась и театрально вздыхала. — Ты провалила шестой удар подряд, — заметил он, отходя к стене и опираясь плечом о колонну. — Я просто даю тебе фору, — парировала она, прицеливаясь снова. — Чтобы не обидно было. — Мне? — он приподнял бровь. — Синем, я не проигрывал в бильярд уже лет десять. — Тогда сегодня будет первый раз. Она ударила, и шар, описав странную дугу, всё-таки упал в лузу. — Видишь? Талант. — Удача. — Талантливая удача. Он подошёл к ней, собираясь взять кий из её рук, и в этот момент дверь в бильярдную распахнулась. — О, а мы искали, куда все пропали! — раздался голос Атакана. Синем резко выпрямилась, сделала полшага в сторону, увеличивая дистанцию. Озан замер ровно на секунду, потом так же спокойно взял свой кий со стола, словно они просто играли, ничего больше. Альпер шёл следом за Атаканом, оглядывая зал. — А тут уютно. Почему мы раньше сюда не заходили? — Потому что ты всё время спать хочешь, — ответил Атакан, подходя к столу. — О, вы играете? Синем, ты умеешь? — Учусь, — ответила она с лёгкой улыбкой. — Озан — строгий учитель. — Строгий? — Атакан посмотрел на Озана. — Он вообще умеет быть строгим? Я его только ругающимся видел. Озан усмехнулся. — Я могу быть разным. — Не сомневаюсь, — сказал Альпер, и в его голосе не было намёка, просто констатация факта. — Мы вам не помешаем? — Нет, — ответил Озан спокойно. — Мы как раз заканчивали. Синем выиграла. — Выиграла? — Атакан присвистнул. — Ты проиграл женщине в бильярд? — Он проиграл споре, — поправила Синем, кладя кий на стойку. — А в бильярде мы играли вничью. — Вничью, значит, — протянул Альпер, переглянувшись с Атаканом. — Ну, если так — тогда мы вовремя. — Для чего? — спросил Озан. — Чтобы спасти твою репутацию, — ответил Атакан, беря в руки свободный кий. — Сейчас я покажу, как играют настоящие мужчины. — Настоящие мужчины не хвастаются, — заметила Синем, отходя к стене и садясь на стул. — Это не хвастовство, это демонстрация мастерства, — парировал Атакан. Озан посмотрел на Синем, она — на него. В коротком взгляде читалось понимание и лёгкая усмешка. Озан взял свой кий, заново обернул кожей набалдашник и подошёл к столу. Атакан и Альпер уже заняли позиции, но было видно, что они скорее поддерживают компанию, чем нацелены на победу. — Итак, — сказал Озан, разбивая пирамиду с лёгкостью человека, который делал это тысячи раз. Шары разлетелись по столу идеально, два сразу закатились в лузы. — Настоящие мужчины, говоришь? Атакан присвистнул, делая глоток виски. — Ты это специально, чтобы нас унизить? — Нет, чтобы вы знали, на что способен человек, который проспорил женщине. Синем из своего угла тихо рассмеялась. Озан бросил на неё короткий взгляд — уголок губ дрогнул. Он достал сигарету, закурил, выпустил дым в сторону открытого окна и, не выпуская изо рта, сделал следующий удар. Шар покатился плавно, точно, скрылся в лузе. За ним — второй, третий. Альпер, который пытался что-то забить с другого конца стола, только развёл руками. — Слушай, может, тебе на турниры пора? А то мы здесь чувствуем себя любителями. — Вы и есть любители, — спокойно ответил Озан, записывая очередное очко. Виски стояло на краю стола. Он взял бокал, сделал небольшой глоток, не прерывая игры. Сигарета догорала в пепельнице, которую он придвинул ближе, чтобы не отвлекаться. Атакан, проиграв свою партию, отошёл к бару, заказал себе ещё порцию. — А для дамы? — спросил он, глядя на Синем. — Чёрный кофе, — ответил за неё Озан, не отрываясь от стола. Кофе принесли быстро. Синем взяла чашку, согревая ладони. Смотрела на Озана — как он двигается, как держит кий, как отставляет бокал на край стола, чтобы не мешал. В его игре была какая-то спокойная, уверенная красота. Даже курил он легко, не напряжённо, выпуская дым в сторону и тут же забывая о сигарете, сосредоточенный на столе. Альпер плюхнулся на стул рядом с Синем. — Ну, он сегодня в ударе. Что ты ему сказала, что он так старается? — Я сказала, что он проиграл спор женщине, — повторила Синем, не глядя на Альпера. — Жестокая ты, — вздохнул он, делая глоток виски. Озан усмехнулся, услышав, и, наконец, отвлёкшись от игры, повернулся к ним. В руке — бокал, сигарета дымилась на краю стола, лицо расслабленное, с лёгкой улыбкой. — Я ей ещё припомню этот спор. — Обещаю, я не против, — ответила Синем, отпивая кофе. Атакан, наблюдавший за этим обменом, поднял бокал. — За настоящих мужчин, которые проигрывают споры женщинам и отыгрываются на бильярде! — За это стоит выпить, — согласился Альпер. Они чокнулись. Озан, погасив сигарету, взял свой бокал и тоже поднял. — За наших женщин, — сказал он, и в его голосе было что-то такое, что Синем поняла, — эти слова только для неё. Даже если рядом другие. Они выпили. Атакан снова подошёл к столу, Альпер лениво поднялся следом. Синем осталась сидеть, глядя на Озана сквозь пар от кофе, и чувствовала, как этот вечер становится одним из тех, которые запоминаются навсегда. Не громкими событиями, а тишиной, игрой, сигаретным дымом и его взглядом, который она ловила снова и снова. Альпер взял кий, подошёл к столу, но играть не спешил. Крутил мел в пальцах, делал вид, что выбирает позицию, но на самом деле то и дело косился на Синем. — Синем, — сказал он наконец, сделав неудачный удар и выругавшись сквозь зубы. — А ты не можешь… ну, не знаю… попросить Сахру спуститься? — Зачем? — спросила Синем с самым невинным видом. Альпер поправил шары, прицелился снова, промахнулся. — Да просто… скучно тут без неё. Игра не идёт. Атакан, сидевший на краю стола, усмехнулся в свой бокал, но промолчал. — Альпер, — мягко сказала Синем, — ты хочешь, чтобы я позвала Сахру, потому что скучно? Или потому что ты без неё не можешь? Он резко выпрямился, покраснел, но нашёл в себе силы признаться: — Потому что без неё скучно. И потому что не могу сконцентрироваться, когда знаю, что она где-то рядом, но не здесь. — Он помолчал, потом добавил тише: — Пожалуйста. Ты же видишь, я как на иголках. Озан, стоявший у окна и куривший, перевёл взгляд на Альпера, потом на Синем. Усмехнулся, но ничего не сказал. Атакан не выдержал. — Альпер, ты бы ещё на колени перед ней встал. Просто подойди и пригласи. — Я не умею, как вы, — огрызнулся Альпер. — Синем, пожалуйста. Она же тебя слушает. Синем вздохнула, но улыбнулась. Взяла телефон, набрала сообщение. — Пишу: «Сахра, мы в бильярдной. Приходи, кофе будет. И Альпер скучает». Отправить? Альпер дёрнулся. — Не надо про скучает! — Не писать? — Напиши просто «приходи», — попросил он. Синем отправила. Через минуту пришёл ответ. — Что она? — спросил Альпер, делая вид, что сосредоточен на столе. — Пишет: «Я в пижаме. Не хочу никуда идти». Альпер вздохнул, опустил кий. Синем набрала ещё одно сообщение — уже без него. Через несколько секунд телефон пиликнул снова. Она прочитала, улыбнулась. — Говорит: «Ладно, буду через пять минут. Но только из-за кофе». Альпер выдохнул, поправил рубашку, провёл рукой по волосам. — Спасибо, — сказал он, ни на кого не глядя. — Не за что, — ответила Синем, откладывая телефон. — Ты бы и сам справился. — Не уверен, — честно сказал Альпер. Озан потушил сигарету, подошёл к ней, наклонился почти к уху: — Ты сегодня всех миришь? Сначала меня с бессонницей, потом Альпера с Сахрой. Синем усмехнулась, не оборачиваясь. — Я просто люблю, когда всё хорошо. И когда все счастливы. — А я счастлив, когда ты рядом, — шепнул он, но говорить дальше не дал Атакан. — Эй, вы там, идите лучше играть! А то Альпер уже третий раз промахивается, потому что ждёт Сахру. — Я не жду! — возразил Альпер, но рука с кием дрогнула, и шар ушёл в сторону. Все рассмеялись. Даже Озан не сдержал улыбки. Атакан похлопал Альпера по плечу. — Держись, брат. Может, она сегодня добрая. — Она всегда добрая, — тихо сказал Альпер, и в его голосе было столько тепла, что Синем переглянулась с Озаном. Потом дверь открылась. Сахра вошла — в мешковатой кофте, джинсах и домашних тапках, с небрежно собранными волосами и без капли макияжа. Она зевнула, оглядела всех, и её взгляд упал на Альпера. — Вы хоть знаете, который час? Я почти уснула. Альпер — обычно спокойный, сдержанный Альпер — вдруг засиял. Он отложил кий, выпрямился, улыбка расплылась по его лицу такая широкая и искренняя, что даже Атакан удивился. — Сахра! — сказал он слишком громко, потом сбавил тон. — Ты пришла. Кофе будет, сейчас закажу. Она подошла к столу, села на стул, который минуту назад занимал Альпер, и он тут же оказался рядом — подал ей салфетку, поправил пепельницу, хотя она даже не курила, спросил, не хочет ли она чего-то ещё. Сахра подняла бровь. — Ты чего такой суетливый? — Я? — Альпер замер. — Нет. Спокойный. Всё нормально. Атакан тихо фыркнул. Озан отвернулся, чтобы не рассмеяться. Синем улыбнулась, глядя на своего друга, который в этот момент был самым счастливым человеком в бильярдной. Потому что она пришла. И это было важнее всех шаров, киев и выигранных партий. Атакан, Альпер и Сахра наконец-то заняли свои места вокруг стола. Атакан играл с увлечением, громко комментируя каждый удар. Альпер делал вид, что сосредоточен на игре, но то и дело косился на Сахру, которая, в свою очередь, делала вид, что не замечает его взглядов. — Твоя очередь, Сахра, — сказал Атакан, отходя от стола. Она прицелилась, ударила — шар покатился точно, забился в лузу. — Видишь, как надо, — усмехнулась она. — Случайность, — буркнул Атакан. — Профессионализм, — парировала Сахра. Альпер, стоявший рядом, вдруг заулыбался так широко, будто это он забил тот шар. Они продолжали игру, а Озан и Синем сидели на скамейке у стены, чуть в стороне от освещённых ламп стола. Озан отпил виски, поставил бокал на пол и откинулся на спинку, положив руку рядом с её плечом — не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его пальцев. Синем смотрела на игру, но краем глаза видела, как он повернул голову. И замер. Его взгляд скользнул по её лицу — медленно, почти невесомо, от глаз к щекам, от щёк к губам. И задержался. Дольше, чем нужно. Дольше, чем позволяли правила приличия в компании других людей. Синем почувствовала, как внутри всё сжалось — не от страха, от того самого напряжения, которое возникало между ними всегда, когда они оставались вдвоём. Даже в комнате, полной людей. Синем медленно повернула голову, встречая его взгляд. В полумраке зала, под зелёным светом ламп над бильярдным столом, его глаза казались почти чёрными. Она видела в них то, что он не говорил вслух. Желание. Терпение. Обещание. — Озан, — прошептала она одними губами, не издавая звука. Он чуть наклонил голову, не отрывая взгляда от её губ. Его рука на спинке скамейки сжалась, но он не приблизился. Не сейчас. Не здесь. — Ты даже не представляешь, о чём я думаю, — тихо сказал он, и его голос был низким, хрипловатым. — Представляю, — ответила она так же тихо. — Потому что думаю о том же. За столом Атакан громко выругался: шар не зашёл в лузу и отскочил в сторону. Сахра рассмеялась, Альпер что-то подбадривал их. Шум игры заглушал их шёпот, создавая иллюзию уединения. Озан провёл пальцем по спинке скамейки, почти касаясь её плеча, но не касаясь. Это было мучительно — быть так близко и не сметь прикоснуться. — Синем, — произнёс он её имя так, будто оно было ответом на все вопросы. Она улыбнулась, чуть прикусила нижнюю губу, и он едва сдержал стон.Они смотрели друг на друга, забыв об игре, о других людях в комнате, о времени. И только когда Атакан громко окликнул Озана, спросив, не хочет ли он сыграть партию, они очнулись. — Нет, — ответил Озан, не отрывая взгляда от Синем. — Я лучше посижу. — Как хочешь, — пожал плечами Атакан и снова уткнулся в стол. Они просидели в бильярдной до поздней ночи. Атакан заказал ещё одну бутылку виски, Сахра перешла на безалкогольное, потому что «завтра рано вставать, а вы меня не добьёте». Альпер, наконец расслабившись, даже позволил себе положить руку на спинку её стула — и Сахра не отодвинулась. Разговоры текли плавно, с шутками, байками со съёмок, спорами о том, кто лучше сыграл ту или иную сцену. Атакан рассказывал историю из своего детства, Сахра закатывала глаза, но слушала внимательно. Альпер смотрел на неё с такой теплотой, что даже Озан, привыкший к сдержанности, заметил. Синем смеялась, прижимая ладонь к губам, когда Атакан начинал особенно громко жестикулировать. Озан сидел рядом, время от времени пил виски, но больше смотрел на неё. Иногда их взгляды встречались, и тогда он делал маленький глоток, будто чокаясь с ней — с её улыбкой, с её смехом, с этим вечером, который уже становился воспоминанием, но они не хотели его отпускать. В какой-то момент Атакан, отложив кий, заявил, что его поразительно не везёт с шарами, и начал переставлять их вручную. Сахра встала, потянулась, и Альпер тут же оказался рядом, помогая ей надеть кофту, которую она сняла час назад. — Спасибо, — сказала она, и он просиял. Синем посмотрела на часы на стене. Было далеко за полночь. — Мне, наверное, пора, — сказала она, вставая. — И мне, — тут же поднялся Озан, и это вышло слишком быстро, слишком синхронно. Все переглянулись, но никто ничего не сказал. Только Атакан усмехнулся в свой бокал. — У нас завтра съёмки,у вас кстати тоже.— как бы оправдываясь, добавила Синем. — Конечно-конечно, работа, — протянула Сахра, но в её глазах плясали искры. Они попрощались. Альпер пожал Озану руку и попросил «не теряться», Сахра обняла Синем и шепнула что-то на ухо — та улыбнулась. Атакан махнул рукой. — Ещё увидимся, голубки. — Сахра, — хором ответили Озан и Синем, потом переглянулись и рассмеялись.

***

Они вышли в коридор. Бильярдный шум остался за дверью, и наступила тишина — такая, в которой слышно было дыхание и шаги по ковровой дорожке. Озан взял её за руку. — Ты устала? — Немного, — ответила она, не отнимая ладонь. — Я провожу. Они пошли по коридору, освещённому мягким ночным светом. Он всё ещё держал её руку, и это было так естественно, словно они всегда так ходили. Они дошли до её номера. Озан отпустил её руку только затем, чтобы она достала ключ-карту. Замок пикнул, дверь приоткрылась, и она шагнула внутрь, обернулась. Он стоял на пороге, не решаясь зайти, хотя они оба знали, что он зайдёт. Синем протянула руку, потянула его за ворот рубашки. — Заходи. Он шагнул, дверь закрылась за ними с тихим щелчком. В номере было темно, только свет из окна падал на край кровати, на их силуэты. Он не включал лампу, не хотел нарушать эту полутьму, в которой оставалось только их дыхание. Он взял её лицо в ладони, провёл большими пальцами по скулам. Она смотрела на него снизу вверх, и её глаза блестели в темноте. — Я ждал этого весь вечер, — прошептал он. — Я знаю, — ответила она, поднимаясь на носки. Он наклонился, и их губы встретились — мягко сначала, потом глубже, с той самой нежностью, которая разгоралась между ними каждый раз, когда они оставались одни. Он прижал её к себе, она запустила пальцы в его волосы, и мир за окном перестал существовать. Но в этот момент разрыдалась тишина. Телефон Синем зазвонил. Резко, громко, вибрацией разрывая их маленькую вселенную. Она отстранилась на секунду, не сразу понимая, что происходит. Озан замер, его рука всё ещё лежала на её талии. — Возьми, — сказал он хрипло, — может, важное. Она не хотела. Но телефон не умолкал. Синем потянулась к тумбочке, взяла его, взглянула на экран. И всё внутри неё сжалось. — Берк, — сказала она тихо, глядя на имя. Озан напрягся. Его челюсть сжалась, рука на её талии стала жёстче. Синем глубоко вдохнула и всё-таки нажала «принять». Она знала, что если не ответит, Берк будет звонить до утра. — Алло, — произнесла она ровно, но только услышала сбивчивое, тяжёлое дыхание. — Синем… — голос Берка был пьяным, тягучим, с той самой интонацией, которая всегда предвещала скандал. — Ты думала, я не узнаю? Что ты там с ним? — Берк, ты пьян. — Не учи меня, когда мне звонить! — его голос сорвался на крик. — Я знаю, что ты с ним. Ты с ним, да? Да? Отвечай, сука! Синем вздрогнула. Озан, стоявший рядом, напрягся всем телом. Он слышал каждое слово. — Не смей так со мной разговаривать, — тихо, но твёрдо сказала Синем. — Я не обязана тебе отчитываться. — Обязана! Ты моя! — он почти рычал. — Ты думаешь, этот грёбаный разведённый герой тебя спасёт? Да он скоро найдёт себе другую, а ты останешься с разбитым корытом. Шлюха… Синем хотела ответить, но не успела. Озан мягко, но уверенно забрал у неё телефон. — Дай сюда, — сказал он спокойно, но в его голосе чувствовалась сталь. Она не сопротивлялась. Он поднёс телефон к уху. — Берк. На том конце повисла шокированная тишина. Потом пьяный смех. — О, герой пожаловал. Слушай, герой, ты бы знал, какую шлюху… — Заткнись, — голос Озана стал низким, почти шёпотом, но от этого только страшнее. — Ещё одно слово о ней — и я найду тебя даже там, куда ты спрячешься. Ты понял? — Ты мне угрожаешь? — взвизгнул Берк. — Да кто ты такой, чтобы… — Я тот, кто сломает тебе лицо, если ты ещё раз позвонишь ей. Берк, услышав угрозу, на секунду замолк, но пьяная злость взяла своё. Голос его стал ещё громче, ещё противнее. — Сломаешь мне лицо? Да ты ничтожество! Ты даже не представляешь, с кем связался. Она — шлюха, понял? Шлюха, которая прыгает из постели в постель. Сначала я, теперь ты. Думаешь, ты особенный? Она и тебя бросит, как только найдет кого-то побогаче. Озан молчал. Синем слышала каждое слово, её лицо побледнело, но она не плакала — только сжимала кулаки, стоя рядом. — Ты думаешь, она тебя любит? — не унимался Берк. — Она никого не любит, кроме себя. Я её знаю. Я с ней жил. Она тебя использует, а потом выбросит, как мусор. И ты, герой, будешь валяться у её ног, умоляя вернуться. Озан медленно выдохнул. — Закончил? — спросил он ледяным тоном. — Нет, не закончил! — закричал Берк. — Передай ей — она пожалеет, что связалась с тобой. Ты разрушил её карьеру, ты разрушил её репутацию. Она станет никем. Никем, слышишь? — Я слышу только пьяного труса, который не может принять, что его бросили, — ответил Озан спокойно. — И советую тебе запомнить: если ты ещё раз оскорбишь её — даже в разговоре со мной — я сделаю так, что ты пожалеешь о каждом произнесённом слове. Не только лицо. Всю твою жалкую жизнь. — Да пошёл ты! — Уже пошёл. Спокойной ночи, Берк. Озан нажал отбой. Положил телефон на тумбочку и повернулся к Синем. Она стояла, прижав руки к груди, и смотрела на него. В её глазах больше не было страха — только холодная, решительная злость. — Дай телефон, — сказала она. Озан не спросил зачем. Просто протянул. Она взяла его, нашла контакт своего менеджера и нажала вызов. Гудки. Один. Второй. Третий. Уже почти полночь, но менеджер ответил — рабочий график у них обоих не нормированный. — Синем? Что случилось? — в голосе менеджера слышалась тревога. — Всё. С Берком, — сказала она ровно, но жёстко. — Завтра утром готовьте официальное заявление. Мы больше не вместе. Никаких «для прессы». Всё по-настоящему. Расстались окончательно и бесповоротно. — Ты уверена? — осторожно спросил менеджер. — Уверена. И удалите все наши совместные фото из официальных аккаунтов. Со всех. Сегодня же. Я сама со своих всё уберу. — Синем, может, не стоит спешить? Давай хотя бы завтра на свежую голову… — Я не спешу. Я уже ждала слишком долго. Делайте. Она положила трубку, не дожидаясь ответа. Открыла свой телефон — Instagram, Twitter, везде, где были их общие фото с Берком, подписанные как «пара», «любовь», «вместе». Палец замер на секунду над кнопкой «удалить». Потом нажала. Фото исчезали одно за другим. Светские выходы. Совместные сторис, где они улыбались, держась за руки. Всё, что годами создавало иллюзию их отношений. Озан стоял рядом, молча наблюдая. Он не мешал. Не спрашивал. Просто ждал, пока она закончит. Когда последнее фото исчезло, Синем выдохнула. — Всё, — сказала она и отложила телефон. Озан подошёл к ней и крепко обнял — не как в тот раз, когда они только начинали, не как случайно, а как человек, который наконец-то может позволить себе держать её без оглядки на чужие взгляды. Его руки обвили её талию, прижали к себе так сильно, что она почувствовала тепло его тела даже сквозь ткань одежды. Синем уткнулась носом в его грудь, слыша, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. И в этом стуке не было ни капли сомнения. — Посмотри на меня, — прошептал он, и она подняла голову. В его глазах горели огоньки ночного Мардина, отражаясь в тёплой глубине. — Ты смелая. Очень смелая. — Я просто устала бояться. — Знаю. Я тоже устал. Он осторожно взял её руку — ту, на которой сияло тонкое кольцо, подаренное им в ту ночь. Сейчас оно выглядело иначе: не тайным обещанием, а явным, почти громким заявлением. Она не прятала его больше. Он поднёс её пальцы к губам. Поцеловал кольцо — медленно, благоговейно, будто принося клятву. Потом каждый палец — большой, указательный, безымянный, мизинец. Синем замерла, чувствуя, как её сердце пропускает удары. Его губы были тёплыми, мягкими, и в каждом касании было больше смысла, чем в любых словах. — Теперь всё по-настоящему, — сказал он, не отпуская её руки. — Никаких Берков. Никаких фальшивых улыбок для камер. Никаких «для всех». Только ты. Только я. Только мы. Она не могла говорить — горло сдавило от нахлынувших эмоций. Слёзы подступили к глазам, но она не плакала. Только смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, тёплое, всё охватывающее. — Ты плачешь? — спросил он, заметив блеск в её глазах. — Нет, — выдохнула она. — Я просто… дышу впервые за долгое время. Он улыбнулся — той своей улыбкой, которая появлялась только для неё. Усталой, счастливой, почти мальчишеской. Провёл большим пальцем по её щеке, стирая непрошеную слезу. — Завтра начнётся настоящий хаос, — сказал он. — Журналисты, заголовки, пересуды. Ты готова? — С тобой — да. — Тогда не бойся. Я не отпущу тебя ни на шаг. Она прижалась к нему ещё крепче, и они стояли так посреди номера, где было тихо и уютно, как в коконе. За окном спал Мардин — старый, каменный, мудрый город, который видел их первые поцелуи, их ссоры, их примирения. И сейчас он будто благословлял их на новую жизнь. Наконец она отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Озан. — М? — Ты не пожалеешь? — Никогда. — Он ответил без колебаний. — Даже когда завтра весь мир скажет, что мы — ошибка? — Мир ошибается. А я — нет. Она улыбнулась сквозь слёзы, и он снова поцеловал её — на этот раз в губы. Медленно, сладко, с той самой нежностью, которая стирает все страхи и все прошлые обиды. Этот поцелуй длился вечность. В нём было всё — ночи, когда они не спали, думая друг о друге, дни, когда приходилось делать вид, что между ними ничего нет, ссоры, которые разрывали сердце, и примирения, после которых мир снова обретал краски. В нём была боль, которую они причинили друг другу, и прощение, которое оказалось сильнее. Любовь не всегда бывает красивой. Она приходит и не обещает лёгкой дороги. Она приходит тихо, иногда — в самый неподходящий момент, когда ты меньше всего готов. Она заставляет сомневаться, бояться, бежать. Но потом, если ты достаточно смел, чтобы остановиться и оглянуться, — она накрывает тебя с головой. Их любовь прошла через всё. Через слухи, которые должны были их разлучить. Через ревность, которая жгла изнутри. Через чужие руки, которые тянулись к ним, пытаясь разорвать эту тонкую нить. Через скандалы, которые кричали: «Вы не имеете права быть вместе». Через страх потерять себя, потерять друг друга, потерять всё, что они построили. Но они выстояли. Потому что любовь не просит разрешения. Она не спрашивает, удобно ли сейчас, не смотрит на календарь и не сверяется с мнением толпы. Она просто есть. Даже когда мир говорит «нет». Даже когда всё против. Даже когда кажется, что сил не осталось. Синем закрыла глаза, чувствуя тепло его рук на своей спине. В голове больше не было мыслей — только ощущение защищённости, такое редкое и драгоценное. Она знала — завтра будет трудно. Журналисты, папарацци, заголовки, которые перевернут их жизнь с ног на голову. Вопросы, на которые не хочется отвечать. Взгляды, полные осуждения. И она знала — он будет рядом. Не обещал, не клялся — просто будет. Как был все эти месяцы: тихо, уверенно, не отступая. Он тоже знал — им предстоит ещё многое пережить. Но сейчас, держа её в объятиях, чувствуя, как её дыхание становится ровным, а тело расслабляется, он понимал: всё это того стоило. Каждая драка, каждое скандальное утро, каждый заголовок, который пытался их раздавить. Потому что они были вместе. И эта правда была сильнее любой лжи. Она заснула у него на плече, и он долго смотрел на неё — на её ресницы, на лёгкую улыбку, которая не сходила с лица даже во сне. В комнате было тихо, и эта тишина казалась ему самой правильной музыкой. За окном спал Мардин. Старый город, который видел их первые шаги, их ошибки, их боль — и их победу. Он будто знал, что такие истории заканчиваются только так. Не хэппи-эндом в голливудском стиле, а тихим, уверенным, выстраданным счастьем. Которое не нужно доказывать. Которое просто есть. Он поцеловал её в макушку, укрыл одеялом и выключил свет. "Любовь всё терпит, всему верит, всего надеется, всё переносит", — когда-то давно кто-то написал эти слова. И сейчас, в этой маленькой комнате на краю ночного Мардина, они оба знали — это правда. Потому что они прошли через всё. И остались друг у друга.