Часть 8.«Канны — Стамбул: мост любви»

***

Синем проснулась от запаха кофе. Не резко, не от будильника или чужого голоса — а от мягкого, тёплого аромата, который просачивался в комнату вместе с утренним светом. Синем открыла глаза и не сразу поняла, где находится. А когда поняла — улыбнулась, ещё не зная причине. Рядом было пусто. Одеяло остыло, подушка хранила слабый след его запаха. Она приподнялась на локте, оглядела комнату. На стуле — его рубашка, аккуратно сложенная. На тумбочке — стакан воды и её телефон, который больше не жужжал. Странно. Вчера он разрывался от уведомлений. Кто-то успел его выключить. Синем встала, накинула халат и вышла в гостиную. Он стоял у окна спиной к ней. На нём были только джинсы, низко на бёдрах, и в руках — две чашки кофе. Утренний свет обрисовывал его плечи, и она замерла на секунду, просто глядя. Внутри снова разлилось то самое тепло, которое она, казалось, уже знала наизусть, но каждый раз удивлялась. — Ты не спишь, — сказал он, не оборачиваясь. — Я хотел принести кофе в постель. — А я хотела сделать вид, что сплю. Она подошла, взяла чашку, не отрывая от него взгляда. Их пальцы встретились на тёплой керамике — его чуть шершавые, её гладкие, ухоженные. Это простое касание длилось дольше, чем нужно, чтобы передать чашку. Они оба не торопились убирать руки. Он смотрел на неё сверху вниз, и в его глазах было то самое, от чего у неё каждый раз перехватывало дыхание. Не страсть — та приходила потом. Сейчас была тихая, глубокая нежность, которая не кричит, а дышит. Она поставила чашку на подоконник. — Кофе остынет, — сказала она, но шагнула ближе, а не к кофе. — Пусть, — ответил он, делая то же самое. Её ладони легли ему на грудь, чувствуя тепло его тела и ровное биение сердца. Его сердце билось негромко, спокойно — так бьётся только у того, кто знает, что всё правильно. Он накрыл её руки своими, провёл большими пальцами по её запястьям — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная. Она вздохнула, и взгляд её стал мягче, словно всё напряжение последних дней таяло под этим прикосновением. — Доброе утро,любимая. — сказал он тихо. — Доброе утро,любимый. Она улыбнулась, и он провёл кончиками пальцев по её скулам, по подбородку, остановился на губах. Сначала просто смотрел, потом осторожно, почти невесомо, провёл большим пальцем по её нижней губе. Синем прикрыла глаза, позволяя себе раствориться в этом моменте — в его руках, в его дыхании, в том, как он касался её так, будто она была самым драгоценным, что у него есть. Он наклонился, и его губы коснулись её лба — мягко, долго, будто отпуская грехи прошлого. Потом — уголка губ. Потом — самого рта. Не углубляясь, только касаясь, только пробуя на вкус её утреннюю улыбку. Она обвила руками его шею, пальцы зарылись в его волосы, такие мягкие по утрам. Он выдохнул, прижал её к себе, и они стояли так посреди комнаты, покачиваясь, как два дерева, чьи корни переплелись под землёй. — Знаешь, — прошептала она ему в плечо, — я могла бы стоять так вечность. — А я мог бы держать тебя вечность. Его ладонь скользнула по её спине вниз, остановилась на талии, пальцы чуть сжались — не больно, а так, как обнимают то, что не хотят отпускать. Она прижалась ещё крепче, чувствуя, как напряглись его мышцы под её щекой, как дыхание стало чуть глубже. — Нам скоро на съёмки, — напомнила она, но не отстранилась. — Успеем, — сказал он, коснувшись губами её плеча, там, где халат сполз, открывая кожу. — Ты так говоришь, а потом режиссёр кричит. — Пусть кричит. Я занят. Она рассмеялась — тихо, грудью, и он замер, слушая этот звук. Потом отстранился ровно насколько, чтобы видеть её лицо. — Синем. — М? — Слушай, — он кивнул на окно. — Там внизу уже стоят машины. Синем выглянула. У входа в отель — две чёрные машины, несколько людей с телефонами, один с камерой. Журналисты. Рано. Очень рано для новостей, которые она запустила прошлой ночью. — Быстро они, — сказала она, делая глоток. — У тебя талант создавать новости. — У нас с тобой. Он не ответил, только взял её за руку. Свободную. Ту, на которой было кольцо. — Ты не боишься? — спросил он тихо. — А должна? — Многие на твоём месте боялись бы. Она поставила чашку на подоконник, повернулась к нему всем телом. — Я на своём месте. С тобой. Он поставил свою чашку, обнял её, уткнулся носом в макушку. И долго не отпускал. Она провела пальцами по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. Он поцеловал её ладонь, потом запястье, потом внутреннюю сторону локтя — там, где кожа пахла ею самой. И она выдохнула, позволяя этой минуте стать началом дня, который, она знала, будет трудным. Но начинался он так — с кофе, который остыл, с его рук, которые её держали, и с тишины, которая не требовала слов. Потом они всё-таки отстранились. Он взял её чашку — остывшую — и пошёл наливать новую. Она осталась стоять у окна, глядя, как он двигается по кухне, и думала о том, что вот оно — счастье. Такое простое, что его легко не заметить. Но она заметила. И улыбнулась — той улыбкой, которая появлялась только когда он рядом. Он вернулся через минуту с двумя новыми чашками. Поставил одну перед ней, вторую оставил себе, и сел на подоконник рядом, так, что их плечи почти касались. — Ты что-то задумал, — сказала она, заметив его взгляд. — Я вижу. Он усмехнулся, сделал глоток кофе. Потом поставил чашку, потянулся в карман джинсов и достал что-то маленькое, металлическое. Два ключа на простом кольце. — Я купил квартиру, — сказал он. — В Стамбуле. Синем замерла. Чашка застыла в руках. — Что? — переспросила она. — Купил? Когда? — Пока мы были в Стамбуле, я успел съездить, посмотреть, оформить документы. Юрист помог. Она поставила чашку, провела рукой по волосам. — Озан… ты спишь три часа в сутки, пропадаешь на площадке по двенадцать часов, и ты ещё успел купить квартиру? Он пожал плечами. — Когда надо — успеваю. — Но как? — она не могла унять удивление. — Ты же даже не говорил… — Хотел сделать сюрприз. — Он протянул ей ключи. — Вот. Теперь это — наш сюрприз. Она посмотрела на его ладонь, на металлические ключи, на его спокойное, но виновато-довольное лицо. — Квартира хорошая. Вид на Босфор, высокий этаж, соседей почти не слышно. Пока пустая, но я хочу, чтобы ты её увидела. Чтобы мы выбрали всё вместе. Синем стояла в ступоре. Ключи лежали на её раскрытой ладони, холодные, тяжелые — не весом, а значением. Она смотрела на них и не могла пошевелиться. В голове смешалось всё: утро, кофе, его голос, эти ключи. Квартира. В Стамбуле. Его квартира, которая вдруг стала «их сюрпризом». Он видел её состояние. Не торопил. Молчал, давая ей время. Потом сделал шаг ближе, взял её руку, сжатую вокруг ключей, и осторожно разжал пальцы, забирая ключи обратно. Но не чтобы спрятать — чтобы положить их на подоконник, а её ладони взять в свои. — Синем, — сказал он тихо. — Посмотри на меня. Она подняла глаза. В них стояло удивление, растерянность и что-то ещё — то, что она сама не могла назвать. — Я не просто купил квартиру, — продолжил он, не отпуская её рук. — Я купил её для нас. Для того, чтобы у нас было место, куда мы можем прийти. Не в отель, не на съёмки. Домой. Она сглотнула. — Озан, это так… неожиданно. — Знаю. Но я давно хотел. Ещё когда мы только начинали,когда я увидел тебя впервые, я думал: если у нас получится, если мы будем вместе, я хочу, чтобы у тебя был ключ. Чтобы ты знала: я не играю. Я всерьёз. Он сжал её ладони. — Я хочу, чтобы ты всегда была рядом. Не только ночью, не только в перерывах. Я хочу держать тебя за руку. Когда мы идём по улице, когда сидим в кафе, когда смотрим телевизор. Я хочу, чтобы это стало обычным. Не подвигом, не тайной, а просто — нашим. Она почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я хочу засыпать с тобой, — продолжал он, и голос его стал тише, но не потерял твердости. — И просыпаться только с тобой. Чтобы первое, что я вижу утром, было твоё лицо. Чтобы последнее, что я помню перед сном, был твой голос. Он поднял одну её руку, прижал к своей груди. — Чувствуешь? Это всё — для тебя. Она чувствовала. Его сердце билось ровно, сильно, без паники. Он не боялся. Он просто говорил правду. — Озан… — её голос дрогнул. — Ты не обязана отвечать сейчас, — сказал он. — Не обязана ничего обещать. Просто знай: у тебя есть эти ключи. И они от дома, где ты всегда можешь быть собой. Где тебя никто не осудит, не спросит лишнего. Где я буду рядом. Всегда. Она закрыла глаза, и слеза всё-таки скатилась по щеке. Он не вытирал её — просто ждал. — Синем,мы оба прошли через дерьмо, чтобы заслужить этот момент. Она открыла глаза, посмотрела на него — на его лицо, уставшее, но спокойное, на его глаза, которые говорили больше, чем любые слова. И вдруг улыбнулась. Сквозь слезы, сквозь страх — улыбнулась. — Я буду рядом, — сказала она. — Всегда. И я буду держать тебя за руку. Даже когда никто не видит. Даже когда все видят. Он обнял её, прижал к себе, и она снова почувствовала его сердце — такое спокойное, сильное. Её сердце билось в такт. — Хочу засыпать и просыпаться только с тобой, — повторил он, по-другому, не как обещание, а как факт. — Значит, будешь, — ответила она. — Потому что я никуда не уйду. Ключи снова оказались в её кармане. Тёплые. Её. Они стояли, обнявшись, пока утро окончательно не вступило в свои права. За окном журналисты всё ещё ждали, но им было всё равно. Внутри этой комнаты был их мир, их дом. Пусть пока в гостинице, пусть временно. Но они знали — скоро будет настоящий дом. С видом на Босфор. С их диваном. С их запахами. С их жизнью.А эти ключи станут началом.

***

Синем быстро собралась, глубоко вздохнула и посмотрела на Озана. Он стоял у окна, наблюдая за тем, что происходит внизу. — Я выйду первая, — сказала она. — Ты через несколько минут. Как обычно. Он кивнул, не оборачиваясь. — Будь осторожна. — Я всегда осторожна. Она подошла, поцеловала его в щеку и вышла из номера. Лифт спускался медленно, и каждая секунда казалась вечностью. Внутри всё дрожало — не от страха, от напряжения. Вчера она стёрла все следы Берка из своей жизни, и сегодня мир хотел ответов.

***

Она вышла из отеля. Вспышки ударили в глаза, голоса смешались в один сплошной гул. — Синем! Правда, что вы расстались с Берком? — Это окончательно? — Кто этот мужчина, с которым вас видели в аэропорту? Она не остановилась. Быстро пошла к машине, держа голову прямо, не глядя по сторонам. Водитель открыл дверь, и она скользнула внутрь, закрываясь от шума. — Поехали, — сказала она коротко. Но журналисты не отставали. Окна машины были тонированы, но они всё равно стучали по стеклу, кричали что-то, пытались заглянуть внутрь. Синем откинулась на сиденье, сжала кулаки. — Синем! Вы разрушили чужую семью? Это из-за вас развёлся Озан Акбаба? Она вздрогнула, но промолчала. — Синем, прокомментируйте! Машина тронулась. Голоса остались позади. Она выдохнула, только сейчас заметив, что всё это время не дышала. Телефон завибрировал. Озан: «Ты держалась отлично. Горжусь тобой.» Она улыбнулась, набирая ответ: «Это только начало. Жди своей очереди.» Он: «Я готов. Лишь бы ты была рядом.» Она прижала телефон к груди и посмотрела в окно. Мардин проплывал мимо, а в голове всё ещё звучали их утро, ключи в кармане и его голос: «Я хочу, чтобы ты всегда была рядом». Она была рядом. И теперь никто не мог их разлучить. Даже все журналисты мира. Машина Синем отъехала от отеля, но журналисты не спешили расходиться. Они переключились на ожидание — кто ещё выйдет из этого здания? Слухи уже поползли: её видели с Озаном, их имена связывали в соцсетях, и папарацци жаждали подтверждения. Через десять минут из другого выхода появился Озан. В кепке, тёмных очках, с сумкой через плечо. Он шёл быстро, но не бежал. Уверенно. Как человек, которому нечего скрывать — или который научился скрывать так, что никто не замечает. — Озан! Озан, подождите! — Прокомментируете слухи о романе с Синем? — Правда, что вы развелись ради неё? Он не обернулся. Не ускорил шаг. Сел в заранее заказанное такси и захлопнул дверь. Водитель, наученный опытом, сразу тронулся с места. Синем уже написала: «Ты как? Они тебя достали?» Он: «Нет. Я быстрее. Ты где?» Синем: «Еду. Водитель говорит, что они нас не преследуют. Но я не уверена.» Он: «Увидимся на месте.»

***

На съёмочной площадке их встретил привычный хаос. Ассистенты бегали с планшетами, осветители проверяли приборы, режиссёр спорил с оператором о ракурсе. Синем уже сидела в гримёрке, когда вошёл Озан. Они не поздоровались — только обменялись короткими взглядами. Мехмет, колдовавший над её макияжем, вздохнул. — Сегодня ты особенно бледная, Синем. Не спала? — Спала, — ответила она. — Плохо. Он хмыкнул, но не стал лезть с подробностями. Озан сел в кресло напротив. Их взгляды встретились в зеркале. Она чуть прикусила губу — он заметил. Едва заметно покачал головой: «не сейчас». Она отвела глаза. Через час они уже были на площадке. Режиссёр, довольный, что съёмки идут по графику, хлопал в ладоши: — Так, сцена двадцать три. Синем, Озан, вы в кадре. Напряжение, ссора, но глаза говорят о другом. Давайте, покажите. Они встали в свои позиции. Свет упал на их лица — мягкий, чуть золотистый, тот самый, что делает даже обычный взгляд исповедью. Камера пошла. И между ними снова пробежала та самая искра — не для зрителей, для них самих. Настоящая, живая, опасная. Она чувствовала, как его дыхание касается её щеки, хотя по сценарию между ними был метр. Он видел, как дрогнули её ресницы, когда она произнесла свою реплику — не по роли, а потому что слишком сильно его любила. Сцена кипела. Слова резали, взгляды обжигали. Но за каждым «уходи» слышалось «останься», за каждым «ненавижу» — «люблю». Режиссёр не сказал «стоп». Оператор ловил каждый полутон. А они играли — или жили? — на грани, где профессионализм стирается и остаются только двое, забывшие, что вокруг камеры и люди. — Стоп! — наконец крикнул режиссёр. — Вот это химия! Так держать. Напряжение лопнуло, как перетянутая струна. Синем выдохнула — не облегчённо, а так, будто всё это время не дышала. Озан отступил на шаг, провёл рукой по лицу, стирая не пот — следы чужой роли. Режиссёр хлопнул в ладоши, объявляя перерыв, и площадка сразу ожила: забегали ассистенты, заскрипели передвигаемые декорации, кто-то крикнул про свет. Синем отошла в сторону, к столику с водой, и только тогда позволила себе выдохнуть — глубоко, шумно, как после долгого нырка. Она взяла телефон. Экран горел десятками уведомлений. Пропущенные звонки: мама, папа, Гизем, брат, ещё несколько незнакомых номеров. И в самом низу — имя, от которого у неё свело пальцы. Берк. Четыре пропущенных. Она не успела открыть список, как телефон завибрировал в руке. Опять. Его имя. Синем замерла, глядя на экран. Пальцы не слушались — не нажимали «принять», но и не сбрасывали. Звонок оборвался. И сразу — новый. Уже от Гизем. — Привет, — Синем ответила почти шёпотом, отходя в угол, подальше от чужих ушей. — Ты в порядке? — голос сестры был напряжённым. — Мама мне звонила, папа ей сказал, что ты удалила все фото с Берком. Они в шоке. Синем закрыла глаза. — Всё нормально, Гиз. Я просто… поставила точку. Окончательно. — Милая моя,я рядом с тобой. — Боялась, что не решусь,но все кончено. В трубке послышался вздох — длинный, усталый. — Давно пора,моя хорошая.Синем,позвони маме. Она плачет,меня даже слушать не хочет. — Позвоню. Синем сбросила и тут же увидела новое уведомление — сообщение от Берка. Она не открыла, только прочитала первые слова: «Ты думаешь, это конец?..» Пальцы дрогнули, она удалила уведомление, не читая дальше. Потом зашла в контакты и заблокировала его номер. Без колебаний. Следующим позвонил брат — коротко, жёстко: — Ты как? — Нормально. — Если этот… — он запнулся, — если Берк тебя достанет, скажи. Я с ним поговорю. — Не надо. Я сама. — Ты всегда сама. Но мы рядом. Помни. — Спасибо, — тихо сказала Синем. — Я знаю. — Ладно, — голос брата стал чуть мягче. — Держись там. И если этот козёл ещё раз появится — не молчи. — Не буду. — Обещаешь? Синем усмехнулась — невесело, но тепло. — Обещаю. — Тогда всё. Позвоню вечером. И маму успокою. — Скажи ей, что у меня всё хорошо. Правда. — Скажу. Береги себя. Трубка щёлкнула. Синем убрала телефон, выдохнула и на секунду прикрыла глаза. Семья. Её семья. С их короткими фразами и грубоватой заботой, которая всегда была громче любых слов. Она открыла глаза и посмотрела в сторону площадки. Озан уже стоял у камеры, обсуждая что-то с оператором. Он не смотрел на неё — деловито, сосредоточенно. Но она знала: он видел, что она разговаривала по телефону, и ждал момента, чтобы спросить. Не сейчас. Потом. Вечером. А пока — съёмки, сценарии, свет. Работа, которая спасала, когда мир вокруг трещал по швам. — Синем, ты в кадре через пять минут! — крикнул ассистент. Следующая сцена была сложной: эмоциональный монолог, крупный план, никакого Озана в кадре. Синем встала на отметку, дождалась команды режиссёра и начала говорить. Но голос не слушался. Слова шли, а мысли были о другом — о родителях, о брате, о Берке, о его последнем сообщении, которое она удалила, но не забыла. — Стоп! — режиссёр поднял руку. — Синем, ты не здесь. Это же не просто текст, это боль! А у тебя — пустота. Соберись. Она кивнула, опустила глаза, сделала два глубоких вдоха. И краем глаза увидела Озана. Он стоял за монитором, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Смотрел так, как будто хотел сказать: «Ты можешь. Я здесь». Она отвела взгляд, выдохнула и кивнула оператору. — Готова. — Начали! На этот раз слова потекли сами. Она не играла — она жила эту сцену. Обиду, страх, злость, облегчение. Всё, что накопилось за последние дни. Ассистенты замерли, даже режиссёр перестал делать замечания. Когда камера остановилась, на площадке повисла тишина. — Снято, — сказал режиссёр тихо. — Замечательно. Синем выдохнула и отошла в сторону. К ней никто не подошёл — все чувствовали, что ей нужно побыть одной. До конца съёмочного дня оставалось ещё несколько часов. Они почти не пересекались с Озаном — только на общей сцене, где их герои ссорились. Режиссёру понравилось, они отыграли быстро, без лишних дублей. И только когда объявили «Всем спасибо, завтра в семь утра», Синем позволила себе расслабиться. На площадке почти никого не осталось. Технику упаковали, свет погасили, ассистенты разошлись, режиссёр уехал первым, хлопнув дверью машины. Только редкие лампы горели вдоль стен, да за окнами павильона медленно темнело мардинское небо. Синем стояла у стойки с реквизитом, прикрыв глаза, и просто дышала — глубоко, устало, освобождённо. — Синем. Она открыла глаза. Перед ней стояла Сахра. Не спрашивая разрешения, шагнула вперёд и обняла — крепко, по-женски, не выпуская долгую секунду. — Ты как? — тихо спросила Сахра, отстраняясь, но не убирая рук с её плеч. Синем слабо улыбнулась — устало, но искренне. — Держусь. — Выглядишь так, будто войну прошла. — Может, и прошла. Не знаю. Сахра внимательно посмотрела на неё, покачала головой. — Ты молодец. Я бы на твоём месте уже сломалась. — Ты сильнее. — Нет, — Сахра усмехнулась. — Просто у меня такой драмы нет в жизни. Они стояли на почти пустой площадке, где вечерний свет смешивался с тенями от декораций. Где-то вдалеке слышались голоса уборщиц, хлопали двери. Синем снова закрыла глаза и почувствовала, как медленно отпускает напряжение дня. — Знаешь, — сказала Сахра, — если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, я рядом. Даже если ночью. Синем открыла глаза, посмотрела на подругу. — Спасибо. Я знаю. Они ещё минуту стояли молча, каждая в своих мыслях. Сахра уже собиралась что-то сказать, как вдруг сзади послышался тихий шаг. Почти бесшумный, но Синем узнала его — по дыханию, по запаху, по тому, как воздух изменился вокруг. Озан подошёл сзади, не предупреждая, и поцеловал её в щёку. Легко, невесомо, так, будто они были одни. Будто не было ни Сахры, ни пустого павильона, ни всего мира снаружи. Сахра приподняла бровь, но не удивилась. Только уголок её губ дрогнул в полуулыбке. — Ну надо же, — сказала она тихо, — дожили. Она шагнула к Синем и крепко обняла её — по-настоящему, как обнимают только те, кто знает, сколько боли стоит за этой тихой радостью. — Мне кажется пора. — прошептала Сахра ей в плечо. Она отстранилась, посмотрела на Озана — и он улыбнулся ей. Просто, беззащитно, как человек, который наконец перестал притворяться. Сахра покачала головой, но в её глазах читалось: «Всё правильно». — Ладно, голубки, — она поправила сумку. — Завтра на площадке. Не опаздывайте. Она развернулась и пошла к выходу, даже не оглянувшись.Озан снова взял Синем за плечи, развернул к себе и поцеловал — на этот раз медленнее, глубже, так, чтобы она почувствовала, как сильно он скучал. Даже если они виделись всего несколько часов назад. — Я скучал, — сказал он, отстранившись. — Очень. Синем замерла. Она не ожидала. Совсем. Всё внутри дрогнуло — не от страха, от того, что он сделал это при Сахре. При ком-то. Впервые. Без оглядки. Она повернула голову, посмотрела на Озана широко раскрытыми глазами, но он даже не смутился. Она хотела что-то ответить, но он уже потянул её к выходу. — Пойдём. Я очень голодный.Хочу есть. — Только есть? — усмехнулась она. — Пока — да. А потом — что захочешь. Они вышли из павильона, держась за руки, и вечерний Мардин встретил их тишиной и первыми звёздами. Впереди была ночь. И много всего, что они не успели сказать. Но теперь у них было время.

***

Они прошли в холл отеля, вечерний полумрак приятно окутывал после яркого света площадки. Синем зевнула, прижимаясь к плечу Озана, пока он нажимал кнопку вызова лифта. — Голодная? — спросил он, касаясь губами её макушки. — Умираю, — честно призналась она. — Но сначала душ. Я чувствую себя декорацией после сегодняшнего дня. Он усмехнулся, и они зашли в лифт. Двери уже начали закрываться, когда в кармане Озана зазвонил телефон. Громко, настойчиво. Синем взглянула на экран — Керем Чатай. Продюсер. В такое время звонки от него обычно означали что-то важное. — Алло, Керем-бей, — ответил Озан, приобнимая Синем свободной рукой. — Озан, привет! — голос продюсера был бодрым, почти праздничным. — Я ненадолго. Хочу обрадовать. Вы с Синем едете в Канны. Представлять Турцию. Озан замер. Лифт остановился, двери открылись, но они не вышли. — В Канны? — переспросил он. — Да. Наш фильм про Каппадокию отобрали в программу. Будут все режиссёры, вся команда. Но главные лица — вы двое. Я вас везу. Всё оплачено. Билеты на вас. Синем, слышавшая разговор, прижала ладонь ко рту. Глаза её расширились. — Когда? — спросил Озан, выходя в коридор и ведя Синем за собой к её номеру. — Через две недели. У вас съёмки в Мардине почти закончены, так что я договорился с режиссёром — он вас отпустит на неделю. — Керем помолчал. — Это большое событие, Озан. Нас заметят. Всю историю про Каппадокию покажут европейским прокатчикам. А вы с Синем — лицо проекта. Озан посмотрел на Синем. Та стояла, прижав руки к груди, и не верила. — Я позвоню ей сейчас, — продолжил Керем. — Сам скажу. Но ты готовься. И её готовь. Нам нужно, чтобы вы были в форме. Интервью, пресса, фотографы. Всё серьёзно. — Мы готовы, — ответил Озан, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Вот и отлично. Завтра с утра скину детали. А пока — отдыхайте. И поздравь там свою партнёршу. Он сбросил звонок. Озан убрал телефон и посмотрел на Синем. Она стояла, прижав ладони к щекам, и улыбалась — широко, по-детски, совсем не как серьёзная актриса. — Мы едем в Канны, — выдохнула она. — Мы едем в Канны, — повторил он, не веря. — С ума сойти. — Ещё не с ума. Вот когда выйдем на красную дорожку — тогда сойдём. Она рассмеялась, бросилась к нему на шею. Он поймал её, подхватил и закружил по коридору, забыв, что они в отеле, что кто-то может увидеть. Ей было всё равно. Ему — тем более. — Поставь меня, — прошептала она, когда голова закружилась. — У меня ключи в кармане. Он поставил, прижал к себе. — Ты слышала? Он сказал: «Вы — лицо проекта». Не я, не ты. Мы. — Слышала, — она подняла голову, посмотрела на него. — Кажется, наша жизнь только начинается. — Кажется, да. Он взял у неё ключи, открыл дверь, и они вошли в номер — смеющиеся, счастливые, до невозможности уставшие. Они зашли в номер, и Синем всё ещё не могла унять улыбку. Озан прикрыл дверь, стянул куртку и бросил на кресло. — Я голоден как волк, — сказал он. — Давай закажем еду. — Давай, — ответила она, снимая туфли и падая на диван. — Но сначала я хочу поверить, что это правда. Канны. Мы едем в Канны. Он усмехнулся, подошёл и сел рядом. — Правда. Керем сказал. — А вдруг он пошутил? — Он не шутит такими вещами. Она закрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тёплое, щемящее счастье. И в этот момент в её кармане зазвонил телефон. Синем открыла глаза, достала аппарат и увидела на экране то же имя. — Керем, — сказала она, удивлённо глядя на Озана. — Он мне звонит. — Бери, — кивнул тот, и в его глазах заплясали искры. Синем провела пальцем по экрану. — Алло, Керем-бей. — Синем, радость моя! — голос продюсера был таким же бодрым, как и минуту назад. — Озан тебе уже сказал? Про Канны? — Да, только что. Я до сих пор не верю. — Верь, верь. Билеты уже забронированы. Вы летите вдвоём. Вся команда будет там, все режиссёры. Я вас везу. Представлять Турцию, нашу Каппадокию, всю эту красоту, которую вы с Озаном подарили миру на экране. Синем затаила дыхание. — Это очень ответственно, — продолжил Керем. — От вас будут ждать интервью, фотосессии. Вы — лицо проекта. Я хочу, чтобы вы были готовы. — Мы будем готовы, — твёрдо ответила Синем. — Я знаю. Потому и позвонил. Озану я уже всё объяснил, теперь ты слушай: через две недели вылетаем. За это время — никаких скандалов, никаких лишних новостей. Ты поняла? Синем посмотрела на Озана. Тот смотрел на неё в ответ, и в его взгляде была уверенность. — Поняла, — сказала она. — И ещё, — голос Керема стал мягче, — я знаю про твою ситуацию с Берком. Держи себя в руках. Ты — профессионал. А он… он останется в прошлом. Не дай ему испортить тебе будущее. — Не дам, — тихо ответила Синем. — Вот и умница. Ладно, отдыхайте. Завтра на площадку как обычно. А вечером — жду вас обоих на ужин в ресторане. Поговорим о деталях. — Хорошо. Спасибо, Керем-бей. — Не благодари. Ты это заслужила. Он сбросил звонок. Синем опустила телефон, положила его на колени и долго смотрела в одну точку. Озан обнял её за плечи, притянул к себе. — Ну что? Убедилась, что не шутка? — Убедилась, — она прижалась к нему. — Кажется, наша жизнь сейчас разгоняется. — Давно пора, — он поцеловал её в макушку. — А теперь — еда. Я серьёзно. Она рассмеялась, и они вместе уставились в меню, забыв на время о Каннах, Каппадокии и Кереме. Но в голове у обоих крутилось одно и то же: это только начало. А начало было прекрасным. Озан взял телефон, открыл меню ресторана и начал листать, бормоча что-то про «не хочу есть одну рыбу без мяса». Синем оставила его выбирать, а сама устроилась на диване с собственным телефоном. Пальцы забегали по экрану — она открыла сайты с вечерними платьями, и мир вокруг перестал существовать. — Смотри, — сказала она, показывая ему первое. — Как тебе? — Слишком закрыто, — ответил он, даже не вглядываясь. — Озан! — Что? Ты меня спросила. Она перелистнула дальше. Второе — длинное, изумрудное, с открытой спиной. — А это? — Лучше. Но без выреза на спине — это не ты. Она улыбнулась, не скрывая. Он знал её вкус. Знал, что ей нравится — открытая спина, струящаяся ткань, лёгкость, с которой платье обнимает тело. Она пролистала ещё несколько страниц и замерла. Постельная роза. Не просто цвет постельной розы — нежный, тёплый, это словно первый луч заката. Ткань струилась, плечи открыты, спина — почти вся, и лёгкий шлейф, который будет красиво лежать на красной дорожке. Синем смотрела на него и не могла отвести взгляд. — Это, — сказал Озан, заглянув через её плечо. — Остановись на этом. — Думаешь? — Знаю. Она положила телефон на колени, и её глаза наполнились слезами. Не от грусти — от счастья. От того, что она полетит во Францию. В страну любви. Не одна. С ним. — Синем, — Озан взял её лицо в ладони. — Ты чего? — Просто… — она шмыгнула носом. — Мы едем во Францию. Вместе. Увидим настоящий Париж вместе. Не съёмки, не грим, не выдуманные истории. Настоящий. — Там будет много работы, — напомнил он, но сам улыбался. — Я не про работу. Я про то, что мы будем там. Вдвоём. Гулять по набережным, пить кофе в маленьких кафе.Вдвоём. Он ничего не сказал. Просто поцеловал её — в лоб, долго, бережно, словно обещая все эти прогулки и кофе. — Ты заказал еду? — спросила она, шмыгнув носом. — Да. Будет через полчаса. — Тогда у меня есть время найти туфли. Он усмехнулся, отпустил её, и она снова уткнулась в телефон. Озан смотрел на неё — растрёпанную, с горящими глазами, с этой детской радостью от предстоящего путешествия. И думал о том, что жизнь, наконец, дарит им что-то кроме испытаний. Через полчаса принесли еду. Они ели молча, сидя на диване, плечом к плечу, иногда перекидываясь короткими фразами. Синем успела найти туфли — серебристые, на тонкой шпильке. И клатч. И даже серьги. — Ты собралась быстрее, чем я выбрал смокинг, — заметил Озан. — Потому что у меня больше опыта в этом. — Ну да. А я всего два раза в жизни надевал смокинг. На свадьбу и на развод. Она замерла с вилкой в руке. — Озан… — Шучу, — он усмехнулся, накрывая её руку своей. — Не было смокинга на разводе. Она выдохнула, но улыбнулась. — Ты невыносим. — Знаю. Но ты же меня любишь. — Люблю, — ответила она, чувствуя, как ключи в кармане халата нагреваются от её тела. — Очень. Доев, они убрали посуду на столик, и Синем снова взяла телефон. Листала платья, туфли, аксессуары, иногда показывая ему. Озан кивал, иногда говорил «красиво», иногда — «это не твоё». И она знала — он прав. — Знаешь, — сказала она, откладывая телефон, — я никогда не была в Париже. — Я тоже. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Был во Франции, но не в Париже. Всё как-то не складывалось. — Тогда мы будем там впервые. Вдвоём. — Вдвоём, — повторил он, как заклинание. Она прижалась к нему, уткнулась носом в его шею. Озан обнял, провёл рукой по её волосам. — Синем. — М? — Скажи мне что-нибудь на французском. Она подняла голову, подумала. — Je t'aime. Он посмотрел ей в глаза, и в его взгляде было столько, что не нужно было перевода. — Я тоже тебя люблю, — сказал он. — На любом языке.

***

За окном темнел Мардин. А они сидели, обнявшись, и мечтали о городе, который скоро станет их. Ещё одним городом, где они будут вместе. Ещё одной главой их истории, которая только начиналась. Они сидели на диване, доедая остывший уже ужин, и Синем всё ещё улыбалась, прокручивая в голове картинку: красная дорожка, Канны, платье цвета заката, его рука на её талии. Озан рядом, прижимает её к себе, перебирает пальцами её волосы. — Представь, — мечтательно сказала она, — мы идём по набережной Круазет. Вечер. Тепло. Ветер с моря. И мы просто гуляем. — А вокруг папарацци? — усмехнулся он. — А наплевать на папарацци. Главное, что мы вместе. Он поцеловал её в висок, хотел что-то ответить, но в тишине номера резко зазвонил её телефон. Синем вздохнула, потянулась к тумбочке, взяла аппарат — и замерла. Экран горел одним именем. Берк. Она не успела ни испугаться, ни разозлиться. Озан, сидевший рядом, увидел имя, и его лицо изменилось мгновенно. Спокойная нежность исчезла, сменившись холодной решимостью. — Не бери, — сказал он. — Озан, он будет звонить до утра… — Я сказал — не бери. Он выхватил телефон из её рук, провёл пальцем по экрану — не сбрасывая, а принимая вызов. Синем охнула, попыталась забрать, но он уже поднёс трубку к уху. — Берк, — голос Озана был низким, опасным, без единой эмоции. На том конце повисла шокированная тишина. Потом — тяжёлое, прерывистое дыхание. — Ты… — голос Берка дрожал от злости и, кажется, выпитого алкоголя. — Ты опять там, у неё. — Да. — Отдай ей трубку. — Нет. — Это не твоё дело! — Синем — моё дело. И если ты ещё раз позвонишь ей — неважно, днём или ночью, я приеду в Стамбул и мы поговорим по-мужски. Без телефонов. Лицом к лицу. Берк задышал тяжелее. — Ты мне угрожаешь? — Нет. Я предупреждаю. Она поставила точку, заблокировала тебя. Она не хочет с тобой разговаривать. Уважай это, если в тебе осталось хоть капля уважения. — Ты… ты не имеешь права указывать мне… — Имею, — перебил Озан. — Потому что я её мужчина. А ты — прошлое. Остынь, Берк. И не позорься. Он сбросил звонок и положил телефон на стол экраном вниз. Синем смотрела на него расширенными глазами, прижав ладони к груди. — Ты… взял трубку. — Да. — Он псих, Озан. — Знаю. Поэтому я и взял. Ты не должна больше слышать его голос. Он обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как его сердце колотится — не от страха, от злости, которую он сдерживал ради неё. — Больше он не позвонит. — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что он трус. Она уткнулась носом в его шею, вдыхая знакомый запах, успокаиваясь. — Прости, — прошептала она. — Наш вечер… — Наш вечер продолжается. — Он погладил её по спине. — Просто мы выкинули мусор. Всё. Синем рассмеялась сквозь слёзы, которые сами навернулись на глаза — от облегчения, от благодарности, от того, что он рядом и готов защищать. Даже от её прошлого. Они сидели обнявшись, и телефон больше не звонил. В комнате было тихо, и эта тишина казалась им самой правильной музыкой.

***

Телефон снова зазвонил. Синем вздрогнула — не от страха, от неожиданности. Озан, всё ещё сидевший рядом, напрягся, но ничего не сказал. Она взяла аппарат, взглянула на экран, и напряжение в её плечах сменилось удивлением. — Это не Берк, — выдохнула она. — Родители. Видеозвонок. Озан поднял бровь. Она посмотрела на него, потом на экран, потом снова на него. — Озан, ты должен… ну, не знаю… спрятаться? — Спрятаться? — он усмехнулся. — Я не люблю шкафы. — Не смешно. Это мои родители. Они не знают, что ты здесь. — Тогда, может, нам пора познакомиться? — он сделал вид, что тянется к телефону. — Озан, нет! — она прижала аппарат к груди. — Дай мне секунду. Она отодвинулась на край дивана, поправила волосы, глубоко вздохнула и нажала «ответить». На экране появились мама и папа — мама в переднике, папа с газетой на коленях. — Синем, дочка! — заговорила мама. — Ты почему так долго не отвечала? Мы волнуемся! — Мам, я на съёмках была, устала, телефон выключила, — быстро соврала Синем, чувствуя, как Озан сзади пододвигается ближе. — А почему ты сидишь в темноте? — спросил отец, щурясь. — У вас свет выключили? — Нет, папа, просто вечер уже, я свет не включала, отдыхаю, — она украдкой толкнула Озана локтем, чтобы не лез. Мама прищурилась с подозрением. — Ты какая-то странная сегодня. И лицо красное. Температура? — Всё нормально, мам. Просто устала. — Синем, что происходит? Мы смотрим новости, у тебя всё удалено с Берком! Люди звонят, спрашивают! Ты почему нам ничего не сказала? Папа добавил сурово: — Дочка, ты в порядке? Этот… он что-то сделал? Мы волнуемся. Синем почувствовала, как комок подступает к горлу — не от страха, от того, что родители переживают. Она бросила быстрый взгляд на Озана. Он сидел, привалившись к спинке дивана, смотрел на неё, но в кадр не лез. — Мам, пап, всё нормально, — начала она ровно. — Я правда в порядке. Просто… мы с Берком расстались. Давно уже. Я не говорила, потому что хотела сама разобраться. — Давно? — мама всплеснула руками. — А чего молчала? Мы же волнуемся! — Знала бы, я бы сам с ним поговорил, — буркнул отец, сжимая кулак. — Что он себе позволяет? — Пап, не надо. Он ничего такого не сделал. Просто мы… не подходим друг другу. Я давно это поняла. И он понял. Всё кончено по-честному, без скандалов. — А в новостях пишут, что ты с другим, — мама прищурилась. — Это правда? Синем замерла. Озан рядом чуть напрягся, но не шелохнулся. Она выдохнула. — Мама, давай не сейчас. Когда приеду, всё расскажу. Обещаю. Но сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы вы не волновались. Я взрослая женщина, сама разберусь. — Конечно, взрослая, — папа покачал головой. — Но ты наша дочь. Мы имеем право знать. — И узнаете, — твёрдо сказала Синем. — Всё. Я ничего от вас не прячу. Просто… дайте мне немного времени. Мама и папа переглянулись. Мама вздохнула. — Ладно, дочка. Но если что — сразу звони. Мы приедем. Или он приедет. Кто бы он ни был. Синем невольно улыбнулась. — Хорошо, мам. Спасибо. Целую вас. — Целуем, — ответил папа. — Береги себя. — И не сиди в темноте, глаза испортишь, — добавила мама. Синем рассмеялась, попрощалась и сбросила звонок. Откинулась на диван, прикрыла глаза. — Ну, — тихо сказал Озан, — родители в курсе. — В курсе, что я рассталась с Берком. О тебе — нет. — Пока. Она открыла глаза, посмотрела на него. — Пока, — согласилась она. — Скоро они узнают всё. Он взял её за руку, сжал пальцы. — Я готов. — Я знаю. Она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце. В комнате было тихо, и эта тишина была самой правильной. Он наклонился и поцеловал её — сначала нежно, почти робко, касаясь губами уголка её губ, потом щеки, потом снова губ. Синем закрыла глаза, чувствуя, как тепло разливается по телу. Его рука скользнула по её спине, притягивая ближе, и поцелуй стал глубже, требовательнее. Он хотел её. Она чувствовала это по его дыханию, по тому, как напряглись его пальцы на её талии, по тому, как его сердце забилось быстрее под её ладонью. — Озан… — прошептала она, когда он оторвался от её губ, чтобы перевести дыхание. Он не ответил — только прижался лбом к её лбу, тяжело дыша. Его руки уже тянулись к краю её халата, но она мягко перехватила их. — Остановись, — тихо сказала она. Он замер, открыл глаза, с недоумением посмотрел на неё. — Что? Я что-то не так сделал? — Нет, — она виновато улыбнулась, убирая его руки. — Ты всё правильно делаешь. Просто… не сегодня. — Почему? — он нахмурился, не понимая. Синем отвела взгляд, потом снова посмотрела на него. В глазах было смущение, но не страх. — Потому что у меня… ну… начались эти дни, — сказала она, и щёки её порозовели. — Период. Женские дела. Понимаешь? Он моргнул. Пару секунд переваривал информацию. Потом его плечи расслабились, и он тихо усмехнулся — не обидно, а с каким-то облегчением. — Ты меня напугала. Я думал, я сделал что-то не так. — Нет, — она коснулась его щеки. — Всё так. Просто мой организм решил, что сегодня не лучший день для бурной ночи. Он поцеловал её в лоб. — Тогда мы просто будем лежать. И обниматься. И может быть, смотреть что-нибудь скучное по телевизору, чтобы ты заснула быстрее. — Звучит идеально, — она улыбнулась, устраиваясь у него на груди. Он обнял её, укрыл одеялом, и они долго лежали молча, глядя в потолок. Синем чувствовала, как его рука гладит её по спине — медленно, успокаивающе. И внутри разливалось тепло, совсем не похожее на страсть. Тихое, надёжное. Домашнее. — Озан. — М? — Ты не расстроился? — Нет, — он поцеловал её в макушку. — Мы никуда не спешим. У нас вся жизнь. Она закрыла глаза и улыбнулась. — Вся жизнь, — повторила она. Это звучало так хорошо.

***

Она уснула не сразу — сначала долго ворочалась, устраиваясь поудобнее, прижималась то щекой к его плечу, то лбом к его шее. Озан лежал неподвижно, боясь спугнуть этот хрупкий покой. Его рука лежала на её спине, пальцы медленно водили по ткани халата, вычерчивая невидимые узоры. — Ты ещё не спишь? — прошептал он. — Уже почти, — сонно ответила она. Через несколько минут дыхание её стало ровным, глубоким. Синем уснула. Озан не шевелился. Он смотрел на неё — на её ресницы, на тени, которые они отбрасывали на щёки, на чуть приоткрытые губы. Она выглядела такой спокойной, такой беззащитной, что у него сжалось сердце. Он осторожно, чтобы не разбудить, провёл пальцами по её волосам — мягким, рассыпавшимся по подушке. Убрал прядь, упавшую на лицо. Поцеловал в лоб — долго, почти невесомо. Потом — в плечо, открытое из-под сползшего халата. Потом — в макушку. Она вздохнула во сне, придвинулась ближе, и он обнял её крепче, не в силах удержаться от этого движения. В комнате было тихо, только за окном иногда проезжали машины, да где-то вдалеке лаяла собака. Но он не слышал ничего, кроме её дыхания. Он продолжал гладить её, перебирать волосы, иногда останавливаясь, чтобы просто смотреть. И думал о том, как много времени прошло, прежде чем он нашёл это. И как мало времени им нужно, чтобы потерять — но он не собирался терять. — Моя, — прошептал он беззвучно, одними губами. Она не слышала. Но ему казалось, что даже во сне она почувствовала — и улыбнулась. Он лежал, держа её, и не мог заснуть. И не хотел. Потому что эти минуты, когда она спала в его объятиях, были дороже всех съёмок, всех наград, всех признаний. Они были просто жизнью. Самой настоящей, той, ради которой стоило просыпаться по утрам. За окном темнело, потом начинало светать — он не заметил. Только когда первые лучи солнца коснулись штор, он понял, что ночь прошла. А она всё спала. И он всё держал её. И не отпускал.

***

Следующий день на площадке пролетел незаметно. Сцены шли одна за другой, режиссёр был доволен, команда работала слаженно. Синем почти не пересекалась с Озаном — только в кадре, где их герои мирились после ссоры. Режиссёр остался в восторге, сказал, что это лучший дубль за всю неделю. Никто не знал, что Синем не пришлось играть — она просто смотрела на него, а он — на неё. И этого было достаточно. К вечеру она чувствовала лёгкую усталость, но не ту, тяжёлую, от которой хочется лечь и не вставать — а приятную, после хорошей работы. Сахра подмигнула ей, когда они расходились: — Свидание? — Ужин, — поправила Синем. — С Керем-беем. Он позвал нас обоих. — А, ну да, — протянула Сахра с хитрой улыбкой. — Нас обоих. Ясно. — Сахра… — Всё-всё, молчу. Только надень что-нибудь красивое. Синем рассмеялась и пошла в отель переодеваться.

***

Она долго стояла перед зеркалом, перебирая варианты. Не хотелось выглядеть слишком нарядно — это же не красная дорожка, а просто ужин с продюсером. Но и слишком просто — нельзя. Остановилась на длинном бежевом платье — лёгком, струящемся, с вырезом на спине. Волосы распустила, макияж сделала лёгкий, почти незаметный. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то подумала: «Он должен это увидеть. Только он». Она вышла из номера и почти столкнулась с Озаном в коридоре. Он был в тёмно-синем пиджаке, белой рубашке, без галстука. Увидел её — и замер. — Ты… — начал он и замолчал. — Что? — она улыбнулась, зная, что сейчас скажет. — Ты красивая, — выдохнул он. — Керем-бей не должен был нас звать. Я хочу украсть тебя и никуда не вести. — Опоздал, — она взяла его за руку. — Пойдём. Он уже ждёт. Ресторан был в том же отеле, на крыше. Керем сидел за столиком у окна, с видом на ночной Мардин, и листал меню. Увидев их, поднялся, широко улыбнулся. — Ну наконец-то! Я уж думал, вы не придёте. Садитесь-садитесь, я уже заказал вино. Он похлопал Озана по плечу, кивнул Синем. — Выглядите отлично. Особенно ты, Синем. Озану повезло, что вы с ним в паре на проекте. Синем почувствовала, как Озан чуть напрягся рядом, но взял себя в руки. — Керем-бей, вы нас по поводу Канн? — И по поводу Канн, и просто так, — он разлил вино. — Посидеть, поговорить. Работы много будет. Но вы справитесь. Я в вас верю. Синем посмотрела на Озана. Тот сидел спокойный, но под столом накрыл её руку своей. Керем что-то рассказывал про программу фестиваля, про отели, про интервью. Она кивала, слушала вполуха. Потому что главное для неё сейчас было не в Каннах. Главное сидело рядом. Они сидели за столиком на крыше, и вечерний Мардин раскинулся внизу — тёплые огни, каменные крыши, тишина. Керем разлил вино, поднял бокал. — За Канны, — сказал он торжественно. — За то, чтобы вы там всех порвали. — Мы постараемся, — улыбнулась Синем. Они чокнулись. Озан отпил, поставил бокал и посмотрел на продюсера. — Керем-бей, вы нас не просто так позвали. Что-то ещё? — Ай, какой ты нетерпеливый, — Керем отмахнулся, но в глазах плясали искры. — Да, не просто так. Хочу, чтобы вы знали: я очень вами горжусь. Обоими. Вы для меня как дети. Почти. — Почти? — переспросила Синем, притворно обидевшись. — Ну, мои дети не умеют так играть, как вы. И вообще, они меня не слушаются. А вы слушаетесь. Иногда. Озан усмехнулся. Керем подлил вина себе, потом им. — Серьёзно. Я смотрю на вас и понимаю: не ошибся. Когда вас соединил в этом проекте, все говорили — зачем? Они же не потянут. А я говорил — потянут. И что? Потянули. Синем почувствовала, как Озан под столом сжал её руку — коротко, незаметно. Она не отдёрнула. — Керем-бей, вы всегда в нас верили, — сказала она. — Всегда, — подтвердил он, становясь вдруг серьёзным. — И сейчас верю. Канны — это только начало. После них вас ждёт что-то большое. Очень большое. Вы готовы? — Готовы, — ответил Озан. — Вот и хорошо. — Керем снова улыбнулся, поднял бокал. — Тогда выпьем за то, чтобы у вас всё получилось. И чтобы вы не ссорились. А то я знаю вас обоих — оба с характером. Синем рассмеялась, Озан тоже. Они чокнулись, и разговор пошёл легче. Керем рассказывал байки со съёмок, вспоминал, как они ссорились в первый месяц, как не могли найти общий язык, а потом вдруг — бац! — и химия в кадре стала такой, что все ахнули. — Я тогда подумал, — сказал Керем, хитро прищурившись, — или они научились играть, или между ними что-то есть. Синем замерла. Озан спокойно отпил вино. — Мы просто профессионалы, Керем-бей, — сказал он. — Ага, профессионалы, — Керем хмыкнул, но настаивать не стал. — Ладно, ваше дело. Главное, что на экране это работает. Они ещё долго сидели, говорили о пустяках, смеялись. Керем рассказывал о своих детях, о жене, о том, как они познакомились. Синем слушала и думала о том, что у неё будет что рассказать. Когда-нибудь. Может быть, скоро. — Ладно, — Керем посмотрел на часы и поднялся. — Мне пора. Вы тут не засиживайтесь, завтра рано вставать. Он пожал руку Озану, потом обнял Синем, по-отечески. — Синем, ты умница. И ты, Озан, молодец. Я вами горжусь. Не подведите в Каннах. — Не подведём, — хором ответили они. Керем ушёл, оставив их вдвоём. Синем выдохнула. — Ты слышал? «Или они научились играть, или между ними что-то есть». — Слышал. — Он догадывается? — Не знаю. И знать не хочу. Главное, что он нас любит. Синем посмотрела на ночной Мардин, потом на Озана. — Пойдём? — спросила она. — Пойдём. Он взял её за руку, и они вышли из ресторана — медленно, держась за руки, как будто это было самым обычным делом. Впереди были Канны. Новые съёмки. Новая жизнь. А пока — просто вечер. Самый обычный. И самый счастливый.

***

Две недели пролетели как один миг. Съёмки шли с утра до ночи — сцены, дубли, пересъёмки, новые сцены. Режиссёр торопил, ассистенты бегали с планшетами, Мехмет едва успевал перегримировать актёров между дублями. Синем и Озан виделись на площадке чаще, чем в номере. Иногда их общение сводилось к коротким взглядам и случайным касаниям — рука на талии, когда поправляли свет; лёгкое прикосновение пальцев, когда передавали сценарий. Этого было достаточно. Финал проекта был уже близок. Очень близок. Последние сцены доснимали в Мардине, и город, казалось, тоже чувствовал приближение разлуки. Каменные улочки, которые стали почти родными, теперь хранили их шаги, их разговоры, их молчание. Синем ловила себя на мысли, что не хочет уезжать. Не потому, что Мардин был лучше Стамбула — а потому, что здесь они были только вдвоём. Никто не лез, не задавал вопросов, не делал снимков из-за угла. Здесь они могли позволить себе быть просто Озаном и Синем, а не актёрами, которых преследуют слухи. — Синем, ты готова? — крикнул ассистент. Она кивнула, поправила платье и вышла на свет. Камера пошла. А он стоял в двух шагах, смотрел на неё, и в его глазах было всё, что они не успевали сказать за день. Финал приближался. Но они знали — это только конец одной истории. А другая — только начиналась. После команды «Снято!» на площадке ещё долго не затихали голоса. Кто-то обнимался, кто-то уже собирал вещи, кто-то плакал — конец проекта всегда был временем смешанных чувств. Синем стояла у окна павильона, смотрела, как увозят декорации, и чувствовала, как внутри разрастается пустота. — Синем, — раздался голос Керема за спиной. — Подойди. Она обернулась. Керем стоял рядом с Озаном, оба серьёзные, но в глазах продюсера плясали привычные искры. — Вы оба, — сказал он, понижая голос, чтобы не привлекать внимание. — Я договорился с режиссёром. Он вас отпускает на пару дней. Ваши сцены доснимут позже, это не критично. А вы сегодня ночью летите в Стамбул. Синем замерла. — В Стамбул? — переспросила она. — А как же… — А потом в Канны, — перебил Керем, улыбаясь. — Билеты уже на руках. Вам надо отдохнуть, собраться, привести себя в порядок. Красная дорожка не ждёт. Она перевела взгляд на Озана. Тот стоял спокойный, но в уголках его губ затаилась улыбка. Он уже знал. И ждал её реакции. — Мы улетаем сегодня ночью, — подтвердил он. Синем прижала ладони к груди. Внутри всё смешалось — радость, усталость, предвкушение. — У нас есть время собраться? — спросила она. — Час, — ответил Керем. — Машина подана к отелю. Не опаздывайте. Он хлопнул Озана по плечу, кивнул Синем и ушёл, оставив их вдвоём в опустевшем павильоне. Она смотрела на Озана, он — на неё. — Ну что? — спросил он. — Едем домой? — Едем, — ответила она, чувствуя, как ключи в кармане платья нагреваются от её тела. Они вышли на улицу. Мардин вечерний был тёплым и тихим. Где-то вдалеке лаяли собаки, пахло пылью и жасмином. Синем взяла Озана за руку, и они пошли к отелю — медленно, не спеша, зная, что через час они сядут в машину, потом в самолёт, потом окажутся в Стамбуле. А потом — в Каннах. В их Каннах. — Ты не волнуешься? — спросила она. — Нет, — ответил он. — А ты? — Немного. — Я рядом. Она прижалась к его плечу, и они шли так, пока отель не показался впереди. Собираться нужно было быстро — чемодан, косметичка, платье, которое уже пришло и висело в шкафу. И ключи. И кольцо. И он. Час пролетел как минута. Машина ждала у входа. Синем вышла первой, Озан следом — с двумя сумками. Водитель загрузил багаж, и они сели на заднее сиденье. — В аэропорт, — сказал Озан. Машина тронулась. Мардин оставался позади — каменный, древний, молчаливый. Синем смотрела в окно и чувствовала, как прошлое медленно отпускает её. А впереди были Стамбул, Канны, новая жизнь. И он. Всегда он. После того звонка Берк больше не беспокоил. Ни звонков, ни сообщений, ни попыток пробиться через заблокированные номера. Тишина. Такая, что Синем сначала не верила, проверяла телефон, перечитывала старые сообщения, будто ждала подвоха. Но дни шли, а он молчал. Может, понял. Может, сдался. Может, просто переключился на что-то другое. Ей было всё равно. Главное, что он оставил их в покое. СМИ, напротив, не молчали. Новости о разрыве Синем и Берка обсуждали на всех углах. Журналисты перемалывали каждую деталь, строили догадки, приплетали Озана, хотя доказательств не было. «Третий лишний», «Тайный роман на съёмочной площадке», «Кто разрушил звездную пару?» — заголовки сменяли друг друга, но ни Синем, ни Озан, ни сам Берк не дали ни одного комментария. Керем посоветовал молчать. «Переждите, — сказал он. — В Каннах сами всё расскажете, если захотите. А сейчас — тишина. Лучшая защита». Синем согласилась. Ей не хотелось оправдываться перед толпой, которая всё равно верит только в то, что хочет верить. Она молчала. И Озан молчал. И Берк, к удивлению многих, тоже хранил молчание. Может, понял, что любое его слово только ухудшит положение. Может, просто устал.

***

В аэропорту Мардина их никто не ждал. Они прошли регистрацию, сдали багаж, сели в самолёт — как обычные пассажиры, без шума. Синем у окна, Озан рядом. Взлетели. Мардин остался внизу — жёлтые огни, каменные крыши, узкие улочки. — Скучаешь? — спросил Озан. — Уже, — ответила она. — Странно. Я думала, обрадуюсь, когда всё закончится. А сейчас… грустно. — Это нормально. Мы здесь столько всего пережили. Она взяла его за руку, переплела пальцы. — Теперь в Стамбул. — Потом в Канны. — А потом? Он посмотрел на неё, и в глазах его был свет. — А потом — наша жизнь. Синем улыбнулась, прижалась к его плечу. Самолёт летел сквозь ночь, и в иллюминаторе мерцали звёзды — такие же яркие, как огни впереди. В Стамбуле их ждала квартира. Пустая, но уже их. И Канны. И новости, которые они напишут сами. Без подсказок. Без фальши. Только правда. Их правда.

***

Самолёт коснулся земли в Стамбуле далеко за полночь. Пустой аэропорт, редкие пассажиры, тишина, нарушаемая только объявлениями о рейсах. Синем и Озан прошли паспортный контроль, забрали багаж и вышли к машине, которая ждала их по звонку Керема. — В Бомонти? — уточнил водитель, глядя на Синем. — Да, — ответила она и посмотрела на Озана. — Ты ко мне? Или в свою новую квартиру? Он усмехнулся. — В новой квартире даже чашки нет. — У меня есть всё. И чашки, и кофе, и диван. — Тогда к тебе. Она улыбнулась и назвала адрес. Пока ехали, Синем смотрела в окно на ночной Стамбул — огни мостов, тёмную воду Босфора, редкие машины. Город спал, но для них он только просыпался. Озан сидел рядом, держал её за руку, молчал. Иногда молчание было лучше любых слов. Машина остановилась у её дома. Они вышли, водитель помог с сумками. Поднялись на лифте, и Синем открыла дверь — ключом, который всегда был при ней, но сейчас показался особенно родным. Квартира встретила их тишиной и свежестью — она оставила окна открытыми перед отъездом, и воздух был чистым. Синем включила свет, прошла на кухню, поставила чайник. — Располагайся, — сказала она. — Гостевая комната справа, но если хочешь… — Хочу...— ответил он, уже снимая куртку. — С тобой. Она рассмеялась, достала чашки. Чайник закипел. Синем заварила кофе, налила в две кружки, одну протянула ему. Они сели на диван, пили молча, глядя на ночной Стамбул за окном. Где-то внизу проехала машина, где-то лаяла собака. Тишина была тёплой, почти осязаемой. — Твоя квартира, — сказал Озан, оглядываясь. — Уютно. — Спасибо. Я старалась. — Не хватает только… — Чего? Он посмотрел на неё, поставил кружку. — Тебя. В ней не хватало тебя. А теперь ты здесь. Всё правильно. Синем поставила свою кружку, придвинулась ближе. — Оставайся у меня. Пока квартира не будет готова. Пока не найдём мебель. Пока… Он притянул её к себе, поцеловал в макушку. — Давно пора. Я и так почти живу здесь. Она улыбнулась, прижалась к нему. В этой квартире, в этом городе, в этой ночи всё было правильно. Они были вместе. И это было главное. Ночь в квартире Синем пролетела незаметно. Они почти не спали — разговаривали, пили кофе, обнимались в темноте, смотрели, как за окном медленно сереет небо. А когда первые лучи солнца коснулись крыш домов, раздался будильник. Синем вздохнула, потянулась и села на кровати. — Пора, — сказала она. — Не хочу, — ответил Озан, не открывая глаз. — Надо. Он притянул её обратно, поцеловал в плечо. — Я серьёзно. Самолёт через три часа. — Я помню. Она с трудом вырвалась из его объятий, встала и пошла в душ. Озан остался лежать, глядя в потолок и слушая шум воды. Через полчаса они уже стояли в прихожей — уставшие, но собранные. Две сумки, два билета, один адрес.

***

В аэропорту было шумно. Раннее утро, люди с чемоданами, очереди на регистрацию. Синем и Озан держались на расстоянии, как будто они просто коллеги, летящие одним рейсом. Никто не смотрел в их сторону. Никто не узнал. Они сели в самолёт — через проход, не рядом. Так было безопаснее. Но когда погасили свет, Синем набрала ему сообщение: «Я нервничаю». Он ответил: «Я рядом. Всё будет хорошо». Через несколько часов самолёт коснулся земли в Ницце. Оттуда — самолёт в Канны. Самолёт приземлился в Каннах под ослепительно синим небом. Солнце било в иллюминаторы, отражалось от крыла и слепило глаза. Синем смотрела в окно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Внизу, на лётном поле, уже маячили фигурки встречающих — кто-то с табличками, кто-то с камерами. Фестиваль. — Пристегните ремни, — раздался голос стюардессы. — Температура за бортом +25. Озан сидел через проход, она не видела его лица, но знала — он тоже смотрит в окно и, возможно, тоже волнуется. Только они не могли подойти друг к другу, не могли взглянуть в глаза. Ещё нет. Не здесь. Самолёт остановился. Пассажиры зашевелились, защёлкали замками багажных полок. Синем надела тёмные очки, поправила волосы и взяла свою сумку. Выходить нужно было красиво. Она вышла первой. Ступеньки трапа вели прямо на горячий асфальт. Ветер с моря трепал её волосы, и она улыбнулась — той улыбкой, которую репетировала перед зеркалом сотни раз. Спокойной, уверенной, звёздной. Не успела она сделать и трёх шагов, как её заметили. Двое мужчин в форме с табличкой «Cannes Film Festival» шагнули навстречу. Один протянул огромный букет роз — алых, пахнущих так, что кружилась голова. — Bienvenue à Cannes, madame Unsal, — сказал он с сильным акцентом. — Merci, — ответила Синем, принимая цветы. В следующую секунду вспышки камер ударили в глаза. Откуда-то вынырнули фотографы — человек пять, не больше, но их было достаточно, чтобы почувствовать себя настоящей звездой. Синем замерла на мгновение, потом выдохнула, откинула волосы назад и шагнула вперёд, подставляя лицо солнцу и объективам. — Синем! Сюда, пожалуйста! — Улыбнитесь! — Чуть левее! Она позировала, как учили, поворачиваясь то в профиль, то в три четверти. Букет роз держала на сгибе локтя, как на обложке журнала. Вспышки слепили, но она не закрывала глаза. Улыбалась. Дышала. Жила. Где-то за спиной, на трапе, показались другие пассажиры, но она не оборачивалась. Она знала: он ещё не вышел. Озан ждал. Давал ей время, пространство, возможность быть одной в этом первом луче славы. Фотографы кричали наперебой, щёлкали затворы, и Синем чувствовала, как с каждым кадром уходит напряжение, как тело расслабляется, а улыбка становится настоящей. — Merci, merci, — повторяла она, переходя с французского на турецкий, с турецкого на английский. Кто-то из встречающих подал ей бутылку воды. Кто-то спросил про платье, но она не расслышала — ветер уносил слова. Она пила маленькими глотками и ждала. Одного взгляда. Одного его шага на эту землю. Одного мгновения, когда они окажутся в одном городе, под одним небом, на одном фестивале. Не как коллеги. Как двое, которые любят друг друга. Но он пока не выходил. И она продолжала улыбаться фотографам, держа розы и чувствуя, как сердце пропускает удары. Канны встретили её первой. Теперь очередь была за ним.

***

Он спустился по трапу, и его сразу накрыло южное солнце. Синем уже не было на лётном поле — она ушла в здание аэропорта, и теперь её силуэт мелькал за стеклянными дверями. Но Озан не смотрел туда. Его окружили. Три молодые женщины — турецкие туристки, которые каким-то чудом оказались в зоне прилёта. Они говорили на турецком, перемежая с французскими словами, но Озан понимал их без труда. — Ozan Bey! Ozan Bey! — кричали они, размахивая телефонами. — Fotoğraf çekilebilir miyiz? (Можно сфотографироваться?) Он улыбнулся, снял кепку — серую Dad, подарок сына — и провёл рукой по волосам. Потом надел обратно и шагнул к ним. Девушки ахнули, протягивая телефоны для селфи. Озан терпеливо позировал, склоняясь к каждой, чтобы поместиться в кадр. Кто-то из них подарил ему маленький пакетик из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. — Tabii, çekilelim, — сказал он, склоняясь для селфи. (Конечно, давайте сфотографируемся.) Девушки радостно защебетали. Одна из них, самая смелая, протянула ему маленький пакетик из крафтовой бумаги, перевязанный бечёвкой. — Size küçük bir hediyemiz var, — сказала она, краснея. (У нас для вас маленький подарок.) Он заглянул внутрь. Футболка. Белая, с логотипом Канн и пальмой. Простая, лёгкая, явно купленная в местном сувенирном магазинчике, но от этого не менее приятная. — Çok teşekkür ederim, — сказал он, и девушки заулыбались ещё шире. (Большое спасибо.) Он убрал пакетик в сумку, ещё раз улыбнулся им всем, а потом спросил, переходя на более спокойный тон: — Sinem çıktı mı? (Синем вышла?) Девушки переглянулись и закивали. — Evet, çıktı. Çok güzeldi.— сказала девушка. (Да, вышла. Была очень красивой.) Озан чуть заметно улыбнулся уголками губ. — Hee tamam. Tekrar teşekkürler, bizde gidelim o zaman, — попрощался он, забирая свои сумки. (Понял. Ещё раз спасибо, мы тогда тоже пойдём.) Он направился к выходу. У стеклянных дверей остановился на секунду, оглянулся. Он направился к выходу. У стеклянных дверей остановился на секунду, оглянулся. Снаружи, на тротуаре перед аэропортом, стояла небольшая группа. Он узнал их сразу — команда Керема, стилисты, ассистенты. И среди них — она. Синем стояла чуть в стороне от остальных, прислонившись к перилам. В одной руке держала телефон, в другой — тонкую сигарету. Её серую кепку чуть сдвинул ветер, волосы выбивались из-под неё. Она не смотрела в его сторону — делала вид, что увлечена экраном. Но Озан знал: она ждала его. Он вышел на улицу, и его сразу заметили. Кто-то из команды махнул рукой, Керем, стоявший с чашкой кофе, приветственно поднял бровь. Синем наконец подняла голову. Их взгляды встретились. На секунду — не больше. Она чуть прищурилась, пряча улыбку, и медленно затянулась, выпуская дым в сторону моря. Озан подошёл к группе. Керем тут же начал что-то говорить про расписание, про завтрашний день, про то, что нужно успеть до ужина. Озан кивал, не слушая. Он смотрел на неё. — Sinem, merhaba, — сказал он спокойно, здороваясь, как с коллегой. (Синем, привет.) — Hoş bulduk, Ozan Bey, — ответила она с лёгкой улыбкой. (Рады видеть, Озан-бей.) Он достал из кармана свою пачку сигарет, не спеша вытащил одну, прикурил от зажигалки. Глубоко затянулся, выпустил дым вверх. Встал рядом с ней — не близко, но так, чтобы их плечи почти касались. — Yolculuk nasıldı? — спросил он, не глядя на неё. (Как прошёл полёт?) — İyiydi. Yorgunum ama iyiydi, — ответила она, стряхивая пепел. (Хорошо. Устала, но хорошо.) Несколько секунд они молча курили, глядя, как машины подъезжают к аэропорту, как люди спешат на регистрацию, как солнце поднимается выше. Керем продолжал что-то обсуждать со стилистами, но они не слушали. Им достаточно было просто стоять рядом. — Ozan, — тихо сказала она, почти не двигая губами. — M? (Что?) — Kıyafetlerin güzel. (Одежда у тебя красивая.) Он усмехнулся, сжал сигарету пальцами. — Senin de. (У тебя тоже.) Она улыбнулась — едва заметно, но он увидел. Потом выкинула окурок в урну, поправила кепку. — Gidelim mi? Kereм bizi bekliyor. (Пойдём? Керем нас ждёт.) — Hadi, — сказал он, затушив сигарету. (Пойдём.) Они пошли к машинам — не вместе, не держась за руки, но так, как будто между ними было что-то, что не требует подтверждений. Канны только начинались, а их история — новая глава, где даже молчание говорило громче слов. Он подхватил свои сумки, а потом, не спрашивая, взял и её — две небольшие, но явно тяжёлые. Синем обернулась, хотела возразить, но он лишь коротко бросил: — Неси свои розы. Сумки я возьму. — Озан, я сама… — Ты красивая, а не грузчик. Иди. Она не стала спорить. Взяла букет алых роз, поправила кепку и пошла к машине. Озан загрузил багаж в открытый багажник, закрыл его и открыл перед ней заднюю дверцу. — Садись. — Ты и дверь мне открываешь? — Я джентльмен, забыла? Она усмехнулась, скользнула на заднее сиденье. Он захлопнул дверцу, обошёл машину и сел на переднее пассажирское. Водитель, пожилой француз с седыми усами, обернулся. — Otele? (В отель?) — Да, в отель, — ответил Озан и Синем чуть улыбнулась этому «да», прозвучавшему так спокойно и уверенно. Машина тронулась. За окном поплыли пальмы, белые яхты в порту, набережная, залитая утренним солнцем. Синем смотрела в окно, прижимая к себе розы. Озан сидел впереди, иногда поглядывая на неё в зеркало заднего вида. — Ты устала? — спросил он, не оборачиваясь. — Немного. Но это хорошая усталость. — В отеле отдохнёшь. У нас ужин только вечером. — Знаю. Керем сказал. Помолчали. Синем коснулась лепестков роз. — Их подарили встречные? — спросил он. — Да. Очень мило. — А мне девушки футболку подарили. — Какую? — С пальмой. И надписью «Канны». — Наденешь? — Возможно. Если ты будешь рядом. Она улыбнулась, и он увидел это отражение — в зеркале, краем глаза. — Озан. — М? — Спасибо, что взял сумки. — Пожалуйста. Ты же моя женщина. — Тсс, водитель услышит. — Он не понимает все равно. — А вдруг понимает? Машина свернула на набережную Круазет. Впереди показались отели — белые здания с колоннами, пальмы, швейцары в форме. Синем выдохнула. Канны. Они здесь. Вместе. Даже если сидят в разных концах машины. Она откинулась на сиденье, прижала розы к груди и улыбнулась. Впереди был фестиваль. Но начинался он с этого — маленького утреннего путешествия по городу, где они были просто пассажирами. И никто не знал, что их связывает. Кроме них самих.

***

Машина остановилась у входа в отель. Белое здание с колоннами и пальмами у входа выглядело как открытка. Швейцары в форме распахнули двери, и оттуда вышел молодой человек в строгом костюме — менеджер отеля. За ним — ещё двое, с планшетами в руках. Водитель вышел, открыл багажник. Озан первым вылез из машины, огляделся по сторонам. Взгляд цепкий, внимательный — нет ли журналистов, не выглядывает ли кто из-за колонн. Пока чисто. Он обошёл машину, открыл дверцу для Синем. Она вышла, держа розы, и сразу попала в поле зрения встречающих. — Madame Unsal, Ozan Bey, bienvenue! — заулыбался менеджер, протягивая руку. — Добро пожаловать в Канны. Ваши номера готовы. Прошу за мной. Озан взял все сумки — и свои, и её. Синем попыталась забрать хотя бы одну, но он только покачал головой, и она сдалась. Пошла рядом, держа розы, стараясь не смотреть на него слишком долго или слишком тепло. В холле было людно. Кто-то регистрировался, кто-то стоял с бокалами, кто-то обсуждал расписание. Мелькнуло знакомое лицо — итальянский режиссёр, которого Синем видела на прошлом фестивале. Она кивнула ему, тот кивнул в ответ. — Синем, сюда, пожалуйста, — менеджер показал на лифт. — Ваш номер на третьем этаже. Озан-бей — на четвёртом. Они вошли в лифт вместе с менеджером и ещё двумя гостями. Синем встала в угол, Озан — у панели с кнопками. Ни слова. Ни взгляда. Только напряжение, которое никто не замечал. Лифт остановился на третьем. Синем вышла, менеджер вышел следом, показывая дорогу. — До встречи, — сказала она спокойно, не оборачиваясь. — Увидимся вечером, — ответил Озан так же ровно. Двери закрылись. Он поднялся на четвёртый этаж, вышел в пустой коридор, нашёл свой номер, открыл дверь ключ-картой.

***

Она зашла в номер и прислонилась спиной к закрытой двери. Сердце всё ещё колотилось после той короткой улыбки через балконы. Синем перевела дух, поставила розы в вазу — они уже стояли на столике у окна, ждали. Вода была налита кем-то из обслуживающего персонала. Номер был светлым, с высокими потолками и французскими окнами, выходящими на море. Белые шторы, кремовые стены, свежие цветы в изголовье кровати. На туалетном столике уже лежала коробка — от Ipekyol. Её вечернее платье. Она открыла крышку и выдохнула. Цвет постельной розы — нежный, тёплый, словно первый луч заката. Ткань струилась в руках, лёгкая, почти невесомая. Спина открыта — до самой талии, с изящным вырезом, который подчёркивал линию позвоночника. Декольте скромное, но глубокое ровно настолько, чтобы привлекать взгляды, не переходя границы. Синем провела пальцами по ткани, представив, как будет выглядеть в нём. Как он посмотрит. Сердце снова пропустило удар. Она повесила платье на плечики, достала туфли — такого же цвета, на тонкой шпильке, с открытым мысом. Клатч — маленький, перламутровый. Украшения — тонкая цепочка на шею и серьги, которые подарят свет её глазам. Оставалось несколько часов до фестиваля. Она позвонила в комнату стилистам, но те сказали, что придут через час. Синем решила принять душ и начать готовиться сама — так, как любила: не спеша, с музыкой, с мыслями о нём.

***

А этажом выше Озан тоже разбирал сумки. Смокинг висел в шкафу — чёрный, безупречный, с атласными лацканами. Рубашка — белоснежная, свежая, только из химчистки. Он погладил её рукой, проверяя, нет ли складок. Достал запонки — платиновые, которые выбрал ещё в Стамбуле. Подумал о ней. Написал сообщение: «Ты уже готовишься?» Ответ пришёл почти сразу: «Да. У меня платье от Ipekyol. Ты будешь в восторге». «Я уже в восторге. А ты ещё даже не надела». «Тогда держись. Я буду неотразима». «Знаю. Ты всегда неотразима». Она оставила смайлик — подмигивающий. Он улыбнулся, убрал телефон и подошёл к окну. Солнце садилось за горизонт, окрашивая море в розовый. Её цвет. Он знал — этот вечер станет особенным.

***

Вечер опускался на Канны, когда в номер Синем ворвались стилисты — Айше и Мерве, с чемоданами, полными косметики и инструментов. Синем уже сидела в кресле у окна, закутавшись в халат, и пила зелёный чай. — Ну что, звезда, готова сиять? — Айше хлопнула в ладоши. — У нас два часа на всё про всё. — Я только за, — улыбнулась Синем, отставляя чашку. Мерве сразу взялась за волосы — расчесала, нанесла термозащиту, начала аккуратно накручивать локоны на плойку. Айше занялась лицом: тональная основа, корректор, хайлайтер. Работали они быстро, почти без слов — только профессиональное «повернись», «закрой глаза», «посмотри вверх». Синем подчинялась, но мысли её были далеко. Этажом выше, в своём номере, Озан тоже готовился. Его стилист, молодой парень по имени Эмре, разложил на кровати три варианта бабочек и не мог выбрать. — Озан-бей, чёрная или тёмно-синяя? — Чёрная, — ответил Озан, застёгивая запонки. — Классика. — А платок в нагрудный карман? — Белый. Сложи треугольником. Он не нервничал. Нет, это было не то слово. Он предвкушал. Вечер, когда они впервые появятся на красной дорожке. Не как пара — пока нет, но как два главных лица проекта. И он знал, что в этом платье цвета постельной розы она будет самой красивой женщиной на всём фестивале. Закончив со смокингом, Озан подошёл к зеркалу. Поправил воротник, одёрнул рукава. Вздохнул. Достал телефон, написал: «Ты готова?» Ответ пришёл через минуту: «Почти. Стилисты добивают меня последним штрихом». «Я выезжаю. Буду ждать тебя у входа». «Не потеряйся в толпе». «Я тебя найду. Я всегда нахожу». Он убрал телефон, взял ключ-карту и вышел из номера. Внизу его уже ждала машина. Кортеж фестиваля — чёрный Mercedes, с тонированными стёклами. Озан сел на заднее сиденье, и водитель тронулся. Красная дорожка Канн — это отдельный мир. Вспышки камер, крики фотографов, звёзды, стекающиеся к входу во Дворец фестивалей. Озан вышел из машины первым. Его встретили ослепительным светом софитов. — Озан! Озан, сюда посмотрите! — Улыбнитесь! Он позировал спокойно, с достоинством. Улыбался, поворачивался то в профиль, то анфас. Не торопился. Потому что знал: она скоро выйдет из следующей машины. И он хотел видеть этот момент. Он поднялся на несколько ступеней, остановился, делая вид, что поправляет запонки. На самом деле — ждал. Сердце билось чаще обычного. Где-то за спиной раздался шум. Вторая машина подъехала. Дверь открылась. И она вышла. Она вышла из машины, и свет софитов разлился по её плечам, по струящейся ткани платья цвета постельной розы, по открытой спине, по тонким серебристым туфлям. Волосы волнами падали на спину, серьги-капли мерцали при каждом движении. Она была прекрасна — так, что у Озана перехватило дыхание. Он стоял на ступенях, забыв поправить запонки, забыв улыбнуться фотографам, забыв всё. Только смотрел на неё. Как она идёт по красной дорожке — медленно, грациозно, словно плывёт. Как улыбается камерам — спокойно, чуть загадочно. Как поправляет клатч, как ветер играет с подолом её платья. — Mon dieu, quelle beauté! (Боже мой, какая красота!) — услышал он за спиной чей-то голос. — C'est elle, l'actrice turque? (Это она, турецкая актриса?) Вспышки камер засверкали с новой силой. Фотографы кричали, перебивая друг друга: «Синем! Сюда! Синем, улыбнитесь! Повернитесь!» Она поворачивалась, не теряя достоинства, и каждый её кадр был произведением искусства. Кто-то из итальянских журналистов громко сказал по-английски: «She's the most elegant woman here tonight!» (Она самая элегантная женщина здесь сегодня вечером!) Синем услышала, улыбнулась и чуть наклонила голову в знак благодарности. Озан наконец очнулся. Сделал шаг вниз, потом ещё один. Он подошёл к ней — медленно, чтобы никто не заметил, как дрожат его пальцы. Она увидела его, и в её глазах мелькнула искра. Та самая, только для него. — Озан, — сказала она тихо, чтобы никто не услышал. — Ты неотразима, — ответил он так же тихо. Фотографы заметили их рядом и закричали ещё громче: — Вместе! Вместе, пожалуйста! Озан, ближе! Он встал рядом с ней — не касаясь, но так близко, что её плечо почти касалось его смокинга. Она повернулась к камерам, он — тоже. Их улыбки были идеальными — профессиональными, но между ними пробежало что-то, что камеры не могли поймать. Тепло. Любовь. Секрет, который знали только они. — Руку на талию! — крикнул кто-то из фотографов. Озан не решился. Синем сама взяла его за руку — коротко, чуть выше локтя. Жест выглядел естественно, по-дружески, но сердце её билось так, что она боялась — он услышит. Вспышки засверкали с удвоенной силой. — Parfait! Magnifique! — раздавалось со всех сторон. Озан почувствовал, как её пальцы сжали его руку чуть выше локтя. Этот жест — короткий, почти незаметный — разорвал последнюю нить его профессионального спокойствия. Он повернул голову, посмотрел на неё. Она улыбалась камерам, но краем глаза следила за ним. Ждала. И он решился. Его ладонь скользнула по её спине — туда, где открытая ткань платья обнажала кожу. Тёплую, мягкую, такую родную. Он приобнял её за талию — не формально, не по-дружески, а так, как обнимают ту, без которой не могут дышать. Синем замерла на долю секунды, потом её улыбка стала шире — настоящей, не для камер. Вспышки взбесились. Фотографы закричали так, будто выиграли в лотерею. — Yes! Yes! Keep it! (Да! Да! Не двигайтесь!) — Ozan, tighter! (Озан, крепче!) — Magnifique! Regardez cette alchimie! (Великолепно! Посмотрите на эту химию!) Он не слушал. Он смотрел на неё. Его пальцы слегка сжались на её талии, и она чуть придвинулась ближе — так естественно, будто они делали это тысячи раз. Но для публики это был просто красивый кадр: турецкая звезда и её экранный партнёр, два лица одного фильма. Никто не знал, что под этим жестом — ночи в Мардине, утренний кофе, ключи от квартиры на Босфоре, обещания, которые они шептали друг другу в темноте. Никто не знал, что её сердце бьётся в унисон с его, и что эта красная дорожка — только предлог, чтобы быть рядом. — Синем, посмотри на меня! — крикнул кто-то. Она повернула голову, и её взгляд встретился с его. Озан улыбнулся — не камерам, ей. И она улыбнулась в ответ. Этот обмен длился секунду, но фотографы поймали его. На снимках потом будет видно: в их глазах горел огонь, который не спрячешь за профессиональной маской. — Encore! Encore! (Ещё! Ещё!) Они стояли так несколько мгновений, а потом Озан медленно убрал руку — нехотя, словно прощаясь с чем-то важным. Синем выдохнула, поправила клатч и сделала шаг вперёд, к входу во дворец. — Мы идём? — спросила она, не глядя на него. — Идём, — ответил он, и в его голосе было обещание. Они пошли вверх по ступеням — вместе, но не касаясь. И никто из смотрящих не знал, что этот вечер станет не только триумфом их фильма, но и ещё одной страницей их личной истории. А красная дорожка запомнит: сегодня здесь прошли двое, чья любовь была ярче любых софитов. Они начали подниматься по широким ступеням Дворца фестивалей. Синем шла в серебристых туфлях на тонкой шпильке — красиво, но неудобно. Озан это знал. Он не спрашивал, не предлагал помощь — просто взял её под руку и придерживал так, будто делал это всю жизнь. Правая рука под её локтем, левая — чуть касается спины, страхуя от случайного шага назад. Он не смотрел на камеры, не улыбался фотографам. Смотрел под ноги — туда, где ступала она. — Осторожно, здесь ступень выше, — шепнул он, когда они дошли до середины. — Я вижу, — ответила она так же тихо. — Я знаю. Но я всё равно скажу. Она чуть сжала его локоть — благодарность, которую никто не заметил. Фотографы кричали, просили остановиться, обернуться, улыбнуться. Озан делал всё это — останавливался, поворачивался, улыбался. Но руку не отпускал. Ни на секунду. Сегодня он был её опорой. Её тенью. Её тихим обещанием, что она не упадёт. Ни на этой лестнице, ни в жизни. Кто-то из французских репортёров прокомментировал вслух: — Regardez comme il la protège... (Посмотрите, как он её защищает...) — C'est touchant, (Это трогательно), — ответил второй. Они не знали, как близки к правде. Озан придерживал её за талию, когда она поправляла клатч. Подставлял плечо, когда она чуть пошатнулась на неровной ступени. Поправлял край её платья, когда ветер пытался поднять ткань. Всё это выглядело естественно — как забота коллеги, как джентльменство. Но Синем чувствовала: сегодня он взял на себя все роли. Телохранителя, помощника, друга. И того, кто любит её больше жизни. Они дошли до верха. Озан остановился, пропуская её вперёд, к двери, где их ждали распорядители. — Всё, — сказал он, отпуская её руку. — Ты на месте. — Это ты меня довёл. — Это мы дошли вместе. Она посмотрела на него — долгий взгляд, полный всего, что нельзя сказать при посторонних. Он кивнул — коротко, едва заметно. И они вошли внутрь. В зале было многолюдно, но Озан ненадолго исчез в толпе, а Синем проводили к их местам. Через минуту он появился снова — с двумя бокалами воды. — Пить хочется? — спросил он, протягивая один ей. — Откуда ты знаешь? — Я же твой помощник сегодня. Помощники знают всё. Она усмехнулась, взяла бокал. Их пальцы встретились на прохладном стекле — короткое касание, которое никто не заметил. Но они оба почувствовали. Кинопоказ ещё не начался. В зале зажигали свет, рассаживались гости. А они сидели рядом, на своих местах, и ждали. Не фильма — следующего шага. Который они сделают уже без камер. Вдвоём. Как всегда. Они вышли на веранду — стеклянную, огороженную, с видом на ночное море и размытые огни набережной. Здесь было тише, чем внутри, хотя всё ещё многолюдно. Свои — команда Керема, стилисты, пара знакомых актёров из Турции. Синем и Озан стояли у перил, держа бокалы с водой, потому что шампанское решили оставить на потом. — Ты сегодня была великолепна, — сказала Айше, подходя к Синем. — Все журналиты только о тебе. — Это платье сделало половину работы, — улыбнулась Синем, поправляя волосы. — Платье — да, но улыбка — твоя, — заметила Мерве. Озан, стоявший рядом, усмехнулся. Он слушал их разговор, но смотрел на Синем. На то, как она смеётся, как отводит взгляд, когда кто-то говорит комплимент, как поправляет локон, упавший на лицо. Смотрел и не мог оторваться. — Озан, ты чего такой серьёзный? — спросил Керем, подходя с бокалом. — Весь вечер молчишь. — Я на всех смотрю, — ответил Озан спокойно. Синем сделала вид, что не услышала. Она повернулась к Озану: — У тебя сигареты есть? Он вытащил сигарету для себя, зажал губами, прикурил. Выдохнул дым в сторону моря, потом, не спрашивая, достал ещё одну — из той же пачки — и протянул ей. Синем взяла, даже не удивившись. Он щёлкнул зажигалкой, поднёс огонь, и она наклонилась, прикуривая. Их лица сблизились на секунду, и она почувствовала запах его одеколона, смешанный с табачным дымом. Рядом кто-то говорил, смеялся, звенели бокалы. Но для них существовала только эта веранда, этот вечер, этот тихий момент вдвоём. Один на весь город, полный звёзд. Она затянулась, выпустила дым и посмотрела на него. Он улыбался. — Чего ты улыбаешься? — спросила она. — Смотрю на тебя и думаю: как же я тебя люблю. — Озан, здесь люди. — И что? Я не кричу. Я тихо. Только для тебя. Она опустила глаза, пряча улыбку. Потом снова затянулась и повернулась к нему. — Завтра у нас интервью. Будь серьёзным. — Я всегда серьёзный. Кроме случаев, когда ты рядом. Синем фыркнула. Кто-то из команды позвал их на общее фото, и они отложили сигареты. Пошли в свет софитов, встали рядом. Для всех — просто коллеги. Для себя — любовь, которую не спрятать за улыбками. И это было прекрасно.

***

Показ закончился, и организаторы фестиваля пригласили команду GoTürkiye на коллективное фото. Синем и Озан встали в центр — по сценарию, как главные лица проекта. Стилисты поправили воротники, кто-то одёрнул платье, кто-то крикнул: «Улыбаемся!» Вспышки засверкали с новой силой. Синем улыбалась профессионально, но краем глаза следила за Озаном. Он стоял так близко, что их плечи почти касались. Она чувствовала тепло его тела через тонкую ткань платья. Фанатки за ограждением не унимались — снимали всё на телефоны, кричали имена актёров. Одна из них, с каштановыми волосами, направила камеру прямо на них и закричала: — Озан, посмотри сюда! Синем, улыбнитесь! Он повернулся, посмотрел в объектив, и в этот момент его взгляд упал на её губы. Синем закусила нижнюю губу — нервная привычка, которую она не могла контролировать. Озан заметил. Его глаза потемнели. Он медленно, почти незаметно, повторил её жест — прикусил свою губу, глядя на неё. Не на камеру. На неё. Синем почувствовала, как сердце пропустило удар. Это был их тайный язык — короткое «я тебя хочу» среди сотен людей, среди вспышек и криков. Она ответила тем же — снова прикусила губу, чуть сильнее. Он выдохнул, сжал пальцы в кулак, но тут же расслабился, делая вид, что поправляет запонку. Никто не заметил. Кроме девушки с каштановыми волосами. Она снимала на видео, и её глаза расширились, но она ничего не сказала. Только улыбнулась своим мыслям. — Отлично! Ещё пару кадров! — крикнул фотограф. Они встали ровнее, сделали ещё несколько снимков. Но Озан уже не смотрел в объектив — он следил за ней. За её губами, за тем, как ветер играет с подолом платья, за её улыбкой, которая была только для него. И в этот момент Синем почувствовала чужой взгляд. Не Озана. Другой. Тяжёлый, изучающий, слишком откровенный. Она повернула голову и увидела Энгина Акюрека — известного турецкого актёра, который стоял в нескольких метрах, в окружении своей команды. Он смотрел на неё. Не на камеры, не на фотографов — на неё. Взгляд был долгим, почти наглым. Синем отвела глаза, сделав вид, что не заметила. Но Энгин не отводил взгляда. Он улыбнулся — уголками губ, сдержанно, но с явным интересом. Озан, стоявший рядом, не сразу понял, что происходит. Но когда проследил за её взглядом — всё стало ясно. Его челюсть напряглась. Пальцы сжались сильнее. — Кто это? — тихо спросил он, не глядя на неё. — Энгин Акюрек, — так же тихо ответила Синем. — Актёр. — Я знаю, кто это. Я спрашиваю: почему он на тебя смотрит? — Не знаю. Может, ему нравится моё платье. Она повернула к нему голову, улыбнулась примиряюще. — Озан, не начинай. — Я не начинаю. Я просто заметил. Энгин тем временем сделал шаг в их сторону. Подошёл, протянул руку. — Синем, приятно познакомиться. Я большой поклонник вашего творчества. Фильм про Каппадокию смотрел два раза. Она пожала его руку — коротко, вежливо. — Спасибо, Энгин-бей. Мне приятно. — Вы сегодня прекрасны. Это платье… невероятно. — Спасибо, — повторила она, чувствуя, как Озан рядом напрягся. Энгин перевёл взгляд на него, кивнул. — Озан, привет. Давно не виделись. — Привет, — ответил Озан сухо. Повисла неловкая тишина. Энгин снова посмотрел на Синем. — Может, выпьем кофе после фестиваля? Обсудим проекты? Синем почувствовала, как Озан замер. — Я подумаю, — ответила она уклончиво. — Сейчас очень плотный график. — Конечно-конечно. Держите меня в курсе. Он отошёл, но его взгляд остался — липкий, слишком заинтересованный. Озан не проронил ни слова, но когда они остались одни, спросил: — Ты действительно пойдёшь с ним на кофе? — Озан, это было вежливое «нет». — А мне показалось, что он не понял намёка. — А мне показалось, что ты ревнуешь. — А должен не ревновать? — он посмотрел на неё, и в его глазах была буря. — Ты единственный, кого я вижу. Запомни. Он выдохнул, и его плечи чуть расслабились. — Запомнил.

***

Вечер только начинался. Строгие линии первого официального мероприятия сменились мягкой атмосферой фестивального afterparty. Приглушили свет, включили лёгкую джазовую музыку, зазвенели бокалы. Официанты в белых перчатках разносили шампанское, закуски, улыбки. Команда GoTürkiye постепенно расслаблялась: кто-то танцевал, кто-то смеялся, кто-то обсуждал завтрашние планы. Озан отошёл к Керему — они о чём-то говорили, жестикулировали, обсуждали следующие проекты. Он кивал, но взгляд его то и дело возвращался к ней — к Синем, которая осталась у высокого столика в углу. Одна. Она поправляла клатч, смотрела по сторонам, иногда улыбалась знакомым. Платье цвета постельной розы струилось, открытая спина притягивала взгляды. И тогда к ней подошёл Энгин. Он двигался спокойно, без напора. В руках — два бокала с шампанским. Остановился в почтительном отдалении, не вторгаясь в её личное пространство. — Синем-ханым, простите, что отвлекаю, — сказал он мягко. — Могу я предложить вам бокал? — Энгин-бей, спасибо. Вы очень любезны. Она взяла бокал, он слегка склонил голову. — Позволите составить вам компанию на несколько минут? — спросил он. — Или вы ждёте кого-то? — Нет-нет, я никого не жду, — ответила она, чувствуя, что его тон располагает к спокойной беседе. — Присаживайтесь. Он сел напротив, но не слишком близко. Положил свой бокал на столик, отодвинул салфетку. — Вы сегодня были великолепны на красной дорожке. Весь зал говорил о вашем платье. — Спасибо. Это Ipekyol. Я люблю их за элегантность. — Элегантность — это про вас, — он улыбнулся, и в его улыбке не было ничего, кроме искреннего восхищения. — Я смотрел ваш фильм про Каппадокию. Очень трогательно. — Правда? — она удивилась. — Вы нашли время? — Конечно. Такие проекты нельзя пропускать. Они говорили о кино, о фестивале, о новых проектах. Энгин слушал внимательно, задавал вопросы, не перебивал. Ни одного лишнего движения, ни одного навязчивого взгляда. Только уважение и лёгкая, приятная беседа. Энгин не торопился уходить. Он сел напротив Синем, положил бокал на столик и расслабленно откинулся на спинку стула. Его поза говорила: «Я здесь, мне хорошо, и я никуда не спешу». — Вы давно в кино? — спросил он, глядя ей в глаза. — Около десяти лет. А вы? — Чуть больше. Начинал в театре, потом перешёл в кино. Скучаю по сцене, но фестивали вроде этого помогают не забывать, зачем мы всё это делаем. Синем кивнула. Она понимала, о чём он говорит. В его голосе не было пафоса — только спокойная уверенность человека, который знает своё дело. Они говорили о кино, о режиссёрах, о том, почему турецкие сериалы так любят в мире. Энгин оказался начитанным, остроумным, с лёгкой самоиронией. Он рассказывал забавные истории со съёмок, цитировал Феллини, шутил о французской бюрократии. Синем смеялась — искренне, без притворства. Рядом с ним было легко. Она заметила, что Озан уже закончил разговор с Керемом и теперь стоит у барной стойки, потягивая виски и поглядывая в их сторону. Его лицо было спокойным, но взгляд — тяжёлым. — Ваш партнёр, кажется, хочет к вам присоединиться, — заметил Энгин, кивнув в сторону Озана. — Озан? — она обернулась. — Да, мы работаем вместе. Но сейчас, думаю, он даёт мне возможность пообщаться. — Мудрый человек, — улыбнулся Энгин. — И, кажется, он вас очень уважает. — Взаимно, — ответила Синем, чувствуя, как тепло разливается в груди. Энгин поднял бокал. — За ваши глаза, Синем-ханым. Они сегодня украшают Канны больше, чем все огни набережной. — Энгин-бей, вы льстец, — она рассмеялась, но приняла комплимент. — Ничуть. Просто говорю то, что вижу. Они чокнулись. Шампанское было тёплым, но приятным. Разговор тек легко, как будто они знали друг друга годами. Энгин спрашивал о планах, о новых ролях, делился своими. Ни слова о личной жизни, ни намёка на флирт. Только творчество, только уважение, только лёгкая, искрящаяся беседа, под которую танцевал весь вечер. — Знаете, — сказал он, когда они допили шампанское, — я рад, что познакомился с вами. Вы не только талантливая актриса, но и очень приятный собеседник. — Редко встречаются люди, с которыми можно говорить о кино без высокомерия, — сказала Синем, и Энгин улыбнулся. — Вы правы. Но с вами легко. Это редкий дар. Он не спешил уходить. Наоборот, подозвал официанта и взял ещё два бокала шампанского — себе и ей. Синем не отказалась. Было приятно чувствовать себя интересной собеседницей, объектом восхищения умного, красивого мужчины. Без обязательств. Без давления. Просто вечер, шампанское, разговор. — Знаете, Синем-ханым, — он пододвинул бокал поближе к ней, — я слежу за вашим творчеством давно. И всегда восхищался тем, как вы выбираете роли. Вы не боитесь сложных характеров. — Спасибо. Я люблю, когда есть что играть. Пустые красивые роли не для меня. — Это видно, — он посмотрел ей прямо в глаза, и в его взгляде было что-то большее, чем просто интерес коллеги. — Вы не просто красивая женщина. Вы глубокая. Это притягивает. Синем почувствовала, как её щёки слегка порозовели. Она сделала глоток шампанского, чтобы скрыть смущение. — Энгин-бей, вы сегодня в ударе на комплименты. — Я всегда такой, когда встречаю человека, который меня вдохновляет. Он не торопился. Говорил медленно, чуть наклоняясь к ней, но не нарушая дистанции. Его руки лежали на столе открыто, спокойно. Всё в нём говорило: «Я никуда не спешу. Мне хорошо с тобой». — Вы надолго в Каннах? — спросила она, чтобы сменить тему, но и не слишком резко. — До конца фестиваля. А вы? — Тоже. У нас насыщенная программа. — Может быть, удастся увидеться ещё? Не только на официальных мероприятиях. Прогуляться по набережной, выпить кофе… Он смотрел на неё вопросительно, но без настойчивости. Просто предлагал. Синем задумалась на секунду. — Посмотрим, как сложится график, — ответила она дипломатично. Энгин кивнул, не настаивая. Он понимал, что такие женщины, как она, не сдаются после первого предложения. Но он был терпелив. — Я буду надеяться, — сказал он просто, и в его голосе не было игры. Разговор снова вернулся к кино, к театру, к фестивалям. Энгин рассказывал о съёмках в Европе, о том, как сложно работать с французскими режиссёрами, но как это интересно. Синем слушала, смеялась, иногда отвечала. Ей было легко с ним. Совсем как с другом. Но иногда она ловила себя на мысли, что его взгляд задерживается на её губах, на её руках, на открытой спине. Не пошло. Просто… заинтересованно. Как у мужчины, который видит красивую женщину и думает: «А что, если?». Энгин знал, что она не замужем. Знакомые говорили, что Синем недавно рассталась с Берком, что у неё никого нет. Официально. Поэтому он позволял себе чуть больше, чем просто коллегиальную вежливость. Искру. Намёк. — Вы свободны сегодня вечером после приёма? — спросил он как бы невзначай. — Думаю, я буду устала, — ответила она мягко, но с лёгкой усмешкой. — Завтра рано вставать. — Понимаю. Тогда, может быть, завтра днём? Я знаю одно кафе, где делают лучший кофе в Каннах. Синем сделала паузу. Потом кивнула — не в знак согласия, а скорее в знак того, что она подумает. — Посмотрим, — повторила она. Энгин улыбнулся — терпеливо, с лёгкой надеждой. Он не торопил. Он знал: такие женщины не любят спешки. И он готов был ждать. Но Синем уже чувствовала на себе взгляд Озана. Тяжёлый, прожигающий. Он видел, как Энгин наклоняется к ней, как она смеётся, как они чокаются в который раз. И его терпение лопалось. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом. Озан стоял у стойки, сжимая пустой бокал, и смотрел так, что его ревность можно было резать ножом. Она чуть покачала головой — «не сейчас». Он не двинулся с места, но его челюсть напряглась. — Извините, Энгин-бей, — сказала Синем, поднимаясь. — Мне нужно кое с кем переговорить. Было очень приятно. — Мне тоже, — он встал, слегка склонил голову. — Надеюсь, наше знакомство продолжится. — Конечно, — улыбнулась она и направилась к Озану. Энгин остался у столика, провожая её взглядом. Она шла грациозно, платье струилось, открытая спина манила. Он вздохнул — не тяжело, а скорее с предвкушением. У него будет время. И шанс. Он чувствовал. А Синем подошла к Озану, взяла его под руку — коротко, почти незаметно. — Пойдём на воздух, — сказала она. — Нам надо поговорить. Он ничего не ответил, только пошёл за ней, отпуская её руку на выходе из зала. Но в глазах его всё ещё горел огонь. И Синем знала: сейчас она будет гасить этот пожар. Так, как умела только она. Они вышли на террасу — туда, где уже никого не было. Только ветер с моря, редкие звёзды и огни Канн внизу. Синем остановилась у перил, повернулась к Озану. Он стоял в двух шагах, руки в карманах брюк, плечи напряжены. В глазах — холодный огонь. — Озан, — начала она мягко, — это был просто разговор. — Я видел, какой это был разговор, — ответил он глухо. — Он смотрел на тебя так, будто ты не замужем. Или будто ему всё равно. — Я и не замужем, — спокойно сказала она. — Но это ничего не меняет. Ты же знаешь. — Я знаю только то, что он красив, умен, говорит комплименты, и ты смеялась. Долго. Искренне. — Потому что он приятный собеседник, Озан. Я не могу быть грубой с человеком, который не сделал мне ничего плохого. — Он хочет тебя, — сказал Озан, и в его голосе прорвалась та самая мужская ревность, которую он сдерживал весь вечер. — Ты это видела. Я это видел. Он не скрывает. Синем вздохнула, подошла ближе. — Посмотри на меня, — сказала она, и он поднял глаза. — Ты единственный, кого я люблю. Ты единственный, с кем я хочу быть. Энгин — просто приятный человек, который не знает, что моё сердце занято. И я не обязана рассказывать ему об этом сегодня. Или вообще когда-либо. — Ты могла бы сказать, что не одна. Он отвернулся к морю, провёл рукой по лицу. — Я знаю, что это глупо. Но когда другой мужчина смотрит на тебя так, как умею только я… мне хочется подойти и сказать: «Она моя. Отойди». Синем коснулась его плеча, повернула к себе. — Ты мой. И я твоя. А он никто. Запомни это и не порти нам вечер. Он смотрел на неё долго, потом выдохнул — шумно, освобождая злость. — Ты права. Прости. — Не извиняйся. Просто обними меня. Он притянул её к себе, уткнулся носом в её волосы. Она чувствовала, как его сердце постепенно успокаивается, как расслабляются плечи. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я знаю. И я тебя люблю. Даже когда ты ревнуешь как мальчишка. — Я не мальчишка. — Тогда веди себя как мужчина, который доверяет своей женщине. Он усмехнулся, поцеловал её в макушку. — Идём обратно. А то Керем начнёт искать. — Идём. Она взяла его под руку, и они вернулись в зал — вместе, но уже спокойные. Энгин стоял у окна, говорил с кем-то, и не смотрел в их сторону. Озан больше не злился. Он знал: этот вечер — только их. И никто не сможет встать между ними.

***

Вечер набирал обороты. Музыка стала громче, смех — свободнее. Керем уже танцевал с какой-то французской продюсершей, Айше и Мерве фотографировались на фоне моря, ассистенты разливали шампанское. Синем вернулась к своему столику, но Озан не пошёл с ней сразу — он задержался у барной стойки, заказал виски и медленно пил, поглядывая по сторонам. Энгин не отводил взгляда. Он стоял в компании итальянских кинематографистов, кивал, улыбался, но глаза его то и дело возвращались к ней — к Синем, которая сейчас поправляла волосы, смеялась с Айше, касалась пальцами края бокала. Озан это видел. Каждый раз, как поворачивался, ловил его взгляд. И каждый раз его челюсть сжималась чуть сильнее. Озан допил свой бокал, поставил его на поднос проходящего мимо официанта и, не сказав ни слова, направился через зал. Синем проводила его удивлённым взглядом — он шёл не к бару и не в туалет. Он шёл к Энгину. Она открыла рот, чтобы окликнуть его, но передумала. Бесполезно. Когда он ревновал, остановить его было невозможно. Энгин стоял в компании итальянских продюсеров, улыбался, кивал, но краем глаза следил за Синем. Озан подошёл, встал рядом, дождался паузы. — Энгин-бей, — сказал он, протягивая руку. — Привет. Давно не виделись. Энгин повернулся, узнал его, улыбнулся. — Озан-бей, добрый вечер. Вы сегодня великолепны на красной дорожке. — Спасибо, вы тоже. Они пожали руки. Крепко, как мужчины, которые проверяют друг друга, но не показывают этого. — Как вам Канны? — спросил Энгин, жестом подзывая официанта с шампанским. — Отлично. Город красивый, фестиваль — впечатляет. — Я рад, что вы здесь. Такие проекты, как ваш, нужны миру. Турция должна показывать своё кино. — Согласен. Они взяли по бокалу. Озан сделал глоток, чувствуя, как алкоголь слегка расслабляет, но не убирает внутреннее напряжение. — А вы надолго? — спросил Озан, стараясь говорить непринуждённо. — До конца фестиваля. У меня несколько встреч, показы. — Отлично. Может, пересечёмся ещё. — С удовольствием, — Энгин кивнул, но его взгляд снова скользнул в сторону Синем. Озан это заметил. Сжал бокал сильнее, но сдержался. — Синем-ханым сегодня прекрасна, — сказал Энгин, как бы между прочим. — Это платье… — Да, — коротко ответил Озан. — Вы много работаете вместе? — Не мало — И как вам? — Энгин посмотрел на него с лёгкой усмешкой. — С ней легко работать? — С ней легко всё, — сказал Озан и тут же пожалел о лишней интонации. Энгин поднял бровь, но ничего не сказал. Только усмехнулся в бокал. — Наверное, она очень требовательна к партнёрам. — Требовательна, — согласился Озан. — Но это делает результат лучше. — Вы выглядите как человек, который умеет терпеть требования, — улыбнулся Энгин. — Стараюсь, — сказал Озан и замолчал. Энгин кивнул, сделал глоток шампанского, и его взгляд снова скользнул в сторону Синем. Она стояла у столика с Айше, смеялась, поправляла волосы — и этот жест, этот смех, этот лёгкий наклон головы заставляли Энгина задерживаться на ней взглядом дольше, чем следовало. Озан это заметил. В который раз за вечер. Его пальцы сжали бокал, но он не подал виду. — Вы курите, Энгин-бей? — спросил он ровным, почти дружеским тоном. Энгин перевёл взгляд на него, чуть удивлённый сменой темы. — Да, — ответил он. — Иногда. Сегодня — особенно. — Пойдёмте, — Озан кивнул в сторону выхода на террасу. — Перекурим. Здесь душно. Энгин посмотрел на своих собеседников, потом снова на Озана, и пожал плечами. — Почему нет. Они вышли на стеклянную террасу, где никого не было. Только ветер с моря, редкие звёзды и огни Канн внизу. Озан достал пачку сигарет, протянул Энгину. Тот взял одну, Озан — свою. Зажигалка щёлкнула дважды, огоньки вспыхнули. — Спасибо, — сказал Энгин, затягиваясь. — Не за что, — ответил Озан, выпуская дым в сторону моря. Они курили молча. Секунд двадцать. Потом Энгин спросил, не глядя на него: — Озан-бей, вы меня пригласили не просто так, верно? — Верно, — спокойно ответил Озан. — Тогда говорите прямо. Озан выдохнул, сжал сигарету пальцами. — Вы весь вечер смотрите на Синем. Энгин усмехнулся, но без вызова. — Я весь вечер смотрю на многих красивых женщин. Но вы правы — она выделяется. — Выделяется, — согласился Озан. — Но я бы попросил вас… чуть меньше внимания. — Потому что она ваша коллега? — Энгин посмотрел на него прямо. — Потому что она моя, — сказал Озан. Не «мы вместе», не «у нас отношения». Просто — «моя». Энгин понял. Кивнул, затянулся. — Я не знал, — сказал он после паузы. — В новостях писали, что она свободна. — Новости врут, — коротко ответил Озан. — Вижу, — Энгин потушил сигарету в пепельнице. — Вы счастливый человек, Озан-бей. — Знаю, — ответил Озан, и в его голосе не было хвастовства — только тихая правда. — Не волнуйтесь, — Энгин посмотрел на него спокойно, без обиды. — Я не из тех, кто лезет в чужую жизнь. Мне достаточно любоваться издалека. Озан выдохнул — незаметно, но Энгин почувствовал. — Спасибо, — сказал Озан. — Не за что. Она прекрасна. Но раз у неё есть вы — я рад за неё. Они вернулись в зал. Энгин направился к своим друзьям, Озан — к Синем. Она посмотрела на него вопросительно. — Курили, — ответил он на её немой вопрос. — И о чём говорили? — О тебе, — честно сказал он. — Озан… — Не волнуйся. Всё хорошо. Он понял. Синем посмотрела на него долгим взглядом, потом тихо, почти шёпотом, спросила: — Что он понял? Озан замялся на секунду, провёл пальцами по краю бокала, потом ответил, глядя ей прямо в глаза: — Что мы вместе. Синем замерла. Её рука, лежавшая на его ладони, дрогнула. — Ты… что? — голос её сел до шёпота. — Ты сказал ему? — Сказал. — Озан! — она попыталась отнять руку, но он не отпустил. — Тише, — он накрыл её пальцы своей ладонью. — Никто не слышал. Мы были вдвоём на террасе. Он не скажет. — Ты не мог… мы же договаривались… — в её глазах смешались удивление, страх и что-то ещё — то, что она сама не могла определить. — Не мог больше, — перебил он, и его голос стал твёрже. — Весь вечер он смотрел на тебя так, будто у него есть шанс. Я не собирался драться или устраивать сцены. Я просто сказал правду. Без крика, без угроз. Он понял и отступил. — Озан… ты не имел права… — Имею, — сказал он, и в его глазах горел тот самый огонь, который она любила и боялась одновременно. — Ты моя. И я не буду делать вид, что это не так, когда кто-то пытается занять место, которое занято. Синем открыла рот, чтобы возразить, но не смогла. Потому что внутри неё самой давно жило желание перестать прятаться. Потому что она устала от «посмотрим», «потом», «никому не говори». — А если он расскажет? — спросила она тихо. Озан усмехнулся, провёл большим пальцем по её запястью. — Пусть говорит. — Его голос был спокоен, почти ленив. — Скоро ты сама всему миру кричать об этом будешь. Синем замерла. — Что ты имеешь в виду? Он наклонился ближе, так, чтобы никто не услышал. — Канны — только начало. Потом будут интервью, премьеры, красные дорожки. Я больше не хочу стоять в двух шагах и делать вид, что ты мне просто коллега. Я хочу держать тебя за руку. При всех. — Озан, это безумие… — Это любовь, — поправил он. — И она не должна прятаться. Она смотрела на него, и внутри неё боролись страх и облегчение. Страх перед сплетнями, заголовками, осуждением. И облегчение — от того, что больше не нужно врать, притворяться, оглядываться. — Ты прав, — сказала она наконец. — Я тоже устала. — Тогда договорились? — он протянул ей мизинец, как когда они были в Мардине, в их первую ночь. Она улыбнулась, сцепила свой мизинец с его. — Договорились. Где-то заиграла новая мелодия, и кто-то позвал их танцевать. Они пошли в центр зала, держась за руки. Открыто. Впервые на людях. Никто не смотрел — все были заняты собой. Но для них этот маленький шаг был огромным. А в углу Энгин смотрел на их сплетённые пальцы и понимал: он не ошибся. Эта женщина уже принадлежала другому. И он улыбнулся — без горечи, просто признавая чужое счастье. Потом он отвернулся и заказал ещё шампанское. Канны продолжали жить своей жизнью. А двое на танцполе танцевали так, будто были единственными людьми на земле. И это было прекрасно. Они танцевали медленно, почти не двигаясь. Музыка текла, как тёплый мёд, и Озан держал Синем так близко, что между ними не оставалось воздуха. Её платье — цвета постельной розы, нежное, струящееся — облегало каждый изгиб, и он чувствовал это спиной, бёдрами, грудью. Ткань была тонкой, почти невесомой, и под ней угадывалось всё — тепло её тела, линия спины, изгиб талии. Разрез на платье начинался от бедра и при каждом её движении открывал ногу — длинную, стройную, в серебристых туфлях на тонкой шпильке. Озан смотрел на этот разрез, на то, как ткань расходится и снова сходится, и чувствовал, как внутри нарастает что-то тяжёлое, горячее. Он провёл рукой по её спине — ниже, к талии, к тому месту, где платье заканчивалось и начиналась открытая кожа. Синем вздохнула, чуть отстранилась, заглянула ему в глаза. — Озан, здесь люди. — Я знаю. — Его голос был хриплым. — Я просто... не могу не трогать. — Твои руки дрожат. — Потому что я хочу тебя. Сильно. — Он сжал её талию, пальцы впились в ткань. — Это платье сводит меня с ума. Она улыбнулась, но в улыбке была вина. — Я знаю. Я надела его для тебя. — Тогда мы должны уйти. — Ещё рано. Керем заметит. — Мне плевать на Керема. Он притянул её ближе, и её бедро коснулось его. Через тонкую ткань платья он чувствовал, как напряжены её мышцы, как она вздрагивает при каждом его движении. — Озан, — прошептала она, — потерпи. Ещё немного. — Я терпел весь вечер. С тех пор как ты вышла из машины в этом платье. Она провела пальцами по его щеке. — Потерпи. Скоро. Он закрыл глаза, выдохнул. В голове всё плыло. Её запах, её тепло, её близость — всё это было невыносимо. Но он терпел. Потому что знал: скоро они уйдут. И тогда он сможет делать всё, что хочет. И она позволит. Музыка сменилась на более быструю, и их пары разомкнулись. Синем улыбнулась кому-то из знакомых, Озан отошёл к стойке, заказал воду со льдом. Глотнул, не чувствуя вкуса. Посмотрел на неё. Она стояла у столика, поправляла волосы, и разрез на платье снова открыл её ногу. Он сжал стакан так, что тот чуть не треснул. «Скоро», — повторил он про себя. «Скоро». Он стоял у стойки, прижавшись спиной к холодному мрамору, и смотрел на неё. Синем разговаривала с Айше, смеялась, поправляла волосы — и каждое её движение было как удар под дых. Платье цвета постельной розы струилось по её телу, открывая то плечо, то спину. Но самое страшное — разрез. Он начинался от бедра и при каждом шаге обнажал ногу — длинную, стройную, смуглую. Ткань расходилась, показывая кожу, и сходилась обратно, дразня, обещая, но не давая. Озан сжал стакан с водой так, что лёд жалобно звякнул. Он только сейчас заметил — по-настоящему заметил, — что под этим платьем нет ничего. Никакого бюстгальтера. Тонкая ткань лежала на её груди, обрисовывая каждый миллиметр, и когда она поворачивалась, он видел, как поднимаются и опускаются её соски — чуть заметно, но для него — оглушительно. По его спине потекла струйка пота. Не от жары — от желания. Жесткого, почти болезненного, которое разливалось откуда-то из живота и ударяло в голову. Озан провёл рукой по лицу, стирая влагу. Взгляд его был прикован к ней, и он не мог оторваться. Синем наклонилась, чтобы положить клатч на столик, и ткань платья скользнула вниз, открывая край груди. Озан замер. Его дыхание стало тяжелым, поверхностным. Он чувствовал, как рубашка прилипает к спине, как смокинг давит на плечи. Внутри всё горело. — Озан-бей, вам плохо? — услышал он голос официанта. — Всё в порядке, — ответил он хрипло, даже не глядя на него. Он поставил стакан на стойку, одёрнул пиджак и направился к ней. Не бегом — нет, он не мог себе этого позволить. Но каждый шаг был пыткой. Подошёл, взял её за руку, мягко отвёл в сторону — к колонне, подальше от чужих глаз и ушей. — Синем, — сказал он тихо, глядя ей в глаза. — Ты без лифчика. Она замерла на секунду, потом улыбнулась — виновато, но не стыдливо. — Платье не позволяло. Бретельки были бы видны. — Я заметил, — его голос был хриплым. — Только сейчас. И теперь не могу не замечать. Она опустила глаза, поправила волосы. — Ты сердишься? — Нет, — он провёл пальцем по её ключице, чуть ниже, к краю платья. — Я схожу с ума. — Озан, здесь люди… — Я знаю. Поэтому я держусь. Но мне тяжело. Она накрыла его руку своей. — Потерпи. Скоро мы уйдём. — Я терплю. Всю жизнь терплю ради тебя. Она опустила глаза, но не отстранилась. Её рука легла ему на плечо, пальцы чуть сжали ткань пиджака. — Мы можем уйти? — спросил он. — Ещё рано. — Я больше не могу. Не здесь. Не в этом платье. Не с этим разрезом. — Озан… — Пожалуйста, — сказал он, и в его голосе было столько отчаяния, что она сдалась. — Хорошо. Сейчас. Я только скажу Керему, что устала. — Скажешь завтра. Он взял её за руку и повёл к выходу. Не отпуская. Через весь зал, мимо улыбающихся гостей, мимо Энгина, который проводил их понимающим взглядом, мимо Керема, который лишь поднял бровь, но ничего не сказал. Они вышли на улицу, и ночной воздух ударил в лица — солёный, тёплый, с запахом моря и цветов. Озан не остановился. Он вёл её к машине, где уже ждал водитель. — В отель, — сказал он, открывая дверцу. Синем села, он — рядом. Водитель завёл мотор, и они поехали вдоль набережной. Озан не отпускал её руку. Он смотрел на разрез платья, который теперь, в полумраке салона, казался ещё более неприличным. Провёл пальцами по её колену, выше, к краю ткани. — Озан, — прошептала она, — водитель… — Ему всё равно. Он наклонился и поцеловал её — жадно, как будто они не виделись вечность. Она ответила, и в этом поцелуе было всё — усталость от притворства, радость от близости, обещание ночи.

***

Машина остановилась у отеля. Они вышли, не глядя по сторонам. Лифт, коридор, дверь номера. Синем открыла, Озан вошёл следом, закрыл дверь, прижал её к стене. — Это платье, — сказал он, — я хочу его снять. — Сними, — ответила она. Он прижал её к стене, впиваясь в губы — жадно, глубоко, с языком. Синем застонала, вцепившись в его плечи, и он проглотил этот стон, не давая ей отстраниться. Его руки скользили по её спине, по открытой ткани, по коже — горячей, дрожащей. Он целовал так, будто хотел выпить её до дна, будто каждое прикосновение губ было попыткой запомнить её вкус навсегда. — Озан… — выдохнула она, когда он на секунду оторвался, чтобы перевести дыхание. — Не говори ничего, — прошептал он и снова накрыл её рот поцелуем — более глубоким, почти грубым. Его пальцы нашли край платья, взялись за тонкую ткань и потянули вниз. Медленно. Цвет постельной розы пополз по её телу, открывая плечи, грудь, живот. Синем вздрогнула, когда прохладный воздух коснулся её сосков, напряжённых, чувствительных. Озан оторвался от её губ, чтобы посмотреть. Она стояла перед ним в одних стрингах — того же нежного оттенка, что и платье. Кружево, полупрозрачное, почти невидимое. — Ты… — голос его сел. — Ты специально? Она улыбнулась, но в глазах была та же страсть, что и у него. — Платье требовало. Он провёл ладонями по её обнажённым бёдрам, по талии, поднялся к груди. Его пальцы коснулись её сосков, и она выгнулась, закусив губу. Он наклонился, целуя её шею, ключицы, спускаясь ниже. — Такое платье, — прошептал он ей в кожу, — опасно носить. — Почему? — её голос дрожал. — Потому что под ним ничего нет. — Он поцеловал её грудь, взял сосок в рот, и она вскрикнула. — А я слишком сильно тебя хочу. Его язык кружил вокруг её сосков, дразнил, покусывал. Она вцепилась в его волосы, прижимая ближе, не давая отстраниться. Он подхватил её за бёдра, приподнял, прижал к стене. Его брюки уже не скрывали того, как сильно он возбуждён. Синем обвила его ногами, чувствуя его твёрдость через ткань. — Ты с ума сошёл, — прошептала она. — Да, — ответил он. — С тех пор как увидел тебя. Он понёс её к кровати, не отпуская губ. Платье осталось на полу — розовая лужица, в которую утыкались его ботинки. Они упали на простыни, сплетённые в объятиях. И ночь в Каннах стала для них ещё одной страницей истории, которую никто не увидит, но которая была самой важной. Его руки и губы не знали покоя — он целовал каждый сантиметр её тела, шептал, что она прекрасна, что она опасна, что он не может дышать без неё. Синем отвечала тем же — гладила его спину, запускала пальцы в волосы, целовала в плечи, в грудь, в шею. Их тела двигались в унисон, и в этом танце не было места ни Каннам, ни фестивалю, ни кому-то ещё. Только они. Только сейчас. И его шёпот: «Только моя». И её ответ: «Всегда твоя». Она толкнула его в грудь, и он не сопротивлялся — откинулся на спину, глядя на неё снизу вверх. Синем уселась сверху, её бёдра сжали его бёдра, и она почувствовала, как он напряжён под ней — даже через ткань брюк. Твёрдый, горячий, нетерпеливый. Она медленно, не торопясь, начала расстёгивать пуговицы его рубашки. Одну за другой. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел на её грудь, на её губы, на её руки, которые двигались так дразняще медленно. Его ладони скользнули по её бёдрам вверх, сжали ягодицы — крепко, почти грубо, пальцы впились в мягкую плоть через тонкую ткань стрингов. — Ты сводишь меня с ума, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти больным. — Я знаю, — ответила она, наклоняясь, чтобы поцеловать его. Рубашка распахнулась, обнажая его грудь. Синем провела ладонями по ней, чувствуя, как бьётся сердце, как напрягаются мышцы под её пальцами. Её губы нашли его шею, ключицы, сосок, и он застонал, сжав её ягодицы ещё сильнее. Сквозь его брюки она чувствовала его — твёрдого, большого, пульсирующего. Она качнула бёдрами, потираясь о него, и он выгнулся, простонав её имя. — Сними это, — потребовал он, дёргая за край её стрингов. Она улыбнулась, приподнялась, чтобы стянуть их, но не спешила. Провела пальцами по его животу, ниже, к ремню. Расстегнула пряжку, потянула молнию. Он помог, приподняв бёдра, и через секунду его брюки и боксеры полетели на пол. Она смотрела на него. Он был готов. Очень готов. Синем опустилась на него — медленно, с наслаждением, чувствуя, как он заполняет её. Оба замерли на секунду, глядя друг другу в глаза. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я тебя больше, — ответил он и начал двигаться. Она сидела на нём, задавая ритм — медленный, глубокий, дразнящий. Его руки лежали на её ягодицах, помогая, направляя. Он хотел быстрее, но не торопил — наслаждался тем, как она двигается, как её грудь колышется перед его глазами, как её голова откидывается назад, а губы шепчут его имя. — Ты такая красивая, — прошептал он. — Такая моя. Она ускорилась, и он застонал громче, сжимая её бёдра. В комнате было только их дыхание, их стоны, их тела, которые двигались в унисон. Ночь в Каннах становилась ещё одной страницей их истории — жаркой, сладкой, незабываемой. И им не нужно было ничего больше. Она двигалась на нём, как наездница на норовистом коне — свободно, сильно, не сдерживаясь. Её бёдра взлетали и опускались, задавая ритм, от которого Озан терял голову. Он сжимал её ягодицы, помогая, но вела она сама. Властно. Страстно. Неумолимо. — Да… так… — выдохнул он, запрокидывая голову. Её стоны сливались с его хриплым дыханием. Комната наполнилась звуками их страсти — влажными, громкими, неприличными. Синем чувствовала, как он заполняет её целиком, как каждое движение отдаётся внутри волной удовольствия. Размер Озана был для неё открытием в их первую ночь в Каппадокии, и до сих пор каждый раз она удивлялась, как он может быть таким большим и при этом таким нежным. Она ускорилась, и он застонал громче, вцепившись в простыни. Теперь уже не мог терпеть. Перехватил инициативу, приподнял бёдра, задвигался сам — снизу вверх, глубоко, резко. Синем вскрикнула, упав на его грудь, вцепившись в плечи. — Озан… пожалуйста… — Знаю, — прошептал он, не сбавляя темпа. Они кончили почти одновременно — она с его именем на губах, он — с её. Судороги наслаждения прошли по их телам, и они замерли, обнявшись, тяжело дыша. Она уткнулась носом в его шею, и он гладил её по спине, пока их дыхание не выровнялось. Потом она отстранилась, посмотрела на него снизу вверх. — Знаешь, что я хочу? — Что? Она не ответила. Вместо этого провела пальцами по его груди, вниз по животу, ниже. Озан замер, когда её рука коснулась его — уже снова твёрдого, готового. Он посмотрел на неё, и в его глазах вспыхнуло желание, смешанное с удивлением. — Снова? — спросил он хрипло. — Я не могу насытиться тобой, — прошептала она, и в её голосе была такая откровенная, такая чистая страсть, что у него перехватило дыхание. Он не стал ждать. Перевернул её на спину, навис сверху, и их губы встретились в поцелуе — уже не жадном, а медленном, почти нежном. Его руки скользили по её телу, изучая заново, а её пальцы запутались в его волосах. — Синем, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Ты меня убьёшь. — Умрём вместе, — ответила она, притягивая его обратно. Он вошёл в неё медленно, на этот раз не торопясь. Они двигались в такт, глядя друг другу в глаза. Второй раз был другим — неистовым, но глубоким, почти медитативным. Она чувствовала каждое его движение, каждое биение его сердца. Он шептал её имя, целовал её пальцы, её запястья, её губы. Он ускорял темп, его толчки становились глубже, ритмичнее, грубее. Синем не сдерживала стонов — они вырывались громко, откровенно, смешиваясь с его прерывистым дыханием. Её пальцы вцепились в простыни, тело подавалось навстречу, и каждый его удар отзывался внутри волной жара, заставляя её выгибаться и терять голову. Он не выдержал этого зрелища — её растрёпанных волос, её полуприкрытых глаз, её губ, которые шептали его имя. Он выскользнул из неё, перевернул её на живот, приподнял её бёдра и вошёл сзади — резко, глубоко, так, что она вскрикнула, уткнувшись лицом в подушку. Он держал её за плечи, задавая жёсткий, быстрый ритм. Их тела сталкивались с влажным звуком, и каждый толчок заставлял её стонать всё громче. Она не просила остановиться — наоборот, подавалась назад, вжимаясь в него, сжимая его внутри себя. — Озан… пожалуйста… не останавливайся… — выдохнула она, и эти слова разорвали последнюю нить его контроля. Он начал двигаться ещё быстрее — ритм стал бешеным, почти неистовым. Синем вцепилась в подушку, её стоны превратились в крики, которые она не могла и не хотела сдерживать. Он держал её за плечи, вбиваясь в неё снова и снова, каждый раз всё глубже, всё жёстче. Его дыхание сбилось, но он не собирался кончать. Не сейчас. Он хотел продлить это мгновение, заставить её кричать ещё, чувствовать её дрожь, её пульсацию вокруг себя. — Не останавливайся… — прошептала она, и он услышал в её голосе мольбу, смешанную с наслаждением. Он ускорился ещё — так, что кровать заскрипела, а их тела сталкивались с громким, влажным звуком. Синем выгнулась, её пальцы сжали простыни так, что побелели костяшки. Она чувствовала, как он раздвигает её, как заполняет целиком, и это было невыносимо сладко. Он не кончал. Сжимал зубы, сдерживал себя, глядя на её спину, на изгиб шеи, на волосы, разметавшиеся по подушке. Она была прекрасна — такая открытая, такая его. Он наклонился, поцеловал её плечо, провёл языком по позвоночнику, и она вздрогнула, застонав ещё громче. — Озан… я сейчас… — Не сейчас, — прошептал он, замирая на секунду, давая ей передохнуть, но не выходя. Потом снова начал двигаться — медленнее, но так же глубоко, дразня, не давая ей упасть в разрядку. Он хотел, чтобы этот вечер длился вечно. Чтобы она чувствовала его каждую секунду. Чтобы запомнила эту ночь в Каннах как одну из самых сладких в своей жизни. Синем плакала от удовольствия, уткнувшись в подушку, и он шептал её имя, целовал её затылок, гладил по волосам. И продолжал двигаться — неистово, страстно, любя. Ночь превратилась в бесконечное исследование друг друга. Они пробовали позы, о которых раньше только читали, — на кровати, на кресле у окна, на прохладном полу. Он прижимал её к стене, она обвивала его ногами, и он входил в неё, глядя в глаза, шепча неприличные комплименты, от которых она краснела даже в темноте. Потом на четвереньках на диване, потом сидя, лицом друг к другу, пока у неё не затекли ноги, а он не рассмеялся её нетерпению. Они катались по постели, меняясь ролями. Она доминировала — скакала на нём, как ковбой на мустанге, а он сжимал её бёдра, направляя. Он брал инициативу — переворачивал её на живот, на спину, на бок, входил сзади, спереди, под углом, отчего она вскрикивала и впивалась ногтями в его спину. Они даже вышли на балкон — под звёзды и солёный ветер. Он прижал её к перилам, и она замерла, боясь, что их увидят, но ему было всё равно. Он целовал её плечи, шею, входил медленно, глубоко, и она забыла о страхе, отдаваясь моменту. Секс-марафон длился часами. Они пили воду, чтобы восстановить силы, потом снова падали в постель. Никто из них не хотел спать. Потому что завтра — красная дорожка, интервью, камеры, и снова придётся прятаться. А сегодня — только они. И этот город, который стал свидетелем их любви. Под утро, обессиленные и счастливые, они лежали в луже спутанных простыней, переплетя ноги. Озан гладил её по волосам, а она чертила пальцем узоры на его груди. — Мы когда-нибудь повторим? — спросила она. — Сегодня же вечером, — ответил он, закрывая глаза. — Ты не выживешь. — Умру счастливым. К утру они сбились со счёта. Казалось, что время остановилось, а их тела забыли об усталости. Она кончала уже не помня который раз, а он не переставал удивляться, как она может снова и снова принимать его, как ненасытно двигаться навстречу, как шептать хриплое «ещё». Он входил в неё под утро в последний раз — медленно, почти нежно, и они кончили вместе, обессиленные, мокрые от пота, счастливые до головокружения. — Десять, — прошептал он, падая рядом. — Кажется, десять. — Или одиннадцать, — ответила она, не открывая глаз. — Я сбилась. — Я тоже. Они лежали, тяжело дыша, и не могли поверить, что такое возможно. Что их тела выдержали этот марафон, что желание не угасло, а только разгоралось с каждым разом. — Мы побили мировой рекорд, — сказал он, усмехаясь. — Нас занесут в Книгу Гиннесса, — согласилась она. — Как категория «самая страстная пара в Каннах». — Им бы только узнать, кто эта пара. Он повернулся к ней, обнял, поцеловал в висок. — Пусть не узнают. Это только наше. Она уткнулась носом в его шею. — Наше, — повторила она. За окном уже вовсю светило солнце, но они задернули шторы и провалились в сон — глубокий, без сновидений, как после хорошей работы. Потому что эта ночь была их личным подвигом. И они были в шоке друг от друга — в хорошем шоке, который случается раз в жизни. И который хочется повторять снова и снова. Они уснули, не разжимая объятий, и это был самый глубокий сон за всю их жизнь. Без сновидений, без тревог, только тишина, тепло друг друга и ровное дыхание. За окном вставало солнце над Каннами, но они его не видели — шторы были плотно задёрнуты, а время перестало существовать.

***

Через несколько часов Озан открыл глаза первым. Тело ломило — мышцы ныли, спина болела, плечи отзывались тупой болью. Он усмехнулся своим мыслям: это было лучшее кардио в его жизни. Рядом спала Синем, её голова покоилась у него на груди, волосы разметались по подушке. Она выглядела уставшей и счастливой одновременно. Он осторожно провёл пальцами по её плечу, и она зашевелилась, не открывая глаз. — Который час? — прошептала она. — Полдень, кажется. — Мы проспали завтрак. — Мы проспали всё. Она открыла глаза, посмотрела на него — мутным, сонным взглядом, и улыбнулась. — Моё тело не существует. — Моё тоже, — он усмехнулся. — Но оно довольно. — Это было безумие. — Лучшее безумие в моей жизни. Она приподнялась на локте, поморщилась от боли в мышцах. — Я не могу ходить. — Я тебя понесу. — Озан, нам сегодня на интервью. Она вздохнула, откинулась на подушку. — Ты убил меня. — Ты убила меня. Но мы оба живы. Она засмеялась — тихо, устало, счастливо. — Пойдём в душ? — предложил он. — Если ты пообещаешь не прикасаться ко мне хотя бы час. — Не обещаю. Он поднялся, помог ей встать, и они пошли в ванную — шатаясь, держась друг за друга, как два пьяных матроса после шторма. Это была лучшая ночь в их жизни. И, возможно, лучший день. Потому что впереди были Канны, слава, интервью. Но всё это подождёт. Сначала — душ. Потом кофе. Потом — снова эти глаза, эти губы, эти руки. И снова безумие. Кардио. Любовь.

***

После душа они немного пришли в себя. Горячая вода смыла следы ночи, но не усталость — та осталась в мышцах, в приятной тяжести, которая напоминала о том, как хорошо они провели время. Синем завернулась в халат, прошла на маленькую кухоньку и включила кофемашину. Озан, в одних боксерах, стоял у окна, смотрел на море и улыбался своим мыслям. — Ты такой довольный, — заметила она, ставя две кружки на столик. — А ты нет? — Я тоже. Но мои ноги отказываются меня слушать. Он усмехнулся, подошёл, взял свою кружку. — Хочешь, массаж сделаю? — После кофе. И после того, как я узнаю, что нам сегодня делать. Кофе был горячим, ароматным, он разлился по телу теплом, возвращая к реальности. Синем отпила маленький глоток, закрыла глаза. В этот момент телефон Озана зазвонил — резко, настойчиво. Он взял аппарат со стола, посмотрел на экран. — Керем, — сказал он и провёл пальцем по экрану. — Алло, Керем-бей. — Озан, доброе утро! — голос продюсера был бодрым, даже слишком для такого раннего (или уже не раннего) часа. — Ты где? Мы вас потеряли вчера вечером. — Мы устали, решили уйти пораньше, — спокойно ответил Озан, посмотрев на Синем. Она сделала большие глаза и прижала палец к губам. — Понимаю, понимаю. День был тяжёлый. Но сегодня у нас пресс-конференция в два часа. Потом обед с продюсерами, вечером — показ ещё одного фильма. Вы готовы? — Да, конечно. — И не опаздывайте. Форма одежды — официальная, но не слишком. У нас фотосессия перед пресс-конференцией. — Хорошо. — И Озан… ты вчера был немного бледен. Выспался? Озан усмехнулся. — Выспался, Керем-бей. Как никогда. — Вот и отлично. Тогда до встречи. — До встречи. Он положил трубку, повернулся к Синем. — Керем хочет нас видеть свежими и отдохнувшими. — Он не знает, что мы не спали почти всю ночь. — И не узнает, — Озан подошёл, обнял её со спины, поцеловал в макушку. — Давай собираться. У нас есть пару часов. Озан допил кофе, поцеловал Синем в щёку и направился к двери. — Я к себе. Стилисты уже, наверное, ждут. — А у меня через полчаса Айше и Мерве придут, — сказала Синем, поправляя халат. — У нас есть два часа, чтобы превратиться в людей. — В красивых людей, — поправил он, уже открывая дверь. — До встречи в холле? — До встречи. Он ушёл, а Синем осталась допивать кофе, чувствуя, как ночная усталость постепенно сменяется приятным возбуждением от предстоящего дня. Она улыбнулась своим мыслям, поставила чашку в мойку и пошла в спальню — готовиться к приходу стилистов. Ровно через полчаса в дверь постучали. Айше и Мерве ворвались в номер с чемоданами, коробками и бодрыми голосами. — Ну, звёздочка, как спалось? — спросила Айше, раскладывая на кровати варианты одежды. — Отлично, — ответила Синем, пряча улыбку. — Выспалась. — Выглядишь отдохнувшей, — заметила Мерве, поправляя её волосы. — Даже сияешь. — Канны, море, солнце, — отмахнулась Синем. Айше переглянулась с Мерве, но ничего не сказала. Они взялись за дело — макияж, укладка, выбор платья. Сегодня образ был более сдержанным: белый брючный костюм, лёгкая блузка, минимум украшений. Синем смотрела на себя в зеркало и чувствовала себя уверенно. Не нужно было никого соблазнять, не нужно было доказывать. Просто быть собой. Этажом выше Озан тоже сидел в кресле, пока его стилист Эмре колдовал над его образом. — Озан-бей, вы сегодня особенно спокойны, — заметил Эмре, причёсывая его. — Ночью хорошо выспался, — ответил Озан, глядя в телефон. Он написал Синем: «Ты готова?» Ответ пришёл почти сразу: «Почти. Белый костюм. А ты?» «Тёмно-синий пиджак, белая рубашка. Будем дополнять друг друга». «Ты про цвет?» «Про всё». Синем оставила смайлик — сердечко. Озан убрал телефон, вздохнул. — Всё готово? — спросил он. — Да, Озан-бей. Вы великолепны. Он встал, поправил запонки и вышел в коридор, чтобы спуститься в холл. Синем уже ждала там — белая, светящаяся, уставшая, но счастливая. Их взгляды встретились, и они оба улыбнулись — той улыбкой, которая не требовала слов. Керем подошёл к ним, хлопнул Озана по плечу. — Выглядите отлично. Готовы покорять журналистов? — Готовы, — ответили они хором. И пошли к выходу — в свет софитов, в вопросы, в улыбки, в новый день. Который обещал быть не менее ярким, чем ночь. Потому что они были вместе. И это было главным.

***

Они вышли из отеля, и солнечный свет ударил в глаза, заставив на мгновение зажмуриться. Несколько фотографов уже ждали у входа, но их было немного — основная пресса толпилась у Дворца фестивалей, где через час должна была начаться пресс-конференция. Озан и Синем сели в машину, Керем — на переднее сиденье. — Будут вопросы о фильме, о Каппадокии, о вашем партнёрстве, — инструктировал он по дороге. — Никакой личной жизни, только работа. Вы поняли? — Поняли, — ответили они хором, но переглянулись. Машина остановилась у служебного входа. Охранники открыли двери, и они прошли в здание, где их уже ждали распорядители. Несколько минут ожидания в небольшой комнате, последние указания от Керема — и вот они уже на сцене, за длинным столом с микрофонами. Зал был полон. Журналисты из Турции, Франции, Италии, Германии — десятки лиц, десятки объективов. Синем села рядом с Озаном, Керем — слева от неё. Вспышки засверкали, едва они заняли места. Модератор представил их на французском и турецком, и сразу посыпались вопросы. Первые были о фильме: как рождалась идея, почему выбрали Каппадокию, каково было снимать в таком уникальном месте. Синем отвечала спокойно, с лёгкой улыбкой, иногда поглядывая на Озана. Он кивал, добавлял детали, шутил про жару и ночные съёмки. — Озан-бей, правда ли, что сцены ссор у вас с Синем-ханым получались без репетиций? — спросила турецкая журналистка. Озан усмехнулся. — Мы так хорошо знаем своих героев, что спорили за них искренне. Иногда даже забывали, что мы просто играем. — А вы легко работаете вместе? — продолжила журналистка. — Синем — профессионал высшего класса, — ответил он, глядя на неё. — С ней легко, даже когда тяжело. Синем улыбнулась, почувствовав, как под столом его рука накрыла её ладонь на секунду — незаметно для камер. Французский журналист спросил о сцене, где их герои прощаются на закате. — Это была самая сложная сцена, — призналась Синем. — Мы снимали её на рассвете, оба не спали, устали, но режиссёр требовал настоящих эмоций. И мы их нашли. — Как? — спросил журналист. Озан посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то слишком личное. — Мы представили, что прощаемся навсегда, — сказал он. — И поверили в это. В зале стало тихо. Кто-то из журналистов переглянулся. Керем кашлянул, привлекая внимание. — Следующий вопрос, пожалуйста. Вопросы сыпались один за другим: про бюджет, про международный прокат, про планы на будущее. Синем и Озан отвечали профессионально, с лёгкой иронией, иногда смеялись. Но между ними всё равно пробегала искра, которую камеры не могли не заметить. Итальянский журналист, известный своей прямотой, спросил: — Простите за нескромность, но ходят слухи, что между вами не только рабочие отношения. Что вы скажете? Синем замерла на долю секунды. Озан взял микрофон. — Мы партнёры на экране, — сказал он спокойно. — И нам важно, чтобы зритель верил в наших героев. Если вы видите искру — значит, мы сделали свою работу. Он посмотрел на Синем, и она кивнула. — Мы уважаем друг друга, — добавила она. — И рады, что наше партнёрство вызывает такой интерес. Но личное остаётся личным. Журналист не настаивал. Керем быстро перевёл тему, спросив о следующем проекте. Пресс-конференция подходила к концу. Когда они вышли из зала, Озан на секунду задержал её руку. — Ты хорошо держалась. — Мы хорошо держались, — поправила она. Они пошли на обед с продюсерами, но в их взглядах уже читалось то, что нельзя было показать при камерах. И это было их маленькой победой.

***

Обед с продюсерами проходил в небольшом ресторане на набережной, где было меньше суеты, чем в официальных залах. Керем, Озан, Синем и несколько европейских продюсеров сидели за длинным столом, обсуждая будущие проекты и возможное сотрудничество. Синем чувствовала, как Озан иногда касался её колена под столом — коротко, почти незаметно, но каждый раз от этого прикосновения у неё перехватывало дыхание. Продюсеры расспрашивали о работе в Турции, о съёмках, о новых идеях. Синем отвечала на французском, который знала достаточно хорошо, и один из продюсеров даже сделал ей комплимент. — Мадам Унсал, ваш французский восхитителен. Вы учились во Франции? — Немного, — улыбнулась она. — Люблю этот язык. Озан, сидевший рядом, незаметно усмехнулся. Он знал, что эти несколько фраз на французском она выучила специально к фестивалю, зубрила по ночам, шепча себе под нос. Он даже помогал ей — исправлял произношение, целовал, когда она говорила правильно. После обеда — короткая фотосессия на набережной. Синем и Озан встали рядом, улыбались камерам, но между ними снова пробежало то самое, что не могла скрыть ни одна профессиональная улыбка. Фотографы кричали: «Ближе! Ещё ближе!» — и он приобнял её за талию, она положила руку ему на плечо. Всё чинно, благородно, как у коллег. Но если бы кто-то заглянул в их глаза, то прочёл бы там то, что не предназначено для чужих ушей. Керем, довольный, наблюдал со стороны. — Отлично, отлично! Теперь вы оба смотрите в мою сторону. Синем, чуть голову вправо. Да. Озан, вы слишком серьёзный. Улыбнитесь. Озан улыбнулся — и посмотрел не в камеру, а на неё. Фотографы защёлкали ещё быстрее, поймав этот кадр.

***

Вечером — показ нового фильма, не их, но они были приглашены. Синем надела длинное чёрное платье, скромное, закрытое — чтобы не перетягивать внимание на себя. Озан — классический чёрный костюм, без галстука. Они сидели в зале в третьем ряду, рядом, плечом к плечу. В темноте кинозала его рука накрыла её ладонь, и они смотрели фильм, не видя экрана — только чувствуя тепло друг друга. После показа — коктейль. Синем пила шампанское, разговаривала с итальянским режиссёром, а Озан стоял у колонны, крутил в руках бокал и смотрел на неё. Не скрываясь. Она поймала его взгляд, улыбнулась и вернулась к разговору. Керем подошёл к Озану. — Ты сегодня молодец. Держишься отлично. — Спасибо, Керем-бей. — Смотри на неё поменьше, — тихо добавил продюсер. — Журналисты заметят. — Уже поздно, — ответил Озан, глядя, как Синем смеётся с режиссёром. — Они уже заметили. — Тогда хотя бы не корми их новыми сплетнями. Озан кивнул, но глаз не отвёл. Коктейль закончился поздно. Они сели в машину — на этот раз вместе, на заднее сиденье, водитель даже не поднял бровь. Синем откинулась на спинку, закрыла глаза. — Устала? — спросил Озан. — Очень. — Потерпи. Скоро будем в отеле. — А там что? Он взял её за руку, поцеловал пальцы. — А там — только мы. И тишина. Машина ехала вдоль набережной, и огни Канн провожали их до самого отеля. Они зашли в номер, и Синем упала на кровать, не снимая туфель. Озан сел рядом, помог ей разуться. — Ты ангел, — прошептала она. — Я просто мужчина, который тебя любит. Она притянула его к себе, и они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит море. Завтра был ещё один день фестиваля, ещё интервью, ещё встречи. Но сейчас — только они. И эта тишина, которая была громче любых оваций. Они лежали в темноте, слушая, как за окном шумит море. Синем прижалась щекой к его груди, пальцами чертила узоры на его рубашке. Он гладил её по волосам, иногда целуя в макушку. — Ты заметил, как смотрел на нас тот итальянский журналист? — спросила она. — Заметил. Но он не спросил ничего лишнего. — Спросит завтра. Или послезавтра. Мы не сможем вечно прятаться. — А мы и не будем прятаться вечно, — ответил он. — Просто выберем правильное время. — Когда оно наступит? — Когда ты будешь готова. И когда я буду уверен, что могу тебя защитить. Она подняла голову, посмотрела на него. — Я уже готова. Я просто боюсь. — Чего? — Что всё, что мы построили, рухнет. Что люди начнут говорить гадости. Что мама позвонит и скажет, что разочарована. — Твоя мама не будет разочарована, — он провёл пальцем по её щеке. — Она хочет, чтобы ты была счастлива. Ты же видела, как она отреагировала на разрыв с Берком. Она не плакала от того, что вы расстались. Она плакала от того, что ты страдала. — Ты слишком хорошо знаешь мою маму. — Я хочу знать её лучше. Когда-нибудь. Синем улыбнулась, снова прижалась к нему. — Завтра последний день фестиваля. Потом мы возвращаемся в Стамбул. В нашу квартиру. — В нашу квартиру, — повторил он, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Я хочу купить туда ковёр. Большой, мягкий, чтобы валяться на нём с тобой и смотреть фильмы. — И чтобы можно было заниматься любовью на нём. — Озан! — Что? Это практично. Она рассмеялась, и он засмеялся вместе с ней. Потом она поцеловала его — нежно, долго, и этот поцелуй перерос в нечто большее. Медленно, без спешки, как будто у них была вечность. Потому что у них действительно была вечность. Впереди были годы, а не только Канны. И они могли позволить себе быть нежными, а не неистовыми. Он раздевал её так, будто это был первый раз. Каждое прикосновение — вопрос, каждый ответ — стон. Они любили друг друга в тишине, где слышно было только их дыхание и море за окном. Потом она уснула, а он долго смотрел на неё, убирая пряди с лица. — Моя, — прошептал он. И закрыл глаза.

***

Утро наступило слишком быстро. Солнце светило в окна, и Синем не хотела просыпаться. Она чувствовала, как его рука лежит на её талии, как его дыхание щекочет шею. Она не двигалась, боясь спугнуть этот момент. — Ты не спишь? — спросила она шёпотом. — Нет, — ответил он. — Смотрю на тебя. — И что ты видишь? — Своё будущее. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — Ты становишься слишком романтичным в Каннах. — Это всё французский воздух. — Тогда нам надо чаще сюда приезжать. — Договорились. Они поцеловались, и в этот момент зазвонил телефон — Керем. Озан вздохнул, взял трубку. — Алло, Керем-бей. — Вы готовы? Через 3 часа у нас последнее интервью. Потом гала-ужин. Не опаздывайте. — Не опоздаем. — И Озан… ты вчера отлично держался. Так и держи. — Спасибо. — Синем с тобой? — Да. — Передай, что она прекрасно выглядит. — Передам. Он положил трубку, повернулся к Синем. — Керем сказал, что ты прекрасно выглядишь. — Он видел меня вчера. — Он имеет в виду всегда. Она улыбнулась, встала, потянулась. Последний день фестиваля обещал быть ярким. А после — возвращение в Стамбул. В их город. В их квартиру. В их жизнь. Которая только начиналась.

***

Последний день фестиваля выдался солнечным и тёплым — словно сам Канн хотел подарить им напоследок свою лучшую погоду. Синем встала с ощущением, что сегодня всё будет особенно. Она подошла к окну, отдернула шторы — море сияло, небо было чистым, белые яхты покачивались в порту. Озан уже ушёл к себе — готовиться к финальному выходу. Их стилисты пришли рано, и номер Синем превратился в филиал модного дома. Айше и Мерве разложили на кровати платье — белое, обтягивающее, шелковистое, которое струилось в руках, как вода. — Это оно, — сказала Айше, поправляя ткань. — Сегодня ты будешь королевой. Синем посмотрела на платье: глубокое декольте, открытая спина почти до поясницы, ткань, которая облегает каждый изгиб, не скрывая ничего, но и не обнажая лишнего. Идеальный баланс между элегантностью и соблазном. — Оно потрясающее, — выдохнула Синем. — Знаю, — улыбнулась Мерве. — Мы его берегли для последнего дня. Два часа ушло на макияж и укладку. Айше сделала глаза дымчатыми, губы — нежно-розовыми, с лёгким блеском. Мерве накрутила локоны, оставив их свободно падать на спину, открывая линию шеи и плеч. — Ты готова? — спросила Айше, когда Синем в последний раз посмотрела на себя в зеркало. — Да. — Она поправила серьги — крупные жемчужные капли, — взяла клатч и вышла в коридор. Озан ждал её в холле. Он стоял у колонны, в чёрном смокинге с атласными лацканами, белоснежной рубашке и чёрной бабочке. Волосы уложены назад, на лице — лёгкая щетина, которая делала его ещё мужественнее. Он выглядел как жених, сошедший со свадебной фотографии. Когда Синем вышла из лифта, он поднял голову — и замер. — Боже… — выдохнул он, не в силах подобрать слова. Она шла к нему, и белое платье струилось, открывая то плечо, то ногу при каждом шаге. Открытая спина манила, декольте дразнило. Её локоны покачивались в такт шагам, а жемчужные серьги ловили свет. — Ты… — он покачал головой. — Я без слов. — Это хорошо, — улыбнулась она, подходя ближе. — А то вчера ты слишком много говорил на пресс-конференции. Он усмехнулся, протянул ей руку. — Сегодня я буду молчать. Только смотреть на тебя. Они пошли к выходу, и Керем, ждавший их у машины, присвистнул. — Ну, вы сегодня… Я не знаю даже. Синем, ты затмишь всех. Озан, ты похож на британского лорда. — Я турецкий актёр, — напомнил Озан, открывая ей дверцу. — Сегодня ты хоть кто — главное, чтобы фотографы не падали в обморок. Они сели в машину, и Синем почувствовала, как он взял её за руку, сжал пальцы. — Ты сегодня опасна, — прошептал он. — Почему? — В этом платье ты можешь свернуть горы. — Я сверну только твоё сердце. Но оно уже давно моё. Он не ответил. Только поднёс её руку к губам и поцеловал. Машина ехала к Дворцу фестивалей, где их ждал последний день в Каннах. И этот день обещал быть самым запоминающимся. Потому что они были вместе. Потому что она была прекрасна. Потому что он был рядом. И потому что весь мир пока не знал, что эти двое — уже больше, чем просто коллеги. Но сегодня, возможно, они узнают. Хотя бы чуть-чуть.

***

Машина остановилась у красной дорожки, и Озан вышел первым. Он поправил пиджак, одёрнул рукава и протянул руку Синем. Она вышла — и мир, казалось, замер на секунду. Её белое платье вспыхнуло под солнцем, открытая спина поймала блики, а локоны рассыпались по плечам, мягко покачиваясь при каждом движении. Фотографы закричали. — Синем! Синем, сюда! Озан, повернитесь! Вспышки засверкали, как салют. Она шла по красной дорожке, держась за его руку, и каждый её шаг был как танец. Платье облегало бёдра, разрез открывал ногу, декольте привлекало взгляды. Озан смотрел на неё, забыв о камерах. Ему было всё равно, кто их снимает, кто о чём пишет. Сегодня она была его единственной музой. — Держись ближе, — шепнул он, и она придвинулась, касаясь плечом его плеча. — Я и так близко. — Мне нужно ближе. Она улыбнулась, не поворачивая головы. — Работаем, Озан-бей. — Я работаю. Над тем, чтобы не поцеловать тебя здесь. Фотографы заметили их химию — снова защёлкали громче, выкрикивая комплименты. — Magnifique! Bellissima! Синем повернулась, позируя, и ветер подул ей в лицо, приподняв локон. Озан инстинктивно поправил его — жест, который выглядел естественно, но в нём было столько нежности, что даже операторы переглянулись. — Вы отлично смотритесь, — сказал один из французских фотографов. — Как будто… не только партнёры. Озан посмотрел на него, улыбнулся. — Мы просто хорошие коллеги. Синем чуть сжала его руку — предупреждение. Они поднялись по ступеням, и Озан придержал её за талию, когда она поправляла шлейф платья. Потом он взял её под руку, и они вошли во Дворец фестивалей. Внутри было прохладно, пахло цветами и дорогими духами. Керем подошёл к ним, сияя. — Сегодня вы затмили всех. Все шепчутся о вас. Это то, что нужно для рекламы фильма. — Мы рады, — ответила Синем. — Через час церемония закрытия, потом гала-ужин. Не потеряйтесь. Он отошёл, а Озан и Синем остались у колонны. — Ты слышал? Все шепчутся. — Я слышу только тебя. Она закатила глаза, но улыбнулась. — Мы почти дотерпели. Ещё один вечер — и домой. Она взяла под за руку, и они пошли в зал, где уже собирались гости. Последний день в Каннах — последний день спектакля. Завтра они вернутся в Стамбул. И там уже не нужно будет прятаться. По крайней мере, так сильно. Потому что их любовь была громче всех слухов. И она не боялась света. Церемония закрытия началась с торжественной речи президента фестиваля. Синем сидела в первом ряду, рядом с Озаном, и чувствовала на себе десятки взглядов. Не только зрителей — режиссёров, продюсеров, журналистов. Её белое платье, открытая спина и лёгкие локоны притягивали внимание, как магнит. В перерыве между награждениями к ней подошла известная французская актриса, с которой она когда-то мечтала сняться. — Вы сегодня самая красивая женщина в этом зале, — сказала та, пожимая ей руку. — Ваше платье, ваш образ… Это триумф. Синем улыбнулась, поблагодарила. Озан стоял рядом, наблюдая, и в его глазах была гордость — такая сильная, что он едва её скрывал. Потом подошёл итальянский режиссёр, который уже несколько дней косился на Синем. — Си-ньора Унсал, вы должны сниматься у меня в следующем фильме. Я напишу роль специально для вас. — Спасибо, я подумаю, — ответила она, чувствуя, как Озан рядом чуть напрягся. Когда режиссёр отошёл, Озан наклонился к её уху. — Ты сегодня собрала всех поклонников. — Ревнуешь? — Нет. Горжусь. Больше всего на свете. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули слёзы — от счастья, от усталости, от того, что он рядом. Керем подошёл, похлопал Озана по плечу. — Синем сегодня главная звезда. Я уже получил три предложения о совместных проектах. Только с ней. — Она это заслужила, — сказал Озан. — И ты заслужил. Вы оба. — Керем перевёл взгляд на сцену, где вручали очередную награду. — Через час гала-ужин. Держитесь. И Озан… не своди с неё глаз так откровенно. — Не могу обещать, — усмехнулся Озан. Синем взяла его под руку — коротко, незаметно для посторонних. — Пойдём, пройдёмся. Воздух нужен. Они вышли на террасу, где уже никого не было. Море шумело внизу, звёзды мерцали над головой. Озан обнял её, прижал к себе. — Ты сегодня затмила всех. Я слышал, как шептались за спиной: «Кто эта женщина?», «Она богиня», «Такой красоты не видели со времён Софи Лорен». — Ты преувеличиваешь. — Ничуть. — Он поцеловал её в висок. — Я горжусь тобой. Ты — моя. И весь мир это видит. Даже если не знает. Она прижалась к нему. — Спасибо, что ты рядом. — Я всегда буду рядом. Они вернулись в зал, когда объявили последнюю номинацию. Синем села, поправила платье, и в этот момент ведущий назвал их фильм — победителя в категории «Лучший иностранный фильм». Зал взорвался аплодисментами. Синем и Озан поднялись, обнялись — на глазах у всех, как коллеги, но их объятие было слишком долгим, слишком тёплым. Керем подошёл к микрофону и произнёс благодарственную речь. Потом он сказал: — Этот фильм не состоялся бы без наших замечательных актёров — Синем Унсал и Озана Акбабы. Они не просто талантливы, они — магия. Синем опустила глаза, чувствуя, как щёки заливаются румянцем. Озан стоял рядом, улыбался, но в его взгляде читалось: «Я же говорил». После церемонии — гала-ужин. Белые скатерти, золотые приборы, шампанское рекой. Синем разговаривала с продюсерами, фотографировалась, улыбалась. Озан был рядом, иногда отходил, но всегда возвращался. В какой-то момент она осталась одна у столика, поправляя клатч. К ней подошёл Энгин. — Синем-ханым, вы сегодня прекрасны. Поздравляю с победой. — Спасибо, Энгин-бей. — Ваш партнёр… он сегодня светится от гордости. — Да, мы все рады. — Не все. Я о нём. Он смотрит на вас так, будто вы — его главный приз в жизни. Синем улыбнулась, ничего не ответив. Энгин кивнул и отошёл. Озан подошёл, смотря на нее внимательно. — Что он сказал? — Что ты смотришь на меня как на главный приз. — Он прав.

***

Гала-ужин проходил в огромном зале с хрустальными люстрами, белыми скатертями и золотыми приборами. Звучала живая музыка — струнный квартет играл что-то из Моцарта, потом перешёл на джаз. Шампанское лилось рекой, официанты в белых перчатках разносили устрицы, трюфели, маленькие канапе с икрой. Синем сидела между Керемом и одним из французских продюсеров, который весь вечер говорил ей комплименты и приглашал на свой следующий проект. Озан был напротив — с другой стороны стола, между двумя итальянскими кинематографистами. Он кивал, улыбался, но взгляд его то и дело возвращался к ней. — Синем-ханым, вы должны попробовать это шампанское, — сказал француз, подливая ей в бокал. — Оно из частной коллекции, ему тридцать лет. — Merci, — ответила она, делая маленький глоток. Француз наклонился ближе: — Вы знаете, я давно ищу актрису для своего нового фильма… историческая драма, любовь, страсть. Я думаю, вы идеально подходите. — Это очень лестно, — улыбнулась Синем, чувствуя, как Озан буквально сверлит её взглядом через стол. Она подняла глаза, встретилась с ним взглядом и чуть заметно покачала головой — «не ревнуй». Он отвернулся, взял бокал, сделал глоток. Но через минуту снова смотрел на неё. Керем, заметивший этот обмен, шепнул Озану: — Расслабься. Это работа. Он просто предлагает роль. Керем усмехнулся, покачал головой и вернулся к разговору с итальянцами. В какой-то момент Синем встала, чтобы поправить платье — оно немного сползло с плеча. Она отошла к выходу на террасу, где было тише. Через минуту за ней вышел Озан. — Ты меня преследуешь? — спросила она, не оборачиваясь. — Да. — Это не очень умно. Нас могут увидеть. — Пусть видят. Он подошёл, встал за её спиной, коснулся губами её плеча — там, где платье открывало кожу. — Ты сегодня сводишь меня с ума. — Я хочу есть. — Шампанское? — Нет, нормальную еду. Устрицы — это не еда. Он рассмеялся. — Когда вернёмся в Стамбул, я накормлю тебя долмой и кебабом. — Мечта. Она повернулась, посмотрела на него. — Нам надо возвращаться. Керем заметит. — Уже поздно. Он всё давно заметил. Они вернулись в зал, сели на свои места. Французский продюсер о чём-то говорил с Керемом, Синем сделала вид, что слушает. Озан разговаривал с итальянцами, но его нога под столом касалась её ноги. Коротко, почти незаметно. Она не отодвинулась. Когда подали десерт — шоколадный фондан с ванильным мороженым, — Озан посмотрел на неё и улыбнулся. — Сладкоежка? — Только когда я счастлива. — Ты счастлива? — Очень. Керем поднял бокал. — За наших звёзд! За Синем и Озана! За то, чтобы этот вечер запомнился навсегда! — За навсегда, — повторил Озан, глядя на неё. Они чокнулись, выпили. И вечер продолжался — медленный, сладкий, как шоколадный фондан, и такой же мгновенный. Озан поймал момент, когда Керем отошёл от стола к бару, и последовал за ним. — Керем-бей, можно вас на секунду? Керем повернулся, посмотрел на него поверх бокала. — Что-то случилось, Озан? — Нет, всё отлично. Даже лучше. — Озан взял себе виски, сделал глоток. — Я хочу украсть сегодня Синем. Пораньше. Керем усмехнулся. — Украсть? Ты и так от неё ни на шаг не отходишь. — Я серьёзно. Я хочу увести её с гала-ужина. Прямо сейчас. У нас завтра ранний вылет, но я хочу, чтобы этот вечер закончился кое-где. В другом месте. Керем поставил бокал, скрестил руки. — Озан, я знаю про вас с Синем уже давно. Только слепой не заметил бы. Вы хорошая пара. Я только за. Но что ты задумал? Озан выдохнул, посмотрел ему прямо в глаза. — Я хочу сделать ей предложение. Здесь, в Каннах, где она сияла, где весь мир видел, какая она прекрасная. Я всё подготовил. Кольцо у меня с собой. Осталось только найти подходящий момент. Керем молчал несколько секунд, потом широко улыбнулся. — Ну наконец-то! Я ждал этого с Мардина. — Он хлопнул Озана по плечу. — Забирай её. Я скажу, что вы устали и ушли. Никто не заметит. И удачи тебе, Озан. — Спасибо, Керем-бей. Он вернулся к столу, наклонился к Синем, прошептал: — Устала? — Немного. — Тогда пойдём. Я договорился с Керемом. Нас отпускают. Она удивилась, но не стала спрашивать. Встала, поправила платье, взяла клатч. Они вышли из зала — незаметно, почти крадучись, как влюблённые, сбегающие с выпускного. В машине Синем смотрела на него. — Куда мы едем? — К морю. Я хочу показать тебе одно место. Она вздохнула, но улыбнулась. И положила голову ему на плечо.

***

Машина ехала вдоль набережной. Огни Канн провожали их до небольшого утёса, где не было людей — только море, звёзды и лёгкий ветер. Озан попросил водителя подождать, помог Синем выйти. Она огляделась. — Здесь красиво. — Я знал, что тебе понравится. Он взял её за руку, повёл к краю утёса, где открывался вид на тёмное море и мерцающие огни города. Лунная дорожка тянулась по воде, звёзды мерцали так ярко, будто знали, что сейчас случится что-то важное. Ветер с моря трепал её локоны, платье цвета слоновой кости струилось, и она улыбалась, глядя на горизонт. Она не видела, как он достал из кармана пиджака маленькую бархатную коробочку. Не видела, как его пальцы дрожали. Она смотрела на звёзды. — Синем, — сказал он. Она повернулась. И увидела его на одном колене. Сердце пропустило удар. Рот открылся, но звука не вышло. — Озан… что ты… — Синем, — начал он, и голос его дрожал, хотя он пытался держаться. — Я не умею говорить красиво. Я актёр, я могу сыграть что угодно, но сейчас я не играю. Сейчас я просто мужчина, который стоит перед женщиной, которую любит больше жизни. Он сжал коробочку, потом открыл её. Кольцо — тонкое, с бриллиантом, который поймал свет луны и засиял, как маленькая звезда в его руке. — Я увидел тебя впервые на пробах. Ты сидела в углу и читала сценарий, кусая губу. Я тогда подумал: «Какая красивая». Я не знал, что это чувство перевернёт мою жизнь. Я не знал, что через несколько месяцев я буду просыпаться по ночам и думать только о тебе. Она уже плакала. Слёзы текли по щекам, она не вытирала их. — Ты изменила меня, Синем. Я был закрытым, жёстким, я боялся чувствовать. А ты пришла и растопила всё. Я научился смеяться снова. Я научился просыпаться с улыбкой. Я научился любить. По-настоящему. Без условий. Без страха. Он перевёл дыхание. Ветер убрал прядь волос с её лица. — Я хочу просыпаться и видеть твоё лицо каждое утро. Я хочу спорить с тобой о том, какой фильм смотреть, и чтобы ты всегда выигрывала. Я хочу пить с тобой кофе на нашем балконе, смотреть на Босфор и знать, что ты — моя. Я хочу, чтобы у нас были дети, которые унаследуют твою улыбку и мой упрямство. Я хочу состариться с тобой, Синем. Сидеть в креслах-качалках, держаться за руки, и вспоминать эту ночь в Каннах, когда я стоял на коленях и боялся, что ты скажешь «нет». Она зарыдала в голос, прижимая ладони к лицу. — Я боялся просить тебя раньше. Боялся, что ты не готова. Боялся, что ты скажешь «да», но не потому что любишь, а потому что удобно. Но сегодня, глядя на тебя на красной дорожке, я понял: я не могу больше ждать. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты — мой дом. Ты — моя семья. Моя женщина. Моя любовь. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его глазах блестели слёзы — мужские, сдержанные, но настоящие. — Синем, ты выйдешь за меня? Станешь моей женой? Позволишь мне заботиться о тебе, защищать тебя, любить тебя до последнего вздоха? Она обняла его за шею, рыдая так, что не могла вымолвить ни слова. Он держал её, боясь отпустить. А потом она отстранилась, взяла его лицо в ладони и крикнула — громко, на весь берег, на все звёзды, на все море: — Да! Да, Озан, да! Я согласна! Тысячу раз да! И в этот момент небо взорвалось огнями. Салют. Золотые, красные, зелёные фейерверки рассыпались над их головами. Синем вскрикнула от неожиданности, потом рассмеялась сквозь слёзы. Озан смотрел на неё, сияя. — Ты… ты специально? — спросила она. — Я всё подготовил. — Он вытер слезу с её щеки. — Хотел, чтобы ты запомнила этот вечер навсегда. — Я запомню, — прошептала она. — Я никогда не забуду. Он надел кольцо на её палец — идеально подошло. И они стояли обнявшись, под салютом, который гремел и рассыпался искрами над Каннами. А море шумело внизу, вторя их счастью. Он смотрел на неё — растрёпанную, заплаканную, с кольцом на пальце, которое ловило отблески фейерверка, и не мог поверить. Эта женщина — с её улыбкой, с её смехом, с её упрямством и нежностью — согласилась стать его женой. Его. Обычного парня из Стамбула, который когда-то боялся даже подойти к ней. — Ты настоящая? — спросил он, касаясь пальцами её щеки. — Настоящая, — ответила она, накрывая его ладонь своей. — Я не заслуживаю такого счастья. — Заслуживаешь. Ты заслуживаешь всего самого лучшего, потому что ты — лучшее, что было в моей жизни. Он притянул её к себе, поцеловал в лоб, в нос, в губы. Салют гремел, небо взрывалось огнями, а они стояли, обнявшись, и не могли надышаться друг другом. Они стояли, обнявшись, под салютом, который всё ещё гремел, рассыпаясь золотыми искрами над морем. Синем сжимала его руку, а он не мог отвести взгляда от кольца на её пальце. Ему всё ещё не верилось. Эта женщина — такая сильная, такая нежная, такая его — согласилась стать его женой. — О чем ты думаешь? — спросила она, чувствуя его взгляд. — О том, как мне повезло. И о том, что я никогда не отпущу тебя. Она улыбнулась, прижалась к нему крепче. — Я и не собираюсь убегать. Салют отгремел. Море снова стало слышно — тихое, ласковое. Они ещё долго стояли на утёсе, обнявшись, глядя на звёзды и на огни Канн. А потом вернулись в отель, где провели последнюю ночь в этом городе, шепча друг другу слова, которые не предназначались ни для чьих ушей. Утро пришло быстро. Солнце только вставало над морем, когда Синем открыла глаза. Озан уже не спал — лежал, смотрел на неё. — Ты так и не уснул? — спросила она хрипло. — Нет. Боялся, что это сон. — Это не сон. — Она коснулась его щеки. — Я здесь. И я люблю тебя. Он поцеловал её, и они начали собираться — потому что их ждал самолёт. В Стамбул. Домой.

***

В аэропорту Канн они сели в самолёт, и Синем всю дорогу смотрела в окно — на море, на берег, на город, который стал свидетелем их помолвки. Озан держал её за руку, иногда целовал в висок. Самолёт приземлился в Стамбуле. Они вышли в здание аэропорта, и Синем вдохнула знакомый воздух — влажный, домашний. Озан взял сумки, и они поехали в их квартиру. По дороге она смотрела на город — на мосты, на Босфор, на знакомые улицы — и чувствовала, что теперь всё будет иначе. Лучше. В квартире они разобрали вещи, и Синем позвонила маме по видеосвязи. Озан, тихо, чтобы не попадать в кадр, сел в кресло у окна, делая вид, что занят телефоном. Но слушал — каждое слово. На экране появились мама и папа. Мама в переднике, папа в домашней кофте. Увидев Синем, они оба заулыбались. — Дочка! Ну наконец-то! — мама всплеснула руками. — Мы уже волновались, когда вы прилетите. — Только что приехали, мам. Всё хорошо. — А мы тут фотки смотрели! — встрял папа, откладывая газету. — Ты в Каннах такая красивая! И платье, и причёска… А этот твой партнёр, Озан, — он рядом с тобой всё время. Мы с мамой смотрели и думали: «Хороший мужчина». Синем покраснела, незаметно взглянула на Озана. Тот, услышав своё имя, замер, но не поднял головы. — Пап, мы много работали вместе, — сказала она, стараясь говорить ровно. — Знаю, знаю. Но ты посмотри, как он на тебя смотрит! — папа ткнул пальцем в телефон, хотя Синем не видела, во что он тычет. — На этих фото он везде на тебя смотрит. Синем сглотнула, почувствовав, как к горлу подступает комок. Озан поднял глаза, встретился с её взглядом — коротко, но тепло. — Папа, мама, — сказала она, переводя дыхание. — Я хочу вам кое-что сказать. Сегодня вечером. Я приеду к вам, и я… мы вам всё расскажем. — Что-то случилось? — мама насторожилась. — Нет, мам, ничего плохого. Даже наоборот. Очень хорошее. Но я хочу сказать это лично, не по телефону. — Таинственно, — папа усмехнулся. — Ну ладно, ждём. Во сколько? — Часов в семь? Мы успеем собраться. — Хорошо, дочка. Ждём. Мама уже хотела попрощаться, но папа вдруг подал голос, прищурившись с экрана: — Синем, а кто это "мы"? Ты сказала: «Я приеду, и мы вам всё расскажем». Кто с тобой будет? Синем на секунду замерла. Озан, сидевший в кресле, поднял голову и посмотрел на неё — спокойно, но с лёгкой тревогой. Она выдохнула, набралась смелости и улыбнулась — загадочно, как человек, который знает секрет, но не хочет его раскрывать. — Это будет сюрприз, папа. Вы узнаете, когда мы приедем. Папа поднял бровь, переглянулся с мамой. Та пожала плечами. — Ну, сюрприз так сюрприз, — сказала мама. — Главное, чтобы человек был хороший и ты была счастлива. — Всё будет, мам. Обещаю. — Ладно, дочка. Ждём вас к семи. И не опаздывайте. — Не опоздаем. Они попрощались, и Синем положила телефон. Выдохнула, прижав ладонь к груди. Озан подошёл, обнял её со спины. — Сюрприз? — спросил он, пряча улыбку в её волосах. — Да. Пусть готовятся. А то папа сразу начнёт допрашивать, а я хочу, чтобы вы познакомились нормально. — Боишься, что я не понравлюсь? — Нет. Я боюсь, что ты понравишься слишком сильно, и они не отдадут меня обратно. Он рассмеялся, поцеловал её в висок. — Тогда поехали. Я куплю пахлаву и цветы. Твоей маме. — Моей маме нравятся белые розы. — Запомнил. — Ты всё запоминаешь? — Всё, что связано с тобой. После разговора с родителями Синем ещё несколько минут сидела на диване, глядя на кольцо и улыбаясь. Потом взяла телефон и нашла контакт Гизем. Сестра ответила после второго гудка — бодро, с любопытством. — Синем! Ты уже в Стамбуле? Как Канны? Я всё смотрела по телевизору, ты была великолепна! — Спасибо, Гиз. Я уже дома. — Одна? — Не одна, — улыбнулась Синем. — Но не в этом дело. Слушай, у меня к тебе просьба. — Какая? — Ты можешь приехать к родителям сегодня вечером? Примерно к семи? Гизем замолчала на секунду. — Зачем? Что-то случилось? — Ничего плохого. Обещаю. Просто… мы с Озаном хотим кое-что рассказать. И я хочу, чтобы ты тоже была там. — О-о-о, — протянула Гизем, и в её голосе зазвучали лукавые нотки. — Это как-то связано с тем, почему ты всё время улыбаешься, когда говоришь о нём? — Может быть, — уклонилась Синем. — И с тем, что вы в Каннах были не разлей вода? — Гизем! — Ладно-ладно, не буду пытать. Конечно, приеду. Только скажи, мне надеть что-то особенное или можно джинсы? — Можно джинсы. Это семейный ужин. — Семейный? С Озаном? Синем поняла, что сказала лишнее, но отступать было поздно. — Приезжай, — повторила она. — Увидишь. — Интриганка, — засмеялась Гизем. — Ладно, буду. И пахлаву захвачу, какую папа любит. — Хорошо. До вечера. — До вечера, счастливая ты моя. Они попрощались. Синем положила телефон и откинулась на спинку дивана. Озан уже вернулся из магазина — с коробкой пахлавы и большим букетом белых роз. — Всё? — спросил он, ставя цветы в вазу. — Гизем приедет. Я её позвала. — Хорошо. Чем больше свидетелей, тем ответственнее. — Ты боишься? — Нет. Просто хочу, чтобы всё прошло идеально. Она подошла, обняла его. — У нас всё получится. Он поцеловал её в лоб, и они начали собираться. Впереди был вечер, который должен был изменить их жизнь — и жизнь их семей. Они были готовы.

***

Они подъехали к знакомому дому в Бешикташе, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в тёплые персиковые тона. Синем посмотрела на окна родительской квартиры на третьем этаже — свет горел, значит, ждали. Озан заглушил двигатель, выдохнул. — Ты как? — спросила она, касаясь его руки. — Волнуюсь, — признался он. — Но это приятное волнение. — У тебя есть пахлава и белые розы. Мама их обожает. — А что любит папа? — Хороший зять, — улыбнулась она. — У тебя есть я. Этого достаточно. Он усмехнулся, взял цветы и коробку с пахлавой. Они вышли из машины, и Синем взяла его под руку. — Идём? — Идём. В лифте он поцеловал её в висок. — Что бы ни случилось, я тебя люблю. — Я тебя тоже. А теперь — улыбаемся. Дверь открыла мама. Увидев их, она всплеснула руками. — О, приехали! А я уж заждалась. Проходите, проходите! Она посторонилась, пропуская их, и сразу заметила букет. — Ой, какие розы! Это мне? — Вам, мама-ханым, — Озан протянул цветы, и Синем про себя улыбнулась, услышав, как он почти без акцента сказал по-турецки «мама-ханым». — Ах, какой вежливый молодой человек! — мама расплылась в улыбке и понесла розы ставить в вазу. Из гостиной вышел папа. В очках для чтения, в домашнем свитере. Посмотрел на Озана строго, но без враждебности. — Здравствуйте, — сказал Озан, протягивая руку. — Озан. Очень рад познакомиться. Папа пожал руку — крепко, по-мужски. Не слишком долго, но и не слишком коротко. Оценивающе. — Ну, проходи, садись. Рассказывай, что за сюрприз вы там приготовили. Синем и Озан сели на диван. Гизем уже была там — она вышла из кухни с чашкой чая и устроилась в кресле напротив, стреляя в Синем любопытными глазами. Мама принесла чай, печенье, нарезала пахлаву, которую принёс Озан. — Угощайтесь, не стесняйтесь, — сказала она, садясь рядом с папой. Папа взял чашку, отпил и посмотрел на них поверх очков. — Ну, рассказывайте. Что за тайны? Синем вздохнула, взяла Озана за руку. Увидев это, мама замерла с чашкой, папа опустил очки, Гизем подалась вперёд. — Мама, папа, — начала Синем, чувствуя, как её сердце колотится. — Я хочу вам кое-что сказать. И это не просто слова. Это самое важное, что случилось в моей жизни. Она подняла левую руку, с которой уже не прятала кольцо. Бриллиант блеснул в свете лампы. Повисла тишина. Мама сначала не поняла — смотрела на кольцо, потом на Синем, потом на Озана. Папа нахмурился, сдвинув брови, но ничего не сказал. Гизем первой нарушила молчание, хлопнув в ладоши: — О, я так и знала! Поздравляю! Она вскочила, обняла Синем, потом подошла к Озану, пожала ему руку. — Добро пожаловать в семью. Мама наконец очнулась. По её щекам текли слёзы. — Боже мой… ты замуж выходишь? — прошептала она. — Выхожу, мама. — А мы даже не знали… ты ничего не говорила… Синем хотела ответить, но Озан мягко коснулся её плеча, давая знак, что теперь скажет он. Он поднялся с дивана, поправил пиджак и подошёл к отцу Синем, который всё ещё сидел в кресле, сцепив пальцы. — Рафет-бей, — сказал Озан, и голос его был спокойным, но в нём чувствовалось волнение. — Я понимаю, что это неожиданно. И я понимаю, что было бы правильнее сначала познакомиться с вами, заслужить ваше доверие, а потом уже делать предложение. Но так случилось, что Синем и я… мы полюбили друг друга раньше, чем я успел представиться вам по всем правилам. Отец смотрел на него снизу вверх, не перебивая. Мама замерла с чашкой. Гизем прижала ладони к щекам. — Я не хочу, чтобы вы думали, что я неуважительный человек или что я пренебрегаю традициями. Я просто… я не мог больше ждать. — Озан перевёл взгляд на Синем, потом снова на отца. — Она — лучшее, что случилось в моей жизни. Я люблю её. Я буду заботиться о ней, беречь её, защищать её. Я обещаю вам это. Он сделал ещё шаг ближе и посмотрел отцу прямо в глаза. — Рафет-бей, я прошу у вас руки вашей дочери. Официально. По-настоящему. Не для камер, не для прессы. Для жизни. Для нашей общей жизни. Повисла тишина. Глубокая, трепетная. Мама закрыла лицо руками. Гизем шмыгнула носом. Отец долго молчал. Потом медленно поднялся, одёрнул свитер и посмотрел на Озана долгим, изучающим взглядом. — Ты, — сказал он наконец, — смелый парень. Я таких люблю. — Он выдохнул. — Ты обещал заботиться о ней? — Обещал. — И любить? — Всю жизнь. — Тогда… — отец протянул руку, и Озан пожал её — крепко, по-мужски. — Бери. Но если обидишь — пеняй на себя. Мама всхлипнула, подошла, обняла Озана. — Сынок, — сказала она, и это слово прозвучало так естественно. — Добро пожаловать в семью. Синем сидела на диване, вытирая слёзы. Гизем уже обнимала её, шепча: «Я же говорила, я же говорила!» Озан вернулся на диван, сел рядом с Синем, взял её за руку. — Всё хорошо, — прошептал он. — Твои родители — замечательные. — Они теперь и твои родители, — ответила она. Мама уже суетилась на кухне, готовя новый чай и пододвигая сладости. Отец снял очки, протирал их, но было видно, что он растроган. Гизем взяла телефон и, кажется, уже писала кому-то новость. — Ну что, — сказал отец, надевая очки обратно. — Когда свадьба? Синем и Озан переглянулись и рассмеялись — впервые за вечер легко, свободно. — Это мы ещё не решили, — сказал Озан. — Но скоро. Я хочу, чтобы она стала моей женой как можно быстрее. — Тогда не тяните, — усмехнулся отец. — А то я передумаю. Все засмеялись, и напряжение окончательно ушло. Вечер стал тёплым, почти праздничным. Они пили чай, ели пахлаву, говорили о будущем. И Синем впервые почувствовала, что её семья приняла Озана. По-настоящему. Как родного. Как своего. Отец отпил чай, поставил чашку на блюдце и посмотрел на них поверх очок. — Ну, раз вы теперь жених и невеста, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, — ответьте мне на один вопрос. Как давно у вас это всё? Я не слепой, видел, как вы смотрите друг на друга в Каннах. Но когда оно началось? Когда ты успел развестись, Озан? В комнате стало тихо. Мама перестала раскладывать печенье, Гизем замерла с чашкой. Синем опустила глаза, но Озан взял её за руку и сжал. — Рафет-бей, — начал он спокойно, — я не буду врать. Мы с Синем поняли, что чувствуем друг к другу, ещё во время съёмок в Мардине. Тогда я ещё не был разведён официально, но мой брак уже давно распался. Мы с бывшей женой жили как чужие люди. Когда я встретил Синем, я понял, что не хочу больше притворяться. Я подал на развод не из-за неё, а потому что понял: я имею право быть счастливым. И моё счастье — она. Отец слушал, не перебивая. Мама переглянулась с Гизем. — Я не хочу, чтобы вы думали, что Синем разрушила мою семью. — Озан покачал головой. — Моя семья разрушилась задолго до неё. А Синем… она дала мне силы начать новую жизнь. Отец помолчал, потом кивнул. — Ты честно говоришь. Это я ценю. — Он вздохнул. — Только смотри, чтобы твоё прошлое не навредило моей дочери. — Не навредит, — твёрдо сказал Озан. — Я позабочусь об этом. Синем подняла глаза, посмотрела на отца. — Папа, я люблю его. И я верю ему. Отец посмотрел на неё долгим взглядом, потом перевёл глаза на Озана. — Ладно. Доверяю твоему выбору, дочка. — Он поднял чашку. — Ну что ж, выпьем за молодых? Мама всплеснула руками. — Ай, я сейчас ещё чайник поставлю! И понеслась суета. Гизем уже обнимала Синем, шепча: «Я так за тебя рада!» А Озан и Синем сидели, держась за руки, и чувствовали, что этот вечер стал началом чего-то по-настоящему большого. Семья приняла их. Приняла их любовь. И это было важнее всех наград и фестивалей. Они проговорили допоздна. Чай сменился кофе, кофе — соком, сок — снова чаем. Мама несколько раз порывалась подать ужин, но никто не хотел есть — все были переполнены эмоциями. Гизем уже успела обзвонить половину родственников и теперь сияла, как именинница. Синем устала, но счастливо — так устают только после долгого, трудного, но очень важного разговора. Когда стрелки часов приблизились к полуночи, Озан посмотрел на Синем, потом на её родителей. — Нам, наверное, пора, — сказал он. — Уже поздно. Вы, наверное, устали. — Сиди, — махнул рукой отец. — Куда спешить? — Папа, завтра у них съёмки, — напомнила Гизем, хотя никто не говорил о съёмках. — Ну, раз съёмки, — нехотя согласился отец. Они поднялись. Синем обняла маму, потом Гизем, потом подошла к отцу, поцеловала его в щёку. — Спасибо, папа. — За что, дочка? — он удивился. — Что принял. Что не спорил. Что поверил. Отец погладил её по голове, как в детстве. — Ты моя дочь. Я всегда буду верить тебе. Потом подошёл черед Озана. Мама вышла вперёд, посмотрела на него снизу вверх — она была ниже на полголовы — и вдруг крепко обняла. Так, как обнимают сына, которого долго не видели. — Сынок, — прошептала она. — Береги её. И себя береги. — Обязательно, — ответил Озан, чувствуя, как в горле встаёт комок. Она отстранилась, вытерла глаза краем фартука и отошла. Теперь отец. Рафет подошёл, протянул руку. Озан пожал её — крепко, по-мужски. Но отец не отпустил. Посмотрел ему прямо в глаза. — Ты хороший человек, Озан. Я это вижу. Но если… — Я знаю, — перебил Озан мягко. — Не дай бог. Я помню. Отец кивнул, и вдруг сам шагнул вперёд, обнял Озана. Коротко, по-отцовски. Похлопал по спине. — Добро пожаловать в семью, зять. Озан выдохнул — шумно, как будто всё это время не дышал. — Спасибо, Рафет-бей. — Зови меня папа, — усмехнулся тот. — Или хотя бы тесть. Не по фамилии. Все засмеялись. Напряжение ушло окончательно. Они вышли в коридор, и Синем взяла Озана за руку. — Пойдём. — Пойдём. Двери лифта закрылись, и Синем прижалась к нему плечом. — Ты справился. Они тебя приняли. — Это ты справилась. Твоя семья — чудо. — Теперь и твоя семья. Он поцеловал её в макушку, и они вышли на улицу. Ночной Стамбул дышал свежестью, где-то вдалеке слышались машины. Они сели в машину, и Озан завёл двигатель. Он улыбнулся, взял её за руку, и они поехали домой. В их общий дом. В начало их новой жизни. Которая теперь включала не только их двоих, но и их семьи. И это было самое большое счастье.

***

Они приехали к дому, когда город уже почти затих. Синем вышла из машины, потянулась, вдыхая ночной воздух, и почувствовала, как усталость приятно разливается по телу. Озан забрал ключи, открыл дверь подъезда, пропустил её вперёд. — Устала? — спросил он, нажимая кнопку лифта. — Счастливо устала, — ответила она, прижимаясь к его плечу. Лифт поднялся на их этаж. Озан открыл дверь их квартиры, и Синем вошла внутрь — и замерла. Она не была здесь с тех пор, как они улетели в Канны. И за эти дни он успел то, о чём они говорили ещё в Мардине, но она не думала, что так быстро. В гостиной стоял новый диван — большой, мягкий, светлый, как они и хотели. На полу лежал ковёр — бежевый, пушистый, тот самый, который она присмотрела в интернете. На стенах висели несколько картин — виды Стамбула, Босфор, мост. На журнальном столике — ваза с живыми цветами и бутылка шампанского в ведёрке со льдом. — Озан… — выдохнула она, оглядываясь. — Ты всё это… когда? — Пока ты спала сегодня днём, — сказал он, закрывая дверь. — Я попросил помощника и грузчиков. Хотел, чтобы ты вернулась не в пустые стены, а в наш дом. Она обернулась, посмотрела на него, и глаза её наполнились слезами. — Ты… невыносим. — Твоя невыносимость, — улыбнулся он. Она подошла, обняла его, уткнулась носом в грудь. Он гладил её по волосам. — Нравится? — Очень. Я же говорила — мне нужен был большой диван, чтобы мы оба помещались. — И ковёр, чтобы валяться, — напомнил он. — И ковёр. Она отстранилась, отошла к дивану, провела рукой по мягкой обивке. Села, откинулась на спинку. Озан подошёл, сел рядом, открыл шампанское. Разлил по бокалам. — За наш дом, — сказал он, поднимая бокал. — За наш дом, — повторила она. Они чокнулись, выпили. Шампанское было сладким, прохладным. Синем поставила бокал, взяла его за руку. — Я никогда не думала, что смогу быть так счастлива. — Я тоже. Но теперь — это наша реальность. — И что мы будем делать завтра? — Завтра будем выбирать занавески. Она рассмеялась. — А послезавтра? — Послезавтра я отвезу тебя в ЗАГС. Она замолчала. Посмотрела на него серьёзно. — Ты шутишь? — А ты хочешь, чтобы я пошутил? — Озан… — Я жду столько, сколько потребуется. Но я хочу, чтобы ты знала: я готов. Хоть завтра. Она прижалась к нему. — Скоро. Обещаю. Когда закончим все дела. — Я подожду. Я умею ждать. Они сидели в тишине, обнявшись, глядя на ночной Стамбул через окно. В этой квартире, которая наконец стала домом. В их доме, где пахло цветами, шампанским и любовью. И это было начало чего-то очень большого. Того, что они строили так долго. Того, что наконец сбылось. Синем отставила бокал, встала с дивана, потянулась и, покачивая бёдрами, направилась в спальню. Озан проводил её взглядом — в котором смешались усталость, обожание и уже знакомое ему чувство, что сейчас начнётся что-то непредсказуемое. Она остановилась у порога, обернулась, положила руку на косяк и, глядя на него с притворной строгостью, произнесла: — Ну что, Озан-бей. На новом месте… — она выдержала паузу, хитро прищурилась, — приснись жених невесте. Он поперхнулся шампанским. — Что прости? — Это традиция, — Синем назидательно подняла палец, делая вид, что объясняет ребёнку прописные истины. — Когда пара впервые остаётся на новом месте, жених должен присниться невесте. Чтобы сон был вещим и счастливым. — А невеста жениху? — Невеста может и не сниться. Она — муза. Она — объект. — Объект? — он поставил бокал и сделал первый шаг к ней. — То есть я должен лечь и, значит, старательно генерировать сны про тебя? А ты будешь просто лежать и принимать? — Ну да. Я же невеста. Мне положено быть капризной. Второй шаг. Он уже почти улыбался, но в глазах горело то самое, от чего у неё по спине бежали мурашки. — А если я не хочу спать? Если у меня другие планы на эту ночь? — Какие планы? — она прищурилась, но голос дрогнул. — У нас завтра съёмка, нам нужен сон, здоровый, восьмичасовой… Третий шаг. Теперь он стоял вплотную, его рука легла на косяк рядом с её головой. Вторая — на её талию, притягивая ближе. — Ты правда думаешь, — прошептал он, наклоняясь к самому её уху, — что кто-то сегодня будет спать? Она открыла рот, чтобы возразить — что-то про съёмки, про Керема, про то, что она устала как собака, — но не успела. Он поцеловал её. Не нежно, не спрашивая, а так, как целуют, когда ждали весь вечер. И весь день. И, кажется, всю жизнь. Синем выдохнула ему в губы, её руки сами обвили его шею. Про «традицию» они вспомнили только на следующее утро, когда будильник орал как потерпевший, а они лежали в спутанных простынях и никак не могли найти второй носок Озана. — Я не выспалась, — прохрипела она, глядя в потолок. — Я тоже, — довольно ответил он и поцеловал её в плечо. — Керем нас убьёт. — Пусть убьёт. Оно того стоит. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза и, несмотря на темные круги под глазами, улыбнулась. — Знаешь, мне кажется, на новом месте мы установим свой личный рекорд. — Какой? — По отсутствию сна. — Это только начало, — он потянулся к ней снова. Но она ловко увернулась и спрыгнула с кровати. — Кофе. Сначала кофе. Потом всё остальное. — Ты жестокая женщина. — Ты сам выбрал, — крикнула она из коридора. — Терпи теперь. Он откинулся на подушку, слушая, как она что-то делала в соседней комнате, и улыбался. Канны, Стамбул, их квартира — всё было правильным. Даже эта её дурацкая традиция. Особенно она. Синем появилась в дверях спальни, опираясь плечом о косяк. На ней ничего не было кроме халатика, волосы распущены, на лице — та самая ухмылка, от которой у Озана каждый раз внутри всё переворачивалось. — Ну что, Озан-бей, — сказала она, медленно развязывая пояс халата, — запасайтесь энергией. Он приподнялся на локте, проследил за её руками. — Ммм, Синем-ханым, вы заигрываете со мной? Она повела плечом, и халат соскользнул ниже, открывая ключицу. — А вы, Озан-бей, только заметили? Я заигрываю с вами с первой минуты, как мы переступили порог этой квартиры. — Серьёзно? А мне показалось, вы хотели спать. — Хотела. Но потом поняла, что спать с вами в одной постели — это оксюморон. — Какой ещё оксюморон? — Ну, как «горячий лёд» или «честный политик». Два несовместимых понятия. Он рассмеялся, сел на кровати, свесив ноги. — То есть ты хочешь сказать, что я не даю тебе спать? — Ты не даёшь мне спать, — подтвердила она, наступая на него, сокращая расстояние. — Ты не даёшь мне думать. Ты не даёшь мне… Она запнулась, потому что он взял её за руку и потянул на себя. Она упала ему на колени, халат окончательно распахнулся. — Что я тебе не даю? — прошептал он, глядя ей в глаза. — Возможности… закончить предложение. — Тогда не начинай. Целуй меня. Она не заставила себя ждать. Поцелуй был долгим, сладким, с привкусом вечерней свежести и ночной усталости, которая уже не имела значения. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. — Кофе? — спросила она. — Черт с ним. Она не ответила. Вместо этого отстранилась ровно настолько, чтобы он не мог её поцеловать, и провела пальцем по его груди — вниз, к животу, к ремню джинсов. — Чёрт с ним? — переспросила она с притворным удивлением. — Озан-бей, вы сегодня смелы. А если я скажу, что хочу кофе? — Скажешь, но позже. Он потянулся к ней, но она снова отстранилась, встала с его колен и отошла на шаг, покачивая бёдрами. Халат так и висел на ней, не завязанный, открывая взгляду всё, что он хотел видеть. — А если я скажу, что хочу есть? — Я накормлю тебя. Но сначала… Он встал, сделал шаг к ней. Она шагнула назад. — Сначала? — она подняла бровь. — Сначала я хочу, чтобы ты перестала дразнить меня. — А я дразню? — она невинно захлопала ресницами, но уголки губ дрожали. — Синем. — Озан. Он шагнул снова, она снова отступила. Так они пересекли комнату, пока её спина не упёрлась в стену. — Попалась, — прошептал он, прижимая её к себе. — Попалась, — согласилась она, глядя снизу вверх. Он поцеловал её — жадно, с языком, с лёгким прикусом. Она ответила, вцепившись в его плечи, и на секунду мир перестал существовать. Когда он оторвался, она тяжело дышала. — Кофе, — прошептала она. — Пожалуйста. Или я сейчас упаду. — Не упадёшь. Я держу. — Озан, я серьёзно. Мне нужно взбодриться. Ты меня убиваешь. — Ты меня тоже. Но я не жалуюсь. Он всё-таки отпустил её, взял за руку и повёл на кухню. Она села на стул, поджав под себя ноги, и наблюдала, как он колдует у плиты. — Ты такой красивый, когда варишь кофе. — А когда не варю? — Тоже. Но сейчас особенно. Она подошла к нему сзади, обняла, прижалась щекой к его спине. Он накрыл её руку своей. — Ещё минута, и кофе готов. — Я подожду, — прошептала она и отпустила его. Но вместо того чтобы вернуться на стул, она ловко забралась на кухонный стол, прямо напротив него, и села, слегка раздвинув ноги. Халат распахнулся, открывая длинные бёдра и то, что под ним ничего не было. Она откинулась назад, опираясь на руки, и ждала. Озан снял турку с огня, разлил кофе по чашкам и только тогда обернулся. И замер. Чашка в его руке чуть не выскользнула. — Синем… — голос его сел до хрипоты. — Ты… — Я жду кофе, — невинно ответила она, но ноги раздвинула чуть шире. Он поставил чашку на стойку, медленно, не отрывая от неё взгляда, подошёл к столу. — Кофе? — переспросил он, вставая между её колен. — Ты серьёзно хочешь кофе? — А что ты предлагаешь? — Я предлагаю тебе забыть о кофе. Как минимум на час. — На час? — она притворно нахмурилась. — Озан-бей, вы слишком самоуверенны. Он наклонился, поцеловал её в шею, провёл языком по ключице. Она застонала, запрокинув голову, и её пальцы вцепились в его волосы. — Озан… кофе… — Потом. — Он расстегнул пуговицу своих джинсов, одной рукой. Она не нашлась с ответом. Потому что он уже приподнял её за бёдра, придвинулся ближе, и все мысли о кофе вылетели из головы. Столешница была холодной, но её кожа горела. Халат уже не прикрывал ничего — он слетел на пол за секунду до того, как она обвила его ногами. Озан вошёл в неё резко, глубоко, и она вскрикнула — не от боли, от внезапности, от того, как сильно она этого ждала. — Тише, — прошептал он, но сам не сдерживал стонов. — Соседи услышат. — Пусть слушают, — выдохнула она, впиваясь ногтями в его спину. Стол заскрипел под их весом. Он двигался быстро, почти грубо, но она хотела именно этого — нежности они нацеловались в спальне, сейчас была другая ночь. Жаркая, дикая, на грани. Её бёдра сжали его талию, притягивая ближе, глубже, сильнее. — Озан… — она произнесла его имя как заклинание. — Синем... — ответил он, уткнувшись лбом в её плечо. — Любимая. Она чувствовала, как напряжены его мышцы, как сбито дыхание, как он старается не кончить слишком быстро — и это заводило её ещё больше. Она сама задала ритм, откинувшись назад, опираясь на руки, и он послушно ускорился, входя в неё снова и снова, пока мир вокруг не сузился до одной точки — их сплетённых тел, его шёпота, её сбитых стонов. Кухонная лампа отбрасывала тени на стены, и в этом полумраке они были единственными живыми существами во всей вселенной. Её пальцы вцепились в его волосы, она тянула, прижимая его лицо к своей шее, чувствуя, как его дыхание обжигает кожу. Озан зарычал — низко, хрипло, и его толчки стали ещё резче, ещё глубже. — Громче, — прошептала она, — не сдерживайся. Он не сдержался. Её имя слетало с его губ как молитва и как ругательство одновременно. Стол скрипел, чашки дрожали на стойке, где-то за стеной, возможно, действительно проснулись соседи, но им было всё равно. Он вышел из неё на секунду, развернул, усадил на край стола лицом к себе. Её ноги снова обвили его талию, и он вошёл снова — медленнее на этот раз, дразняще, почти выходя и снова погружаясь до основания. — Озан… не останавливайся, — простонала она, откидываясь назад, касаясь спиной холодной стены. Он не останавливался. Наоборот, ускорился, вбиваясь в неё с такой силой, что она вскрикивала каждый раз, когда его бёдра встречались с её. Он наклонился, поцеловал её грудь, взял сосок в рот, и она выгнулась, запустив пальцы в его волосы. — Ещё, — умоляла она, — пожалуйста, ещё. Он подхватил её под ягодицы, приподнял, прижал к стене. Теперь её спина касалась холодной плитки, а он двигался снизу вверх, и это было так глубоко, что она потеряла дар речи. Только стоны — громкие, отчаянные, срывались с её губ. — Смотри на меня, — потребовал он, и она открыла глаза, встретилась с его взглядом. В его глазах горело пламя. Она видела там себя — растрёпанную, мокрую от пота, с прикушенной губой. И это зрелище сводило его с ума. Он опустил её на пол, развернул, прижал к стене спиной к себе. Её руки упёрлись в холодный кафель, а он вошёл сзади — резко, глубоко, и она вскрикнула, уткнувшись лбом в плитку. — Так хорошо? — спросил он, тяжело дыша. — Да… да… не останавливайся… Он держал её за бёдра, и каждый его толчок отдавался в ней волной удовольствия. Она почти кричала, не сдерживаясь, и это эхо разносилось по кухне, по коридору, по всей их новой квартире. Потом он снова подхватил её на руки, отнёс в гостиную, опустил на ковёр — тот самый, новый, пушистый, который они выбрали вместе. Здесь было мягче, теплее. Она лежала на спине, глядя на него снизу вверх, а он нависал над ней, целуя её плечи, шею, грудь, живот. — Я хочу тебя всю, — прошептал он. — Каждый сантиметр. Она взяла его лицо в ладони. — Тогда бери. Я твоя. Он вошёл в неё медленно, на этот раз не торопясь. Они двигались в такт, глядя друг другу в глаза. Синем сжимала его плечи, он целовал её пальцы. Нежность длилась недолго. Что-то щёлкнуло в нём — может, её полуприкрытые веки, её прикушенная губа, её сдавленный стон. Озан резко перевернул её, опрокинул на спину, и его толчки стали жёстче, быстрее, почти звериными. Она вскрикнула, вцепившись в ковёр, но не попросила остановиться. Он подхватил её, не выходя, и, прижимая к себе, сделал несколько шагов в спальню. Там, у высокого платяного шкафа, он развернул её лицом к зеркальной дверце. Синем увидела их отражение — растрёпанную, с горящими глазами, и его, напряжённого, сжимающего её бёдра. — Смотри, — приказал он хрипло, входя в неё сзади, глубоко, резко. — Смотри, как я тебя беру. Она смотрела. Он вбивался в неё, и её грудь колыхалась, волосы рассыпались по плечам. Она стонала, не сдерживаясь, и её ладони скользили по холодной поверхности шкафа. Потом он отстранился, сел на край кровати и потянул её на себя. Она оказалась сверху — и началось то, что он назвал бы её личным гимнастическим номером. Синем скакала на нём, как наездница, откинув голову назад, не сбавляя темпа. Её бёдра взлетали и опускались, и каждый раз, когда она садилась до конца, он рычал, сжимая её ягодицы. — Ты… с ума… меня… сводишь… — выдыхал он между толчками. Она не отвечала. Только ускорялась, и её стоны становились всё громче, пока наконец он не перехватил инициативу, не перевернул её на живот и он вошёл в неё сзади — жёстко, сильно, почти до боли. Её пальцы вцепились в простыни, она уткнулась лицом в подушку, и из её груди вырывались уже не стоны, а крики — приглушённые, отчаянные, сладкие. Озан не сбавлял темпа. Он держал её за бёдра, и каждый толчок отзывался в ней судорогой, каждый сантиметр его тела, входящего в неё, заставлял её задыхаться. — Кончай со мной, — прошептал он хрипло, и это было не просьбой, а приказом. Она кончила первой — с громким, сдавленным всхлипом, который тут же перешёл оргазм от переполнявших её ощущений. Её тело свело, она задрожала крупной дрожью, и её внутренние мышцы пульсировали вокруг него, сжимая, не отпуская. Озан не выдержал этого. Он замер на секунду, чувствуя, как её оргазм захлёстывает и его, и тогда прорвало. Он кончил с низким, протяжным стоном, который вырвался из самой глубины, — стоном, в котором смешались боль, облегчение, любовь и невыносимая нежность. Его пальцы впились в её бёдра, оставляя следы, и он прижался лбом к её позвоночнику, тяжело дыша, чувствуя, как его тело сотрясают последние судороги наслаждения. Несколько секунд они лежали неподвижно, только их сбитое дыхание нарушало тишину. Синем не могла пошевелиться — её тело всё ещё дрожало мелкими волнами удовольствия. Озан осторожно, боясь причинить боль, вышел из неё и перевернул на спину. Его лицо было мокрым от пота, глаза блестели, губы приоткрыты. — Ты как? — прошептал он. Она не могла говорить. Только лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как её тело постепенно возвращается из невесомости. Пальцы сами потянулись к его щеке, провели по мокрой от пота коже, остановились на губах. — Я… — выдохнула она, и голос сорвался. — Я даже не знаю, как это назвать. — Хорошо? — он взял её ладонь, поцеловал. — Не то слово. Лучше, чем хорошо. Лучше, чем всё, что было до. Он улыбнулся, придвинулся ближе, убрал мокрую прядь с её лица. — Это только начало, — прошептал он. — У нас будут тысячи таких ночей. — Тысячи? — она приподняла бровь. — Мы не выдержим тысячи. — Тогда миллионы, — он поцеловал её в лоб. — Я готов умереть от счастья. — Не умирай. Ещё рано. Он рассмеялся, и она ощутила вибрацию его тела, прижатого к её боку. Синем повернулась к нему, уткнулась носом в его грудь, вдохнула запах пота, секса и чего-то родного, до боли знакомого. — Спасибо, — прошептала она. — За что? — За эту ночь. За то, что ты здесь. За то, что теперь это наш дом. Он обнял её крепче, чувствуя, как её сердце бьётся в такт с его. — Я никуда не уйду, — сказал он. — Никогда. — Обещаешь? — Обещаю. Она подняла голову, посмотрела на него. В её глазах стояли слёзы — не грусти, а переполняющего счастья. — Я люблю тебя, — сказала она. — Я люблю тебя, — ответил он. Они лежали в тишине, прерываемой только их дыханием, и слушали, как за окном просыпается город. Где-то далеко лаяла собака, проехала машина, запела птица. — Кофе? — спросила она снова. — Сначала в душ, — он встал, потянул её за руку. — Пойдём. Я буду тебя намыливать. — Только намыливать? — она усмехнулась. — Ну, может быть, не только. Он подхватил её на руки и понёс в ванную. Она смеялась, обнимая его за шею, и чувствовала, что это самый правильный момент в её жизни. Тёплая вода смыла с них усталость и пот, оставив только чистоту и нежность. Он терпеливо намыливал её плечи, спину, живот, а она стояла, закрыв глаза, и наслаждалась его прикосновениями. — Я могла бы стоять здесь вечность, — прошептала она. — А я мог бы мыть тебя вечность, — ответил он, целуя её в затылок. Потом они вытерлись, накинули халаты и пошли на кухню. Озан сварил свежий кофе, а Синем достала из холодильника сыр и фрукты. — Завтрак в три часа ночи? — спросила она. — Лучший завтрак в моей жизни, — ответил он, садясь напротив. Они ели, смотрели друг на друга и улыбались. За окном постепенно светлело, но они не торопились ложиться. Потому что эта ночь была особенной. И они хотели запомнить каждую её минуту. — Ложиться спать уже бессмысленно, — сказала она, глядя на часы на микроволновке. — Четыре утра. Через два часа выезжать в аэропорт. — А через три — самолёт, — кивнул он, делая глоток кофе. — Знаешь, я, кажется, даже не хочу спать. — Я тоже, — она потянулась и зевнула. — Но глаза закрываются. — Тогда давай просто посидим. Посмотрим на город. Послушаем, как он просыпается. Он подошёл к окну, раздвинул шторы. Стамбул только начинал светлеть — небо на востоке окрасилось в розовое, кое-где ещё горели фонари, но город уже дышал, готовился к новому дню. Синем подошла, встала рядом, прижалась плечом к его плечу. — Красиво, — сказала она. — Ты красивее. — Озан, ты уже говорил. — И буду говорить всегда. Она улыбнулась, положила голову ему на плечо. Они стояли так долго, молча, глядя, как солнце поднимается над Босфором, как зажигаются первые блики на воде, как просыпаются птицы. — Жалко уезжать, — сказала она. — Мы вернёмся. Через три дня. И останемся здесь надолго. — В нашей квартире. — В нашем доме. Она повернулась к нему, поцеловала в щёку. — Пойдём собираться. А то опоздаем. Он рассмеялся, и они пошли в спальню — собирать вещи, которые даже не успели разобрать. Две сумки, косметичка, его ноутбук, её маленькая сумка. Синем свернула его футболку, в которой спала, и хотела положить в чемодан, но он забрал. — Это моя, — сказал он, прижимая футболку к груди. — У нас, знаешь ли, кризис доверия. Я уже боюсь оставлять свои вещи без присмотра. — Озан, это просто старая футболка. У тебя их десять. — Девять. Одну ты уже украла. Помнишь, в Мардине? — Я не крала, я взяла на временное пользование. Которое, возможно, станет постоянным. — Вот видишь! А теперь ты покушаешься на вторую. Она закатила глаза, но улыбнулась, закинула в свою сумку его толстовку. — Эй! Это моя любимая! — А у меня замёрзнет спина в самолёте. Ты же не хочешь, чтобы твоя невеста заболела? — Ты манипулируешь мной. — Я учусь у тебя. Он вздохнул, подхватил сумки и направился к двери. — Ладно, забирай. Я понял, что спорить с тобой бесполезно. — Наконец-то до тебя дошло, — она подхватила свою сумку и пошла следом. Он остановился, обернулся и посмотрел на неё с ухмылкой: — Знаешь, что я понял за это время? — Что? — Что ты будешь пилить меня до конца жизни. И я всё равно буду счастлив. Она подошла, обняла его за талию. — Ты прав. Будешь. Потому что я — твоя. — Моя, — подтвердил он, поцеловав её в макушку. — И поэтому, если ты хочешь все мои футболки — забирай. Если хочешь мою машину — ключи в прихожей. Если хочешь мою кредитку — она в кошельке. Я готов. Разоряй меня. — А если я захочу твою квартиру? — Уже наша. — А если я захочу твою свободу? — Ты её уже украла. В первый же день в Мардине. Она рассмеялась, потянула его к лифту. — Тогда поехали. А то Керем нас убьёт. — Он уже звонил. Три раза. Я сбросил. — Озан! — Что? Мы были заняты. Она закатила глаза, но не могла сдержать улыбку.

***

Они вышли из такси у входа в аэропорт, и Синем первым делом поправила кепку — свою, такую же, как у него, только её кепка была немного светлее, под цвет голубой рубашки. На ней была свободная голубая рубашка из льна, заправленная в бежевые льняные штаны, и те же кроссовки, что и у него. Озан стоял рядом в тёмно-синей рубашке, приталенной, с закатанными рукавами, в таких же тёмно-синих штанах и кепке. Они смотрелись как две половинки одного целого — разные оттенки, но одна гамма. — Ты только посмотри на нас. Голубой и тёмно-синий. Небо и море.— сказала она, поправляя его воротник. — Тогда я море? — он приподнял бровь. — Конечно. Ты глубже и загадочнее. А я небо — лёгкая, беззаботная. Он усмехнулся, взял её за руку, и они вошли в здание аэропорта. Раннее утро, народу мало. Кепки, очки — никто не узнаёт. Или делают вид, что не узнают. Они сдали багаж — две сумки, которые даже не успели разобрать в Стамбуле. Получили посадочные. Прошли контроль. В зале ожидания было почти пусто. Раннее утро красило небо за огромными окнами в бледно-розовый, и солнечные лучи только начинали золотить крыши самолётов. Синем и Озан сели в углу, на пластиковые кресла, придвинувшись друг к другу так, что их плечи касались. Она снова поправила его кепку — просто так, чтобы дотронуться. — Стой спокойно, — сказала она, доставая телефон. — Хочу запечатлеть этот момент. — Какой момент? Мы в аэропорту, я не спал всю ночь и, наверное, выгляжу как зомби. — Ты мой мужчина. А это самое красивое, что есть на свете. Она подняла телефон, поймала их отражение в тёмном экране — две кепки, голубая и тёмно-синяя рубашки, их улыбки. Щёлкнула раз, другой. Озан сначала смотрел в объектив хмуро, но потом не выдержал и улыбнулся — той самой улыбкой, которую она любила больше всего. — Ещё, — скомандовала она и повернулась к нему, прижалась щекой к его щеке. Она сделала ещё несколько кадров — он смотрит на неё, она смотрит в камеру, потом они оба смотрят в объектив и смеются. А потом она вдруг повернула голову и поцеловала его в щёку, не отпуская телефон. Щелчок — и этот момент тоже остался в памяти. — Теперь ты, — сказала она, протягивая ему телефон. — Что я? — Сделай наше фото. Только красиво. Он взял телефон, поднял повыше, чтобы поймать их в кадре вместе. Она обвила его рукой за шею, прижалась, и он нажал на кнопку. Потом ещё раз. И ещё. — Идеальное сочетание. — Идеальное сочетание — это ты и я, — ответил он, забирая телефон и убирая в карман. — Хватит фотографий. Я хочу смотреть на тебя вживую. — А я хочу, чтобы у нас была память. — У нас будет вся жизнь, чтобы создавать память. Она улыбнулась, положила голову ему на плечо. Объявили посадку. Они встали, взяли ручную кладь — его рюкзак, её маленькую сумку — и пошли к выходу, держась за руки. В проходе она задержалась на секунду, посмотрела на него. — Озан. — М? — Ты будешь скучать по Мардину? — Нет. Мардин — это работа. А дом — там, где ты. Он поцеловал её в лоб — быстро, незаметно для чужих глаз. Они зашли в самолёт, держась за руки. Их парные кепки мелькнули в проходе, и кто-то из пассажиров улыбнулся, глядя на них. В самолёте они сели рядом, как всегда. Синем у окна, Озан — в проходе. — Покажи фотографии, — попросил он. Она достала телефон, пролистала. На одной он смотрел на неё так, будто она была всем его миром. — Эту поставлю на заставку, — сказала она. — Эту? — он ткнул в фото, где она целовала его в щёку. — Тоже на заставку? — Нет, — она улыбнулась, глядя на экран. — Эту я выложу. Он замер. Рука с телефоном опустилась. — Выложишь? Куда? — В Instagram. В сторис. Или в ленту. Пусть весь мир знает, что у меня есть ты. — Синем… — голос его стал хриплым. — Ты серьёзно? Она повернулась к нему, сняла тёмные очки, и он увидел её глаза — спокойные, тёплые, без тени сомнения. — Абсолютно. Я устала прятаться. И ты устал. Он смотрел на неё, не веря своим ушам. Потом медленно перевёл взгляд на телефон, на фото — её губы касаются его щеки, он улыбается, она — с закрытыми глазами. Такие счастливые. — Это будет сюрпризом для всех. — сказал он. — Пусть. Моя карьера не рухнет от одного фото с любимым мужчиной. Он ухмыльнулся. — Любимым мужчиной? — Да, — она взяла его за руку, переплела пальцы. — Моим любимым мужем. Скоро. Он не нашёл слов. Просто притянул её к себе, поцеловал в макушку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она отстранилась, взяла телефон, открыла Instagram и, не думая больше, нажала «опубликовать». Фото ушло в сторис. Без подписи — только смайлик — сердечко и кольцо. Через минуту телефон завибрировал — десятки уведомлений. Она не смотрела. Убрала телефон в карман, положила голову ему на плечо. — Всё, — сказала она. — Теперь официально. Самолёт взлетел. Мардин ждал их. Но этот момент — в небе, на высоте десять тысяч метров, когда она выложила фото и назвала его своим мужем — останется с ними навсегда.

***

Самолёт коснулся земли в Мардине ровно через полтора часа. Синем отключила авиарежим, и телефон взорвался — сотни уведомлений, десятки сообщений, кто-то уже успел сделать скриншоты, кто-то написать «Поздравляю!», кто-то просто поставить сотни сердечек. Она даже не успела пролистать ленту — экран горел без остановки. — Ого, — выдохнула она, глядя на цифры. — Кажется, наш секрет раскрыт. — Ты сама его раскрыла, — усмехнулся Озан, доставая свой телефон. Он открыл Instagram, нашёл её сторис — то самое фото, где она целует его в щёку, а он улыбается, прижавшись щекой к её щеке. Посмотрел на количество просмотров. Свистнул. — Полмира, Синем. Ты покорила полмира. — Это мы покорили, — поправила она, заглядывая в его экран. Он не ответил. Вместо этого нажал «репост», добавил к фото два смайлика — сердечко и обручальное кольцо — и нажал «опубликовать». — Озан! — она округлила глаза. — Ты только что… — Сделал то же, что и ты. Мы теперь официально пара для всех. И даже больше. — Больше? — Жених и невеста. Она смотрела на него, не веря. Потом рассмеялась — громко, счастливо, запрокинув голову. — Ты ненормальный. — Твоя ненормальность, — он подхватил сумки, взял её за руку. — Пойдём. Нас ждёт Мардин. Они вышли из самолёта, и тёплый, сухой воздух ударил в лицо. Вдали виднелись каменные улочки, старые дома, горы. Синем глубоко вдохнула. — Запах дома, — сказала она. — Мардина? — Нет. Свободы. Они сели в такси, и Озан не выпускал её руки всю дорогу. Телефоны вибрировали без остановки, но они не смотрели. Только друг на друга. И на город, который стал свидетелем их любви. В последний раз. Но не навсегда. Такси остановилось у знакомого входа на съёмочную площадку. Каменные стены, пыльные дорожки, вечный запах кофе и краски — Мардин встречал их в последний раз. Озан расплатился, вышел, подал руку Синем. Она вышла, поправила кепку и… не отпустила его ладонь. Он сжал её пальцы в ответ. — Идём? — спросил он. — Идём. Они двинулись к проходу на площадку — вместе, держась за руки, открыто, без оглядки. Их парные кепки и рубашки — голубая и тёмно-синяя — мелькали в утреннем свете. Первый, кто их заметил, был осветитель. Он как раз тащил стойку и замер, увидев их сплетённые пальцы. Потом перевёл взгляд на лица, узнал, открыл рот, но ничего не сказал — только улыбнулся и пошёл дальше. Вторым был Атакан. Он сидел на стуле с чашкой кофе, листал сценарий и поднял голову как раз вовремя. — О, явились, — сказал он, а потом заметил их руки и присвистнул. — Ну наконец-то. А то мы уже думали, вы будете прятаться до окончания съёмок. — Не прячемся, — спокойно ответил Озан. — Мы уже и не прятались, — добавила Синем. — Просто не афишировали. Альпер, стоявший рядом с Атаканом, отложил телефон и внимательно посмотрел на их сцепленные руки. — А теперь афишируете? — Теперь — да, — кивнул Озан. Сахра, появившаяся из гримёрки с полотенцем на плече, увидела их и замерла. Потом медленно улыбнулась. — Ну наконец-то, — сказала она, как эхо Атакана. — А то я уже устала врать журналистам, что вы просто хорошие друзья. — Ты врала? — удивилась Синем. — Приходилось. Керем просил. Но теперь, видимо, можно говорить правду? — Можно, — кивнул Озан. Кто-то из ассистентов уже откровенно пялился, кто-то делал вид, что занят, но улыбался. Режиссёр, вышедший из каравана с планшетом, посмотрел на них, потом на их руки, потом на их лица и только сказал: — Ну наконец-то. А то мы уже начинали принимать ставки. — Кто выиграл? — спросил Озан. — Атакан. Он сказал, что вы объявите до конца съёмок. Выписывайте ему премию. Синем рассмеялась. Озан покачал головой, но не разжал руки. — Ну что, голубки, — режиссёр хлопнул в ладоши, — хватит обниматься. У нас последние три дня. Давайте работать. Они разжали руки, но нехотя. Синем пошла в гримёрку, Озан — к себе. Но стоило им разойтись, как все вокруг зашептались. — Видел? Они держались за руки. — Ну наконец-то! — А я говорила, что между ними что-то есть. — Давно пора. Синем, заходя в гримёрку, услышала это и улыбнулась. Мехмет уже ждал её с кистями. — Ну что, звезда, — сказал он, — теперь ты не только невеста на экране, но и в жизни? — Выходит так, — она села в кресло. — Поздравляю. Озан хороший человек. — Спасибо, Мехмет. Через пятнадцать минут она вышла из гримёрки — уже в образе, но с тем же кольцом на пальце. Озан ждал у входа на площадку, скрестив руки на груди. — Готова? — спросил он. — Готова. Он протянул ей руку, и она вложила свою. В этот раз — не прячась. В этот раз — для всех. Потому что их тайна перестала быть тайной. И это было самое лучшее, что случилось с ними за всё время. Даже страшнее, чем признание родителям. Но слаще. Потому что они были вместе. И весь мир теперь это знал.

***

Последние три дня в Мардине пролетели как одно мгновение. Сцены сменяли одна другую — прощальные, тёплые, полные той самой химии, которая теперь уже не требовала объяснений. Режиссёр только и успевал говорить: «Отлично! Давайте ещё дубль, но так же!» — а они играли уже не героев, а себя, вложив в каждую фразу всю правду последних месяцев. Телефоны не умолкали. Уведомления сыпались градом. Каждый час Синем находила десятки новых статей, постов, комментариев. Их имена — Озан Акбаба и Синем Унсал — стояли рядом везде: в жёлтой прессе, в светских хрониках, в новостях шоу-бизнеса. Кто-то писал о «долгожданном признании», кто-то — о «скандальном романе», кто-то — о «разрушенной семье». — «Синем Унсал украла чужого мужа», — прочитала она заголовок, заходя в гримёрку перед последней сценой. — Не читай эту чушь, — сказала Сахра, забирая у неё телефон. — Я и не читаю. Просто смотрю, как много людей нас поздравляют. Это перекрывает всё. Действительно, под каждым постом были сотни сердечек, десятки «Наконец-то!», «Какая красивая пара!», «Счастья вам!». Знакомые актёры, режиссёры, даже незнакомые люди из других стран — все писали слова поддержки. Кто-то вспоминал, как заметил их химию ещё в первых сериях. Кто-то говорил, что они созданы друг для друга. Кто-то просто ставил смайлики. Озан тоже читал комментарии, лёжа на диване в перерыве. Атакан заглянул через плечо. — Ну что, звезда, как тебе слава? — Слава была и раньше. А вот счастье — это новое. Атакан хлопнул его по плечу и ничего не сказал. Всё было ясно без слов. Были и неприятные моменты. Кто-то из журналистов написал, что «Озан бросил жену и ребёнка ради интрижки». Кто-то обвинил Синем в том, что она «разрушила семью». Но адвокат уже готовил опровержения, а Керем подключил своих людей, чтобы сгладить углы. — Не обращай внимания, — сказал Озан, когда они сидели в караване после очередного дубля. — Это пройдёт. — Я знаю, — ответила Синем, — Просто неприятно, когда врут. — Тогда давай дадим интервью. Вместе. Когда закончим съёмки. — Серьёзно? — Да. Расскажем всё как есть. Без прикрас. Она посмотрела на него долгим взглядом. — Ты прав. Пора.

***

Последний съёмочный день выдался особенно тёплым. Мардинское солнце щедро освещало каменные улочки, и казалось, что сам город прощается с ними. Финальная сцена была трогательной — герои Озана и Синем стояли на крыше, глядя на закат, и молчали. Без слов, без поцелуев, только взгляды. Режиссёр не стал ничего добавлять. — Стоп! Снято! — крикнул он, и площадка взорвалась аплодисментами. Кто-то из ассистентов принёс цветы, кто-то — шампанское. Атакан обнял Озана, Альпер пожал руку, Сахра расцеловала Синем. Мехмет плакал в углу, вытирая слёзы кончиком полотенца. — Не реви, — сказала ему Синем, — мы же не умираем. — Я всегда так, когда проект заканчиваю. Озан подошёл к ней, взял за руку, и они вышли на улицу — подальше от шума. Там, где никого не было. — Всё, — сказал он. — Конец. — Нет, — ответила она. — Начало. Он поцеловал её — не для камер, не для прессы. Просто потому, что мог. Потому что теперь не нужно было прятаться. И потому что Мардин стал свидетелем не только их любви, но и их свободы. И это было прекрасно.

***

На следующий день они вернулись в Стамбул. Утренний рейс, сонные лица, две сумки и кольцо на её пальце, которое больше никто не прятал. В аэропорту их встречали камеры — несколько журналистов уже ждали, но Озан и Синем молча прошли к машине, не давая комментариев. Только руки не разжимали. В машине Синем смотрела в окно, на знакомые улицы, и чувствовала, как усталость смешивается с облегчением. — Что будем делать сегодня? — спросила она. — Спать, — ответил он. — Сначала спать. А потом… я должен забрать Озан-Али. Она повернулась к нему. — Ты звонил Букет? — Нет ещё. Позвоню, когда приедем. — Хочешь, я оставлю вас вдвоём? — спросила она мягко. — Ему, наверное, нужно привыкнуть… — Нет, — перебил он. — Ты останешься. Он должен привыкать к тебе. Ты теперь часть моей жизни. Она не спорила. Только сжала его руку. Они заехали в квартиру — в их квартиру, которая уже не была пустой. На столе стояли цветы, которые он купил перед отъездом, на диване лежал плед, в углу — его гитара. Синем поставила сумки, а Озан достал телефон и вышел на балкон. — Букет, привет, — сказал он, и голос его стал мягче. — Как вы? — Всё хорошо, — спокойно ответила она. — Озан-Али в школе, но через час будет дома. Ты хочешь его забрать? — Да. На ночь. Она помолчала. — У тебя теперь своя квартира, я знаю. Он ещё не был там. — Сегодня будет. — Хорошо. Тогда приезжай к шести. Я его соберу. Они попрощались, и он вернулся в комнату. Синем стояла у окна, ждала. — Ну что? — В шесть забираю. Ты поедешь со мной? — Если ты хочешь. — Я хочу. Она подошла, обняла его. — Он на тебя очень похож. — Ты его ещё не видела. — Видела на фото. Та же улыбка, те же глаза. — И тот же характер, — усмехнулся он. — Упрямый, как я. — Значит, мы поладим, — она поцеловала его в щёку. — Упрямые люди любят упрямых. Он обнял её крепче, уткнувшись носом в её волосы. — Синем. — М? — Спасибо, что ты рядом. — Я всегда буду рядом. — Знаю. Они стояли так несколько минут, а потом разошлись — собираться, потому что через два часа они должны были ехать за сыном. В его новую жизнь. В их новую жизнь. Которая только начиналась.

***

Они подъехали к знакомому дому ровно в шесть. Солнце уже не пекло, город дышал вечерней прохладой, и во дворе играли дети, но Озан-Али среди них не было. Озан заглушил двигатель, повернулся к Синем. — Ты готова? — А ты? — спросила она в ответ. — Волнуюсь больше, чем перед выходом на красную дорожку. — Тогда мы волнуемся вместе. Он взял её за руку, и они вышли из машины. Но к подъезду не пошли — остановились у скамейки, рядом с детской площадкой. Озан достал телефон, нашёл номер Букет. — Алло, — сказал он, когда та ответила. — Мы приехали. Ждём внизу. — Хорошо, — ответила Букет спокойно. Он убрал телефон и посмотрел на дверь подъезда. Синем чувствовала, как его пальцы слегка дрожат в её ладони. — Он будет рад, — сказала она. — Знаю. Но я всё равно волнуюсь. Через минуту дверь подъезда открылась, и оттуда выбежал Озан-Али. Синий рюкзак за спиной, кепка — точь-в-точь как у отца — и широкая улыбка на лице. — Папа! Он полетел к Озану, и тот присел, поймал его в воздухе, закружил. Мальчик смеялся, обнимал отца за шею, и Озан целовал его — в щёки, в лоб, в макушку, не мог остановиться. — Мой львёнок, мой хороший, — шептал он между поцелуями. — Скучал. Очень скучал. — Я тоже, папа! Я тебя рисовал в школе! — Покажешь? — Да! Я всё взял с собой! Озан поставил его на землю, но не отпустил — держал за плечи, рассматривал, улыбался. Потом перевёл взгляд на Синем, которая стояла чуть поодаль, улыбаясь. — Озан-Али, я хочу тебя кое с кем познакомить, — сказал он. — Это Синем. Мальчик поднял глаза на неё. Рассматривал долго, с любопытством. — Привет, — сказала Синем, приседая на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Я слышала, ты любишь машинки. — И мороженое, — добавил он, не отводя взгляда. — И мороженое, — кивнула она. — Я тоже. — А ты умеешь играть в машинки? — Умею. Но, честно, ты, наверное, лучше меня. Научишь? Он подумал секунду, потом кивнул. — Научу. А ты мне покажешь свою квартиру? — Нашу квартиру, — поправил Озан. — Теперь это наш дом. — И она там живёт? — он кивнул на Синем. — Да, — ответил Озан. — Мы теперь живём вместе. Озан-Али посмотрел на неё ещё раз, потом взял её за руку. — Тогда пойдём. Я хочу посмотреть мою комнату. Синем переглянулась с Озаном, и они пошли к машине. Мальчик уже тащил её вперёд, рассказывая про свои любимые машинки, а Озан шёл следом, с рюкзаком в руке, и улыбался. — Ты ему понравилась, — сказал он, догнав их. — Ещё не вечер, — ответила она, но в глазах её сияло счастье. Они сели в машину, Озан-Али устроился на заднем сиденье рядом с Синем, и всю дорогу до новой квартиры он не замолкал ни на секунду. А Озан смотрел на них в зеркало заднего вида и думал, что это, наверное, самый правильный вечер в его жизни. Вечер, когда его настоящее и будущее встретились. И приняли друг друга.

***

Всю дорогу до новой квартиры Озан-Али не замолкал ни на секунду. Он рассказывал Синем про свою школу, про друга, который сломал руку на физкультуре, про то, как они с мамой ходили в зоопарк и как ему там понравились жирафы. Синем слушала, задавала вопросы, смеялась. — А у тебя есть домашние животные? — спросил он вдруг. — Пока нет, — ответила она. — Но мы с твоим папой думаем завести собаку. — Какую? — Ещё не решили. Какую ты хочешь? — Золотистого ретривера! — выпалил он. — Они пушистые и добрые. — Тогда, может быть, золотистого ретривера, — улыбнулась Синем. Озан, слушавший их разговор, улыбнулся в зеркало заднего вида. — Вы уже сговорились против меня, — сказал он. — Папа, ты не против собаки? — спросил Озан-Али. — Я не против. Но гулять с ней будешь ты. — И Синем! — И Синем, — согласился он. Машина остановилась у их дома. Озан вышел, открыл дверь сыну. Озан-Али выпрыгнул, огляделся. — Красивый дом, — сказал он. — А на каком этаже мы живём? — На седьмом, — ответил Озан, беря рюкзак. — Ого! А там есть лифт? — Есть, — рассмеялась Синем, — и не один. Они зашли в подъезд, поднялись на лифте. Озан открыл дверь квартиры, и Озан-Али замер на пороге. — Ого, — повторил он. — Какая большая! Он скинул кроссовки и побежал внутрь. Синем пошла следом. Мальчик осматривал каждую комнату, трогал стены, заглядывал в шкафы. — А где моя комната? — спросил он, вернувшись в гостиную. — Идём, — сказал Озан, беря его за руку. Они прошли в комнату, которую Озан подготовил заранее. Светло-голубые стены, кровать в виде машинки, полка с книгами и маленький столик для рисования. На подоконнике стояла зелёная игрушечная машинка, которую Озан купил накануне. — Это всё моё? — Озан-Али широко раскрыл глаза. — Всё твоё, — ответил Озан. Мальчик бросился на кровать, зарылся лицом в подушку, потом вскочил и подбежал к столу. — Здесь можно рисовать? — Здесь можно всё, что захочешь, — сказала Синем. — Мы с папой хотели, чтобы тебе было уютно. Озан-Али посмотрел на неё, потом на отца. Подбежал к Синем и обнял её за ноги. — Спасибо, — сказал он. Она присела, обняла его в ответ. — Пожалуйста. Озан стоял в дверях, смотрел на них и чувствовал, как сердце переполняется чем-то огромным, тёплым, почти болезненным. — Ну что, львёнок, — сказал он. — Покажешь мне, что ты принёс в рюкзаке? — Да! — Озан-Али отпустил Синем и побежал к выходу, где оставил рюкзак. — Я принёс рисунки! И машинку! И пижаму с динозаврами! Он вернулся, вывалил содержимое рюкзака на пол. Синем присела рядом, помогая разбирать. Озан сел в кресло и просто наблюдал — как она улыбается, как терпеливо слушает, как поправляет ему волосы, когда тот рассказывает про каждого нарисованного динозавра. — Ты умеешь рисовать? — спросил Озан-Али у Синем. — Немного. Но, думаю, ты рисуешь лучше. — А я тебя нарисую! — заявил он. — Ты красивая, как принцесса. Синем покраснела. Озан засмеялся. — Ты прав, сын, — сказал он. — Она как принцесса. — А ты как принц, папа, — добавил Озан-Али. — Тогда мы отличная пара, — ответил Озан. Они проговорили до самого вечера. Озан-Али показал все рисунки, рассказал про все машинки, съел приготовленные Синем макароны с сыром и даже помыл за собой тарелку. А перед сном, когда Озан читал ему сказку, мальчик вдруг спросил: — Папа, а Синем останется с нами навсегда? Озан закрыл книгу. — Да. Она станет моей женой. — А можно я буду называть её просто Синем? — Можно, — сказал он, — если она не против. Синем, стоявшая в дверях, услышала это. — Я не против, — сказала она. Озан-Али повернулся к ней, улыбнулся. — Спокойной ночи, Синем. — Спокойной ночи, Озан-Али. Она выключила свет, и он закрыл глаза. Озан вышел из комнаты, прикрыл дверь. Синем стояла в коридоре, прижав ладони к груди. — Я не знала, что будет так… легко, — прошептала она. — Это он такой, — ответил Озан, обнимая её. — Открытый, добрый. Как ты. — Спасибо, что позволил мне быть здесь. — Спасибо, что ты согласилась. Они поцеловались, и в этот момент из комнаты донёсся сонный голос: — Папа, а вы там целуетесь? — Нет, — быстро сказал Озан. — Врёшь, — ответил Озан-Али и заснул. Они рассмеялись, и Синем уткнулась носом в его плечо. — Кажется, у нас будет шумная жизнь. — Самая лучшая, — ответил он. И они пошли на кухню пить чай, оставив дверь в комнату приоткрытой, чтобы слышать, если сын позовёт. В их новой квартире. В их новой жизни. Которая только начиналась. Синем стояла, прижавшись спиной к его груди, а он обнимал её, положив подбородок ей на плечо. На кухне горел мягкий свет, за окном темнел Стамбул, и где-то в соседней комнате тихо посапывал Озан-Али. — Ты сегодня справилась отлично, — прошептал он. — Это он справился, — ответила она. — С ним легко. — С тобой тоже легко. Она повернулась к нему лицом, обвила руками его шею. Он посмотрел на неё — на её улыбку, на глаза, на губы. И не выдержал. Поцеловал нежно, сначала касаясь, пробуя, спрашивая. Она ответила, и поцелуй стал глубже, язык скользнул внутрь, и руки его сжали её талию. — Озан, — прошептала она, отстраняясь. — Сын может проснуться. — Он спит, — ответил он, не разжимая объятий. — Мы будем тихо. — Ты всегда так говоришь, а потом… Он поцеловал её снова, не давая договорить. На этот раз требовательнее, чуть жёстче, она выдохнула ему в губы, и её пальцы запутались в его волосах. — Очень тихо, — шепнул он, переходя губами на её шею. — Обещаю. — Ты не умеешь быть тихим. — Научусь. Она тихо рассмеялась, но смех тут же превратился в стон, когда он прикусил мочку уха. Его руки скользнули под её голубую рубашку, пальцы коснулись горячей кожи. — Озан… — Тсс. Из комнаты сына донёсся какой-то шорох. Они замерли. Тишина. Потом снова ровное дыхание. — Видишь? — прошептал он. — Он спит. — А если нет? — Тогда мы скажем, что просто обнимались. Она хотела возразить, но он уже подхватил её на руки, усадил на столешницу, встал между её колен. Поцелуй стал жарче, руки смелее, и Синем забыла обо всем, о страхах, о том, что они могут быть услышаны. Только он. Только его губы, его язык, его дыхание, смешанное с её. Синем отстранилась, тяжело дыша, и вдруг, лукаво блеснув глазами, повернулась к холодильнику. Открыла дверцу, достала ярко-жёлтую коробку ананасового сока, поставила на стол. Достала из шкафчика два стакана, но налила только в один — почти до краёв. — Пей, — сказала она, протягивая ему стакан с хитрым выражением лица. Он взял, подозрительно прищурился. — А почему ты себе не налила? — А потому что, — она скрестила руки на груди, — ты вчера сказал, что ананасовый сок меняет вкус… ну, ты понял. И теперь я хочу проверить теорию. Завтра. Сегодня пьёшь ты. Он усмехнулся, сделал глоток. Не отрывая от неё взгляда. — Ну и как? — спросила она, наклоняя голову. — Пока не понял. Придётся пить регулярно. — О, значит, теперь у нас в холодильнике всегда будет ананасовый сок? — Теперь у нас в холодильнике всегда будет то, что нравится нам обоим. Она подошла, забрала у него стакан, поставила на стол, обвила его шею. Он поцеловал её снова, но уже мягче, не так жадно. Вкус ананаса смешался с её вкусом, и это было странно сладко. Она провела пальцами по его груди, медленно расстёгивая пуговицы одну за другой. Он смотрел на её руки, на то, как они движутся, и чувствовал, как воздух в комнате становится плотнее. Когда рубашка распахнулась, она наклонилась и поцеловала его в шею — сначала легко, почти невесомо, потом чуть настойчивее, с языком. Он выдохнул, запрокинув голову, и его пальцы впились в её талию. — Синем… — голос его стал низким, хриплым. — Тсс, — прошептала она, переходя с шеи на ключицу, на плечо. — Ты же хотел тихо. Он зарычал, но негромко, скорее от бессилия. Его руки скользнули под её голубую рубашку, пальцы нащупали горячую кожу, и она вздрогнула, когда он провёл ладонями по её спине. — Мы не можем здесь, — прошептала она, отрываясь от него. Она посмотрела на него, потом на дверь комнаты, потом снова на него. И, кажется, сдалась. Он подхватил её на руки и медленно, стараясь не шуметь, понёс в спальню. По коридору, мимо двери, где спал Озан-Али. На цыпочках. Сдерживая дыхание. В спальне он опустил её на кровать и сам лёг рядом, прижался, не давая опомниться. Поцелуи, шепот, его руки, её пальцы, и всё это в тишине, только шёпотом, только вздохами. Потому что они учились быть не только влюблёнными, но и родителями. И это было новое, трудное, сладкое испытание. Он целовал её медленно, смакуя каждый сантиметр, а его руки спустились к её бёдрам, стягивая льняные штаны. Она помогала, извиваясь, но осторожно, чтобы не скрипнула кровать. В тишине спальни было слышно, как за окном проехала машина, как где-то в доме хлопнула дверь. — Озан, — прошептала она. — Мы можем просто лежать? — Можем, — ответил он, не останавливаясь. — Но я хочу тебя чувствовать. Он вошёл в неё медленно, без резких движений, и она прикусила губу, чтобы не застонать. Он замер, давая ей привыкнуть, и их лбы коснулись. Они дышали в унисон, и каждый толчок был плавным, почти невесомым. — Ты такая красивая, — прошептал он. Он двигался в ней, и это было похоже на танец — медленный, тягучий, полный нежности. Она гладила его спину, он целовал её веки, и ни один из них не торопился. Время остановилось. Весь мир сузился до этой комнаты, до их шёпота и приглушённых вздохов. Когда они кончили — почти одновременно, с задержанным дыханием и дрожью, — он упал рядом, притянул её к себе. Она уткнулась носом в его грудь, и они лежали молча, слушая, как за стеной всё так же тихо. Она улыбнулась в темноте, и он поцеловал её в макушку. Из комнаты сына не донеслось ни звука. Только ровное дыхание спящего ребёнка, и их сердца, которые бились в такт. — Спокойной ночи, любимая, — прошептал он. — Спокойной ночи, любимый. Они закрыли глаза, и их ноги переплелись под одеялом. В новой квартире, в новой жизни, с новым осторожным счастьем. Которое стоило всех громких ночей мира.

***

Синем проснулась от того, что за окном уже серело, а где-то в городе запели первые птицы. Она не сразу поняла, где находится — новая квартира, новый дом, новая жизнь. Потом увидела его руку на своей талии, почувствовала его дыхание на затылке и улыбнулась. Вспомнила вчерашний эксперимент. Ананасовый сок, его насмешливый взгляд, её слова про «проверим теорию». Теория требовала проверки. И что? Ждать вечера? Она осторожно повернулась к нему лицом. Озан спал — расслабленный, беззащитный, с лёгкой улыбкой на губах, будто видел хороший сон. Синем провела пальцами по его щеке, по губам, спустилась ниже, к шее, к груди. Она скользнула под одеяло, бесшумно, как тень. Её пальцы нашли край его боксеров, стянули вниз, и он вздохнул во сне, ещё не просыпаясь, но уже чувствуя. Она наклонилась, и её губы коснулись его живота — мягко, почти невесомо. Он замер. Его дыхание стало глубже. Она целовала кожу ниже, к бедру, и он дёрнулся, но не открыл глаза. Только рука его легла на её затылок — не направляя, просто касаясь. Она знала, что он проснулся, но притворялся, позволяя ей игру. — Синем… — прошептал он хрипло. — Тсс, — ответила она, и её губы нашли его. Она взяла его в рот медленно, чувствуя, как он напрягается под её языком. Он был твёрдым, горячим, и ананасовый привкус, который она искала, оказался сладким, почти неуловимым. Она сосредоточилась на ощущениях — на его пульсации, на том, как он сжимает простыни, как его бёдра чуть приподнимаются ей навстречу. Она двигала головой плавно, глубоко, но осторожно — без резких звуков. За стеной спал ребёнок, и это добавляло остроты каждому её движению. Она брала его в рот целиком, и её язык обводил головку, потом спускался ниже, к основанию, и он тихо, почти беззвучно, выдыхал её имя. Стоны его были приглушёнными, сдавленными — он кусал губу, чтобы не разбудить сына. — Тихо, — прошептала она, отрываясь на секунду, и снова взяла его в рот. Его пальцы в её волосах сжались сильнее, но не дёргали, только лежали, признавая её власть. Она ускорилась, и он замер, затаил дыхание, а потом кончил с низким, протяжным стоном, который растворился в подушке. Она не останавливалась, пока не вылизала его до конца, пока не почувствовала, что он обессилен. Потом она поднялась, прижалась к нему, и он обнял её, ещё тяжело дыша. — Ты меня убьёшь, — прошептал он. — Теория подтверждена, — ответила она. — Ананасовый сок работает. Он усмехнулся, поцеловал её в макушку. — Завтра купим ещё. — И послезавтра. — И каждый день.

***

Окончательно проснулись они ближе к девяти. Первым подскочил Озан-Али — он ворвался в спальню, запрыгнул на кровать и начал тормошить отца: — Папа! Папа, вставай! Я хочу есть! Озан простонал, приоткрыл один глаз, потом перевёл взгляд на Синем. Та лежала с закрытыми глазами, но улыбалась. — Твоя очередь, — прошептал он ей. — Твой сын, — ответила она, не открывая глаз. — Наш сын, — поправил он. Она открыла глаза, посмотрела на него, потом на мальчика, который уже нетерпеливо дёргал отца за футболку. Вздохнула и села на кровати. — Ладно. Я иду готовить завтрак. А ты, Озан-бей, развлекай ребёнка. Она накинула халат, сунула ноги в тапки и вышла на кухню. Озан-Али, услышав слово «завтрак», мигом переключился и побежал за ней. — А что мы будем есть? А можно омлет? А можно с сыром? Синем открыла холодильник, достала яйца, сыр, помидоры. Взглянула на мальчика. — Омлет с сыром и помидорами. Идёт? — Идёт! — радостно закивал он. — А я могу помогать? — Можешь. Будешь сыр тереть. Она поставила его на табурет, дала тёрку и кусок сыра. Озан-Али принялся за дело с серьёзным видом, иногда поглядывая на Синем, которая ловко разбивала яйца в миску. — Ты хорошо готовишь, — сказал он. — Спасибо. Меня мама научила. — А твоя мама тоже красивая, как ты? — Ещё красивее, — улыбнулась Синем. — И готовит лучше меня. — Не может быть, — засомневался мальчик. Он уже почти натёр сыр, но половина оказалась на столе, а не в тарелке. Синем не ругалась, только стряхнула крошки в мойку и поставила сковороду на плиту. Через несколько минут вся кухня наполнилась запахом яиц, сыра и помидоров. В дверях появился Озан — взъерошенный, в одних джинсах, с чашкой кофе в руке. — Пахнет вкусно, — сказал он, садясь за стол. — Садись, сейчас будет готово, — ответила Синем, не оборачиваясь. Он смотрел, как она хлопочет у плиты, а их сын (ещё непривычно, но уже) трёт сыр и болтает ногами, и чувствовал, что это самое правильное утро в его жизни. Синем разложила омлет по тарелкам, поставила на стол. Озан поставил локти на стол, не сводя глаз с Синем, и потянулся к холодильнику. Открыл дверцу, достал яркую коробку ананасового сока, открутил крышку и, не наливая в стакан, приложился прямо до горлышка. Пил медленно, не отрывая от неё взгляда, с той самой ухмылкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Озан-Али, который как раз отправил в рот кусочек омлета, замер. — Папа, а мне можно? Озан не ответил. Только сделал ещё один долгий глоток. — Папа! — Не пей перед едой, — наконец сказал он, опуская сок. — Сначала омлет. — Но ты пьёшь! — возмутился мальчик. — Я уже взрослый. — Это нечестно! Синем, скажи ему! Синем, которая всё это время с улыбкой наблюдала за этой сценой, пододвинула к Озан-Али стакан воды. — Пей воду. Сок сладкий, после него омлет покажется невкусным. А твой папа просто вредный. И пьёт сок в семь утра, потому что у него режима нет. Озан хмыкнул, но спорить не стал. Он отставил сок, взял вилку и начал есть. Озан-Али вздохнул, но воду пить не стал — принялся доедать омлет, поглядывая на заветную коробку. — Знаешь, что, — сказал Озан, прожевав, — когда доешь, мы с тобой пойдём гулять. Покажем Синем наш парк. — Тот, где горка? — Тот, где горка и качели. — А она пойдёт с нами? Синем перевела взгляд на Озана. Он кивнул. — Пойду, — сказала она. — Если ты возьмёшь меня за руку, чтобы я не упала с горки. — Я возьму, — серьёзно ответил Озан-Али. — Я сильный. Озан рассмеялся, Синем тоже. И это утро, с омлетом, ананасовым соком и планами на парк, стало самым обычным и самым необычным в их жизни. Потому что они были вместе. Втроём. Впервые.