Часть 9.«Нефес. Дыхание, которое они так долго искали»

***

После завтрака Озан-Али, доев последний кусочек омлета и вытерев рот тыльной стороной ладони, соскочил со стула. — Я побежал собираться! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, умчался в свою комнату. Синем проводила его взглядом, потом перевела глаза на Озана. Тот допивал кофе, сидя на стуле, опершись локтями о стол. Рубашка его была расстегнута на две верхние пуговицы, обнажая ключицы, и Синем поймала себя на том, что смотрит на них дольше, чем нужно. — Я тоже пойду переоденусь, — сказала она, вставая. Он кивнул, не отрывая взгляда от чашки. Но она чувствовала его взгляд на своей спине — даже не глядя, знала. В спальне Синем закрыла дверь, подошла к шкафу и достала белое летнее платье — то самое, лёгкое, почти невесомое, с открытой спиной и тонкой молнией. Сняла домашнюю футболку, надела платье, поправила бретельки. Но молния на спине застряла на середине. Она потянула, потом ещё — не идёт. — Озан! — позвала она. Он появился в дверях через несколько секунд. Встал, прислонившись плечом к косяку, и вопросительно поднял бровь. — Помоги, — сказала она, поворачиваясь к нему спиной. Он подошёл. Она почувствовала его присутствие сразу — тепло, исходящее от тела, запах одеколона, смешанный с утренним кофе. Его пальцы легли на её оголённую спину, и она вздрогнула — от неожиданности, от того, как осторожно он коснулся её кожи. — Подвинь волосы, — попросил он. Она собрала волосы в левую руку, открывая спину. Он провёл пальцем по позвоночнику, от шеи до того места, где застряла молния. Движение было медленным, почти невесомым, и Синем прикрыла глаза. Ткань сошлась, облегая её спину. Он провёл пальцами по шву, проверяя, не застряла ли ткань, и Синем выдохнула. — Готово, — сказал он. Она повернулась. Они стояли так близко, что она чувствовала его дыхание на своих губах. Он взял её за талию, притянул ближе, и она уткнулась носом в его грудь. — Спасибо, — прошептала она. — За молнию? — За утро. За сегодня. За всё. Он поцеловал её в макушку, потом в лоб, потом в губы — коротко, но так, что у неё замерло сердце. — Папа! Синем! Я готов! — крикнул из коридора Озан-Али. Они отстранились. Синем провела ладонью по его щеке, чувствуя лёгкую щетину. — Идём, — сказала она. Он взял её за руку, и они вышли из спальни — туда, где ждал сын, самокат и солнечное утро. Их утро.

***

Они вышли из подъезда, и весенний Стамбул обнял их тёплым, ласковым воздухом. Солнце уже поднялось достаточно высоко, чтобы греть по-настоящему, но ещё не пекло — ровно настолько, чтобы хотелось сбросить лишнюю одежду и подставить лицо лучам. Где-то вдалеке, за домами, слышался смех детей и плеск воды — купальный сезон уже открыли самые смелые, и город, казалось, радовался этому вместе с ними. Синем подставила лицо солнцу, закрыла глаза, и легкий ветерок поиграл с подолом её белого платья. Ткань взметнулась, открывая колени, и она не стала её придерживать — слишком хорошо было чувствовать это тепло на коже. Озан замер на секунду, глядя на неё — на её расслабленную улыбку, на то, как свет играет в её волосах, выбившихся из пучка. На нём были чёрные джинсы, плотные, но не жаркие — весеннее солнце ещё не раскалило асфальт до предела, и гулять было комфортно. Голубая рубашка с коротким рукавом сидела идеально, открывая загорелые предплечья. Он уже несколько раз поймал себя на том, что Синем смотрит на его руки, и это заставляло его улыбаться. Озан-Али, в своей светлой футболке и бежевых шортах, уже катил на самокате, но быстро вернулся, потому что ветер сдувал его кепку. Кепка была зелёная, с крокодильчиком — его любимая. — Папа, а искупаться можно? — спросил он, запыхавшись. — Вода ещё холодная, — ответил Озан. — Но ноги помочить — можно. Мальчик довольно кивнул и поехал дальше, виляя между прохожими. Синем взяла Озана за руку, и они пошли следом. Её пальцы были тёплыми, чуть влажными от жары, и он провёл по ним большим пальцем — этот жест уже стал привычным, но всё ещё волнующим. — Хороший день, — сказала она. — Хороший, — согласился он. — Как в отпуске. — А у нас отпуск? — У нас — жизнь. Она бывает лучше отпуска. Она улыбнулась и положила голову ему на плечо, когда они проходили мимо небольшого сквера. Где-то вдалеке кричали чайки, и пахло морем. Синем подумала, что весна в Стамбуле — это, наверное, лучшее время года. И что она запомнит это утро навсегда. Белое платье, голубая рубашка, зелёная кепка с крокодильчиком. И их маленькая семья, идущая по тротуару, не спеша, никуда не торопясь. Потому что самое важное уже случилось. Они были вместе. Они свернули в маленький переулок, который вывел их прямо к парку — тому самому, что раскинулся вдоль Босфора, в пяти минутах от их дома. Здесь было тише, чем на центральных улицах: старые платаны склоняли ветви к земле, скамейки стояли в тени, и воздух пах морем и цветущим жасмином. Синем сразу узнала это место — они проходили мимо, но тогда здесь было холодно, и парк казался пустынным. Теперь же он ожил. Птицы щебетали в кронах, где-то вдалеке слышался звонкий детский смех, а по дорожкам бегали воробьи, выпрашивая крошки. Озан не отпускал её руку. Его пальцы переплелись с её, большой палец медленно гладил тыльную сторону ладони. Она чувствовала тепло его кожи, лёгкую шершавость — следы от съёмок, от реквизита, от того, что он мужчина, привыкший работать руками. И это простое прикосновение казалось ей самым интимным, что было между ними. — Вон там свободно, — сказал Озан, кивая на скамейку под большим платаном. Они подошли. Скамейка была деревянной, тёплой от солнца, с видом на воду. Синем села первой, поправив подол белого платья, чтобы ткань не помялась. Озан сел рядом, положив руку на спинку, за её плечи. Она сразу придвинулась ближе, чувствуя, как его ладонь касается её затылка, перебирает выбившиеся из пучка волосы. Озан-Али уже не ждал. Он заметил детскую площадку в конце аллеи — горки, качели, карусели, всё яркое, разноцветное, и сразу сорвался с места. — Я туда! — крикнул он и, не дожидаясь ответа, побежал, волоча самокат. — Не убегай далеко! — крикнул ему вслед Озан, но мальчик уже был на полпути. Синем улыбнулась, провожая его взглядом. — Он похож на тебя, — сказала она. — Такой же упрямый и быстрый. — Не упрямый, а целеустремлённый, — поправил Озан. — Это одно и то же. Он не ответил, только сжал её плечо. Синем откинулась на спинку, положила голову ему на плечо. Ветер с Босфора трепал её платье, и она придерживала подол рукой, но не потому, что стеснялась — просто не хотела, чтобы ткань задиралась слишком высоко. Озан заметил это, накрыл её руку своей, прижал подол к её коленям. Впереди, на площадке, Озан-Али уже качался на качелях, взлетая высоко-высоко и смеясь. Кто-то из мам качала рядом своего малыша, и мальчик, казалось, совсем не обращал на это внимания. Он был занят важным делом — лететь выше всех. Он долго смотрел на сына, на то, как тот взлетает на качелях, запрокинув голову, и смеётся — счастливый, свободный, настоящий. Потом перевёл взгляд на Синем, на её профиль, на то, как ветер играет с выбившимися прядями волос, и вдруг сказал: — А если у нас родится дочка... Я знаю, она будет похожа на тебя. Синем медленно повернула к нему голову. В его глазах не было шутки — только светлая, почти детская мечтательность. — Ты уже думаешь об этом? — спросила она тихо. — Постоянно. С того самого дня, как мы стали вместе. Она опустила взгляд на свои колени, прикрытые белой тканью платья и его тёплой ладонью. — А если у нас будет мальчик? — Значит, будем пробовать снова, — усмехнулся он. Она не сдержала улыбки, но в глазах её стояло удивление — и что-то ещё, похожее на робкую надежду. — Ты серьёзно хочешь дочку? — Хочу. — Он взял её лицо в ладони, повернул к себе. — Чтобы она была такая же красивая, как ты. Такая же упрямая. Чтобы я боялся, когда она пойдёт на свидание. Чтобы она звонила мне среди ночи и говорила: «Папа, я скучаю». У Синем перехватило дыхание. Она представила эту картину — маленькую девочку с его глазами, с её улыбкой, бегущую по этому же парку, по этой же дорожке. И сердце её сжалось от нежности. — Ты всё продумал, да? — прошептала она. Вдалеке Озан-Али крикнул: «Папа, подтолкни меня!» Озан махнул ему, что сейчас подойдёт, но не торопился. Он смотрел на Синем, на её раскрасневшиеся щёки, на то, как она кусает губу — привычка, которую он знал и обожал. — Синем, — сказал он, — я хочу, чтобы у нас был ребёнок. Когда ты будешь готова. — А если я никогда не буду готова? — Будешь. Ты уже готова. Ты просто боишься. Она не нашлась с ответом. Потому что он был прав. — А как же он? — она кивнула в сторону Озан-Али. — Он примет? Он не будет ревновать? — Он будет обожать. Как я тебя. Она закрыла глаза, чувствуя, как его большие пальцы гладят её скулы. Они поцеловались — легко, коротко, потому что с площадки снова донёсся крик: «Папа, ну иди же!» Озан встал, взял её за руку и потянул за собой. — Идём, будущая мама моей дочки. Нас ждут качели. Синем рассмеялась, поднялась, поправила платье и пошла за ним — по тёплому песку, под весенним солнцем, в будущее, которое только начиналось. И в этом будущем была она, он, их сын и маленькая девочка с её глазами и его упрямством. Пока только в мечтах. Но уже совсем скоро. Они провели в парке ещё около часа. Озан-Али гонял на самокате, взлетал на качелях, карабкался по лесенкам горки, а Синем ловила его внизу, делая вид, что боится, что он упадёт, хотя он ловко спускался сам. Озан стоял чуть поодаль, смотрел на них и всё не мог налюбоваться. — Папа, смотри! — крикнул мальчик, повисая на турнике вниз головой. — Слезай, уши отвалятся, — лениво ответил Озан, но улыбался. Синем подошла к нему, взяла за руку, положила голову на плечо. — Он вылитый ты. Тоже любит рисковать. Он поцеловал её в висок, и в этот момент с турника раздался глухой удар — Озан-Али спрыгнул, приземлился на ноги, отряхнул коленки. — Я есть хочу, — объявил он. — Сильно! Синем посмотрела на Озана. Тот кивнул. — Тогда пошли. Тут рядом есть кафе, прямо у воды. Там и пообедаем. Они вышли из парка, пересекли небольшую улочку и оказались на набережной. Кафе было маленьким, с белыми пластиковыми столиками на улице, под полосатыми зонтами. Отсюда открывался вид на Босфор — корабли, чайки, далёкий азиатский берег. Озан выбрал столик у перил, чтобы смотреть на воду. Озан-Али тут же забрался на стул, взял меню, которое принесла официантка, и начал листать, хотя читать ещё толком не умел. — Я буду макароны! И сок! И мороженое потом! — Начни с макарон, — сказал Озан, садясь напротив Синем. — А мороженое — если съешь всё. — А что будешь ты, папа? — Кебаб. — А Синем? — спросил Озан-Али, поворачиваясь к ней. Синем пробежалась взглядом по меню, задержалась на разделе салатов. — Я, наверное, возьму салат. Греческий. И больше ничего. Озан поднял бровь, отставил свой бокал с водой. — Салат? И всё? — Да. Не очень хочется ничего тяжёлого. — Синем, поешь нормально, — нахмурился он. — Салат — это не еда, это так, баловство. Она улыбнулась, положила меню на стол. — Я же говорю, не хочется. И потом, мы же недавно завтракали. — Завтрак был три часа назад, — напомнил он. — Ты встала в семь, сейчас уже за полдень. Синем вздохнула, но спорить не стала. Она знала, что если Озан начал заботиться, остановить его было трудно. Озан перевёл взгляд на сына, который уже успел придвинуть к себе сахарницу и высыпал немного на стол, рисуя пальцем узоры. — И ты, сынок, — сказал он твёрдо. — Какие макароны? Ты их каждый день ешь. Давайте сегодня пообедаем нормально, по-человечески. Озан-Али поднял голову, оставив сахарную дорожку недорисованной. — А что значит нормально? — Значит — суп, второе, компот. Как в садике, помнишь? — В садике невкусно, — скривился мальчик. — А здесь будет вкусно. Потому что мы в кафе и выбираем сами. Он взял меню, пробежался по нему. — Смотри: есть куриный суп с лапшой. Ты любишь лапшу. — Люблю, — неуверенно сказал Озан-Али. — Значит, берём суп. На второе — кебаб. Тоже любишь. — Кебаб люблю. — И сок, конечно. А макароны оставим на завтра. Мальчик подумал, потом кивнул. — Ладно. А Синем тоже будет кебаб? — Синем будет то, что полезно для здоровья, — ответил Озан, многозначительно посмотрев на неё. — Я буду салат, — повторила она. — И, может быть, чай. — Чай — это хорошо, — не сдавался он. — Но к чаю нужно что-то. — Озан, ты меня сейчас перекормишь. — Невозможно перекормить человека, который съел на завтрак один омлет и выпил кофе. Она засмеялась, и Озан-Али засмеялся вместе с ней, хотя не совсем понял, над чем. Официантка подошла с блокнотом. Озан сделал заказ: куриный суп на троих, кебаб — две порции, греческий салат — один. — И три сока, — добавил он. — Айран тоже принесите. — Мы не съедим столько еды, — сказала Синем, когда официантка ушла. — Мы семья, мы всё съедим, — уверенно ответил Озан. — Правда, Озан-Али? — Правда! — крикнул мальчик и снова принялся рисовать сахаром на столе, на этот раз — солнышко. Синем смотрела на них — на мужчину, который заказывал суп на троих, не спрашивая, и на мальчика, который рисовал сахаром солнце, — и чувствовала, что вот оно. Счастье. Не громкое, не показное, а такое — в мелочах. В том, что они сидят в кафе у Босфора, смотрят на воду и знают: это не последний их обед. Таких обедов будет много. Потому что они — семья. Принесли еду почти сразу. Официантка расставила тарелки на маленьком столике, и места едва хватило — супницы, большая доска с кебабом, салатница, стаканы с соком и айраном. Озан-Али тут же потянулся к ложке, но Синем мягко перехватила его руку. — Сначала суп, — сказала она. — Горячий суп, чтобы животик не болел. — А папа ест кебаб, пока суп не остыл? — спросил мальчик, глядя, как Озан отрезает кусок мяса. — Папа плохой пример, — улыбнулась Синем, но без осуждения. Озан пододвинул к себе супницу и тоже взял ложку. — Ладно, уговорили. Давайте все суп. Они ели молча, но не напряжённо — просто наслаждались. Суп был прозрачным, с золотистыми каплями жира, с кусочками курицы и длинной лапшой, которая скользила по ложке. Озан-Али дул на каждую порцию, потом всё равно обжигался, но лез снова. Синем достала влажную салфетку и вытерла ему подбородок. — Ты весь в супе. — Зато вкусно! Когда с супом было покончено, официантка убрала пустые супницы. Озан-Али тут же нацелился на кебаб. На доске лежали полоски мяса, помидоры, перец, тонкий лаваш. Озан взял кусок лаваша, положил туда мясо, овощи, свернул в трубочку и протянул сыну. Озан-Али откусил, и из другого конца выпал помидор. — Ой, — сказал он. — Ничего, — улыбнулась Синем. — Бывает. Я сейчас. Она подхватила помидор салфеткой и отправила в рот. Озан-Али покраснел, но продолжал жевать. Озан тем временем сделал себе такой же свёрток, а Синем взяла вилку и принялась за салат. Оливки, сыр, огурцы, заправленные ароматным маслом. — Ты только салат ешь? — спросил Озан, заметив её тарелку, — Ешь. Тебе нужно набираться сил. Свадьба скоро. Синем закатила глаза, но взяла вилку. Мясо было нежным, с дымком, с лёгкой горчинкой. Она жевала и смотрела на Озана, который в этот момент подавал сыну стакан айрана. Официантка подошла, убрала тарелки и принесла три шарика мороженого в высокой вазе — шоколадное, клубничное, ванильное. Озан-Али сразу потянулся к шоколадному. — Это моё! — А кто будет пробовать другие? — спросила Синем. — Вы. Она взяла ложку, попробовала клубничное. — Вкусное. Правда. — А ванильное? Она попробовала ванильное. — Тоже. — Тогда ешьте, а я своё. Они сидели, доедая мороженое, глядя на воду. Солнце уже не пекло, ветер стих. Где-то на пароме играла музыка, и чайки кружили над головами. — Это был лучший обед, — сказал Озан-Али, облизывая ложку. — Ты так каждый раз говоришь, — усмехнулся Озан. Они уже доедали мороженое, когда телефон Озана завибрировал. Он взглянул на экран — Букет. Поднёс трубку к уху, чуть отодвинувшись от стола, чтобы не мешать сыну. — Алло, — спокойно сказал он. — Озан, привет, — голос Букет был ровным, деловитым. — Как вы? Не устал он? — Всё хорошо. — Я звоню узнать, когда ты его привезёшь. У меня вечером дела, нужно рассчитать время. Озан посмотрел на сына. Тот облизывал ложку, вымазав подбородок шоколадом. — Думаю, через час-полтора. Мы ещё погуляем немного и поедем. — Хорошо. Я буду дома. — Хорошо. Они попрощались, и Озан убрал телефон. Синем пододвинула к Озан-Али салфетку. — Ты весь в шоколаде, — сказала она, вытирая ему щёку. — Это вкусно, — ответил он, не сопротивляясь. — Мама звонила, — сказал Озан. — Спрашивала, когда ты будешь дома. Мальчик на секунду замер, потом нахмурился. — Я не хочу домой. — Надо, сынок, — мягко сказал Озан. — Ты же знаешь, мама ждёт. — Но я хочу ещё с вами. — Мы увидимся завтра, — сказала Синем. — И послезавтра, и всегда. Он подумал, потом кивнул. — Ладно. Но тогда мы сейчас пойдём гулять ещё? — Пойдём, — согласился Озан. — Ещё час. А потом поедем. Озан расплатился, и подхватил сына на руки — тот обхватил его за шею, положил голову на плечо. Синем взяла самокат и сандалии, которые они сняли ещё в парке. — Ты устал? — спросила она. — Немного. — признался Озан-Али. Она переглянулась с Озаном. Те же слова, что они говорили друг другу. Они прошли по набережной, смотрели на корабли, кормили чаек хлебом, который остался от обеда. Озан-Али уже не гонял на самокате — шёл пешком, держась то за отца, то за Синем. — Я хочу, чтобы мы всегда так гуляли, — сказал он. — Будем, — ответила Синем. — И чтобы ты всегда была с нами. — Я буду. Он поднял голову, посмотрел на неё, потом на отца. — А вы поженитесь скоро? — Скоро, — сказал Озан. — Ты будешь свидетелем. — А что я должен буду делать? — Стоять рядом и улыбаться. — Это я могу. Они засмеялись, и в этот момент подул ветер, принося запах моря и свободы. Синем знала: этот день запомнится им навсегда. И такие дни будут повторяться. Потому что они — семья. И это только начало.

***

Дорога до дома Букет заняла около получаса. Озан-Али сначала смотрел в окно, считал проезжающие машины, комментировал цвет каждого встречного автобуса. Но через десять минут его голос стал тише, веки — тяжелее, и вскоре он прислонился головой к окну и засопел. Синем обернулась с переднего сиденья, поправила упавшую на его лоб чёлку. Он не проснулся — только вздохнул во сне и поджал губы. — Уснул, — тихо сказала она. — Вижу, — ответил Озан, бросив взгляд в зеркало заднего вида. — День был длинный. Они замолчали, чтобы не разбудить. Город проплывал за окном, и Синем поймала себя на том, что не хочет, чтобы эта поездка заканчивалась. Так тихо, так спокойно — ехать рядом, знать, что сзади спит маленький человек, который уже стал ей почти родным. Машина остановилась у знакомого дома. Озан заглушил двигатель, вышел, бесшумно закрыл дверцу, обошел машину и открыл заднюю. Осторожно, стараясь не потревожить, отстегнул ремень безопасности, приподнял сына на руки. Озан-Али мотнул головой, пробормотал что-то, но не проснулся — только прижался щекой к отцовскому плечу и обхватил его за шею. Синем опустила стекло. — Я подожду здесь, — сказала она тихо. Озан посмотрел на неё, кивнул. В его взгляде была благодарность. — Я быстро. Он направился к подъезду, неся сына, и Синем смотрела, как его широкая спина, голубая рубашка, тёмные джинсы — и маленький светлый комочек на руках. Мужчина и его ребенок. Это зрелище было таким родным, что у неё защемило сердце. Она осталась в машине, опустив оба стекна, чтобы слышать весну. Где-то лаяла собака, дети играли в соседнем дворе, пахло сиренью и морем. Она ждала и думала о том, как быстро меняется жизнь. Ещё недавно она боялась даже представить себя в роли мачехи. А теперь сидела в машине, ждала мужчину, который нёс спать своего сына, и чувствовала, что это правильно.

***

Озан вошёл в подъезд, прижимая к себе тёплое, сонное тело сына. Озан-Али даже не шелохнулся, когда лифт поднимался на этаж — только вздохнул глубже и переложил голову на другое плечо. Ключи он достал уже у двери, одной рукой, придерживая мальчика другой. Дверь открылась бесшумно — Букет, наверное, смазала петли, зная, что они приедут. В коридоре было тихо, пахло чем-то домашним — то ли пирогом, то просто чистотой. Букет вышла из гостиной, вытирая руки о полотенце. Увидела сына на руках у Озана и сразу заговорила шёпотом: — Уснул? — Да. В машине. — Неси в комнату, я постелила. Он кивнул, прошёл в спальню мальчика. Светло-голубые стены, ночник в виде звезды, игрушки, аккуратно сложенные на полке. Осторожно опустил сына на кровать, поправил подушку, стянул с него кроссовки. Озан-Али перевернулся на бок, обнял плюшевого мишку и затих. Озан вышел из комнаты сына, бесшумно притворив дверь. В коридоре горел мягкий свет бра, и Букет стояла, прислонившись к стене, ждала. Её руки были скрещены на груди, но когда он приблизился, она опустила их. — Спит, — сказал он. — Вижу... Он кивнул, направляясь к выходу. Но Букет шагнула следом и вдруг коснулась его локтя — легонько, почти невесомо, как будто проверяя, не исчезнет ли он, если она не удержит. — Озан, — тихо сказала она. Он остановился, повернулся. Её пальцы лежали на сгибе его рукава, на голубой ткани рубашки. Она не убирала руку, но и не сжимала. — Я хотела сказать… — начала она и запнулась. — Ты был хорошим мужем. Пока мы были вместе. Он не ответил. Только смотрел на неё — на её лицо, на котором читалась усталость и что-то ещё, похожее на прощание. — Я знаю, что мы не смогли сохранить семью. Но ты остался хорошим отцом. И это главное. — Спасибо, — сказал он. Она убрала руку, но не сразу — пальцы скользнули по его предплечью, задержались на запястье, словно ища пульс, словно проверяя, бьётся ли его сердце так же, как раньше. Озан замер. Он не ожидал этого прикосновения — не враждебного, не холодного, а такого… родного. И в то же время чужого. — Букет, — начал он, но она не дала ему договорить. Она шагнула вперёд и обняла его. Не по-дружески, не по-матерински — а так, как обнимают человека, которого до сих пор любят. Её руки сомкнулись на его спине, пальцы вцепились в ткань рубашки. Она прижалась щекой к его груди, и Озан почувковал, как дрожат её плечи. — Озан… — прошептала она. — Я так скучала. Не по тебе даже… по нам. По тому, как ты смеялся утром, как пил кофе на балконе. По запаху твоего одеколона. По тишине, когда ты был рядом. Он не обнял её в ответ. Руки висели вдоль тела, пальцы сжались в кулаки. Он не хотел причинять ей боль, но и не мог дать то, что она просила. — Букет… прости, — тихо сказал он. — Не извиняйся, — выдохнула она, не отпуская. — Я знаю. Я всё знаю... Она подняла голову, и он увидел её глаза — влажные, покрасневшие. Слеза скатилась по щеке, оставив мокрый след. — Но я хотела, чтобы ты знал, — продолжила она, — что я… что я до сих пор не могу просто так взять и забыть. Может, это не любовь уже. Может, привычка. Может, привязанность. Но мне тебя не хватает. Она отпустила его, сделала шаг назад, но не разжала руки — они скользнули по его плечам, остановились на воротнике рубашки. Букет поднялась на носки и потянулась к его щеке — хотела поцеловать, просто потому что не знала, как ещё попрощаться. Озан мягко, но твёрдо взял её за плечи и отстранил. — Не надо, — сказал он. — Прошу. Не усложняй. Она замерла. Её губы дрожали, но она кивнула. — Ты прав. Прости. Он убрал руки, отступил. — Я буду заезжать. Забирать его. Если ты не против. — Не против, — ответила она, вытирая щёку. — Я только «за». Он надел кроссовки, взял ключи и уже у двери обернулся. — Береги себя, Букет. — И ты. Дверь закрылась. Букет осталась стоять в пустом коридоре, прижав ладонь к губам, которые не коснулись его щеки. И думала о том, что иногда прощаться нужно даже с тем, кого никогда не переставал любить. Но она не знала, умеет ли она это делать.

***

Озан вышел из подъезда быстрым шагом, но не бегом — так ходят люди, которые пытаются удержать внутри то, что рвётся наружу. Его плечи были напряжены, челюсть сжата, взгляд устремлён в одну точку — на машину, где ждала Синем. Он открыл дверь, сел за руль, не глядя на неё, и несколько секунд просто смотрел в лобовое стекло, сжимая руль так, что побелели костяшки. Синем не спросила сразу. Она видела его состояние — такое знакомое, такое мужское, когда слова только мешают. Она положила ладонь на его руку, сжатую на рычаге переключения передач, и просто держала. Ждала. — Всё нормально? — спросила она наконец тихо. Озан выдохнул — шумно, сбивчиво. — Да. Всё хорошо. — Озан? Он повернул голову, посмотрел на неё. В его глазах ещё оставалась тень того, что произошло там, наверху — растерянность, жалость, облегчение. — Букет… — начал он и замолчал. — Что? — мягко спросила Синем. — Она обняла меня. Синем не отдёрнула руку. Не напряглась. Только чуть сжала пальцы. — И? — И сказала, что скучает. Что не может забыть. Хотела поцеловать. Тишина. В машине стало душно, хотя окна были открыты. — А ты? — спросила Синем, и голос её был ровным, без ревности, без страха. — Я отстранил её. Сказал, что не надо усложнять. Он повернул кисть, переплёл их пальцы. Нашёл её кольцо, то самое, из Канн, провёл по нему большим пальцем. Синем смотрела на его руки — сильные, крупные, с тёмными волосками на запястьях, — и чувствовала, как внутри поднимается что-то тёплое, но колючее. Не страх, не недоверие. Ревность. — Она всё ещё любит тебя, — сказала Синем, и это был не вопрос, а констатация. — Ей кажется, что любит, — ответил Озан, не отрывая взгляда от их сплетённых рук. — Но это не любовь. Это привычка. И страх одиночества. — А ты? — Синем подняла глаза. — Ты уверен, что не почувствовал ничего, когда она тебя обняла? Он помолчал, потом медленно покачал головой. — Я почувствовал только одно — как мне захотелось быстрее оказаться здесь. С тобой. — Ты всегда знаешь, что сказать, — она попыталась улыбнуться, но уголки губ дрогнули. — Это не слова. Это правда. Он отпустил её руку, взял за подбородок, повернул её лицо к себе. — Синем, посмотри на меня. Она посмотрела. В его глазах не было ни тени сомнения — только любовь. Такая сильная, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя, — сказал он. — Не её. Не прошлое. Тебя. Сейчас. Всегда. — Я знаю, — прошептала она. — Просто… иногда страшно. Что всё это слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Это правда, — он провёл большим пальцем по её нижней губе. — Самая настоящая. И я никому не позволю её разрушить. Даже себе. Она накрыла его ладонь своей, прижалась к ней щекой. — Тогда поехали домой. Я хочу, чтобы ты обнял меня. — Договорились, — ответил он. Он завёл машину, взял её за руку и выехал на дорогу. В салоне было тихо, только шум мотора и их дыхание. Синем смотрела в окно, но видела не улицы Стамбула, а его — уверенного, родного, который держал её руку так, будто никогда не отпустит. И она знала — не отпустит. Машина остановилась у знакомого подъезда. Озан заглушил двигатель, и они несколько секунд сидели молча — усталые, но спокойные, держась за руки. Синем первая нарушила тишину. — Пойдём? — Пойдём. Они вышли из машины, и Озан взял её за руку — просто так, не для кого-то, а потому что не мог иначе. Синем шла рядом, чувствуя, как его пальцы переплетены с её, как тепло его ладони согревает даже в весенних сумерках. У самого подъезда она вдруг остановилась. — Озан. — М? — Я хочу вина. Он посмотрел на неё, чуть улыбнувшись. — Красного? Белого? — Красного. Сухого. И чтобы мы пили его на балконе, глядя на Босфор. Он поднёс её руку к губам, поцеловал. — Тогда поднимайся домой, переодевайся, а я быстро сбегаю в магазин. Тут за углом есть. Она улыбнулась, но не отпускала его руку. — Обещаешь, что быстро? — Быстрее, чем ты успеешь снять платье. — Озан! — Что? Это стимул. Она закатила глаза, но в них плясали искры. Он наклонился и поцеловал её — не торопясь, со вкусом, будто пробуя на язык вечернюю прохладу и её улыбку. Его губы задержались на её нижней губе, и она выдохнула, прикрыв глаза. — Ступай уже, — прошептала она, когда он отстранился. — Бегу. Он развернулся и почти побежал к магазину, что светился жёлтыми окнами в конце улицы. Синем смотрела ему вслед, на его широкие плечи, на голубую рубашку, на то, как он перепрыгивает через лужу, и чувствовала, что сердце переполняется. Она повернулась, открыла дверь подъезда и вошла. Дома было тихо. Она сняла сандалии, прошла босиком по прохладному полу, открыла балконную дверь, впуская вечерний воздух. Достала из шкафа мягкий плед, накинула на плечи, села на диван и стала ждать. В голове крутился сегодняшний день — парк, кафе, Озан-Али, его слова про дочку. И то, как он смотрел на неё, когда она шла по тротуару в белом платье. Через десять минут в замке повернулся ключ. Озан вошёл с двумя пакетами: в одном бутылка вина, в другом — фрукты и что-то ещё. — Я купил сыр и виноград.. Он замер на пороге, не договорив. Пакеты так и остались в руках, слова — в горле. Синем сидела на краю дивана, поджав под себя ноги, и на ней не было ни белого платья, ни домашней футболки. Только кружево — чёрное, тонкое, почти невесомое, которое облегало её грудь, спускалось к животу, открывало бёдра. Волосы распущены, плед сброшен на пол. Он смотрел на неё и не мог моргнуть. Рот приоткрылся, глаза расширились, а пакет с бутылкой вина чуть не выпал из рук. — Ты… — выдохнул он, и голос его сел до хрипоты. Она улыбнулась — медленно, чуть с вызовом, но в глазах плясали искры. — Я ждала тебя. Долго. И решила, что просто сидеть в платье — скучно. Он поставил пакеты на пол, даже не глядя куда. Сделал шаг к ней, потом ещё один. Его взгляд скользил по её телу, задерживаясь на каждом изгибе, на каждом кружевном узоре. — Синем… — он провёл рукой по своим волосам, пытаясь собраться. Кружево заколыхалось, открывая ещё больше. Она подошла к нему почти вплотную, положила ладони ему на грудь. — Ты обещал вечер. Тёплый, спокойный вечер с вином и разговорами. — Я передумал, — выдохнул он, накрывая её руки своими. — Я тоже, — прошептала она, поднимаясь на носки. Он поцеловал её — жадно, почти грубо, но она ответила тем же. Его руки скользнули по её спине, нащупывая тонкие бретельки, и она застонала, когда он провёл пальцами по краю кружева. Он подхватил её на руки, и она рассмеялась — звонко, счастливо. Он перешагнул порог спальни, не отрываясь от её губ. Его язык скользнул внутрь, встречаясь с её языком в медленном, влажном танце, и она застонала — тихо, сдавленно, потому что воздух кончился, а дышать не хотелось. Он нёс её, не глядя, куда ставит ноги, и опустил на кровать, накрыл своим телом, не разрывая поцелуя. Её пальцы вцепились в его плечи, ногти оставляли следы на коже через ткань. Он отстранился только на секунду, чтобы стянуть её через голову, и снова накрыл её губы своими — жёстче, требовательнее. Синем выгнулась под ним, впиваясь пальцами в его спину, и он зарычал, когда её ногти прочертили дорожку от лопаток до поясницы. Он целовал её шею — горячо, с прикусами, с языком, — и она запрокинула голову, открываясь, стеная ему в ухо. — Озан… Её голос сорвался, когда его губы нашли ключицу, спустились ниже, к краю кружева. Он водил языком по тонкой ткани, чувствуя, как напрягаются соски под ней, как она дрожит от каждого прикосновения. Его руки скользнули по её бёдрам, сжимая, перебирая кружево, и она выдохнула его имя снова — длинно, почти молитвенно. Он не торопился. Он хотел слышать эти стоны, хотел чувствовать, как её тело отвечает ему, как она теряет контроль. — Раздень меня, — прошептала она, и он послушался, стягивая кружево медленно, целуя каждый открывшийся участок кожи. Он уже скользнул губами по её животу, ниже, туда, где кружево превращалось в тонкую нить, когда резкий, настойчивый звонок в дверь разорвал тишину. Озан замер. Синем открыла глаза, тяжело дыша. — Это не домофон, — прошептала она. — В дверь звонят. — К чёрту, — выдохнул он и снова потянулся к ней. Звонок повторился — дольше, громче, с каким-то издевательским упорством. — Блять! — рявкнул Озан, откидываясь на спину и закрывая лицо руками. — Серьёзно? Сейчас? Синем приподнялась на локте, глядя на него. Её губы были припухшими от поцелуев, кружево сбилось на боку, но в глазах уже плясали смешинки. — Может, это соседи? — она попыталась говорить серьёзно, но голос дрожал от смеха. — Мне плевать, кто это, — простонал он, садясь на кровати. — Я сейчас кого-то убью. — Иди открой, — она легонько толкнула его в плечо. — А я пока приведу себя в порядок. — Ты в порядке. Ты более чем в порядке. Ты… Звонок снова. — Озан! Он встал, натянул джинсы (не те, в которых был, а домашние, лежавшие на стуле), и, ворча что-то нечленораздельное, вышел в коридор. Синем слышала, как он громко спросил: «Кто там?», как щёлкнул замок, как повисла пауза. Он распахнул дверь, готовый разорвать любого, кто посмел прервать этот вечер, и застыл с открытым ртом. На пороге стояли Сахра и Альпер. Сахра — с огромным пакетом, из которого торчало шампанское, Альпер — с коробкой торта и глупой улыбкой. — Сюрпри-и-и-из! — заорали они хором. — С новосельем! Озан не моргал. Не дышал. Просто стоял, сжимая дверную ручку, и переваривал увиденное. — Вы… — начал он хрипло. — Вы офигели? — А что такого? — Сахра уже протискивалась мимо него в прихожую. — Мы хотели сделать вам приятно! Вы же не звоните, не пишете, скрываетесь… — Мы не скрываемся, — выдавил Озан, захлопывая дверь за их спинами, потому что выгнать было уже поздно. — А чего тогда дверь не открывали? — спросил Альпер, оглядываясь. — У вас тут темно, как в склепе. Синем! Мы пришли! Из спальни донесся приглушённый шорох, затем топот босых ног, и через секунду появилась Синем — в халате, наспех завязанном, с растрёпанными волосами и пылающими щеками. — О, гости! — сказала она с напускной радостью, хотя в глазах читалось: «Какого чёрта?». — Ага! — Сахра уже выставляла на кухонный стол шампанское. — Решили вас поздравить. Квартира шикарная, между прочим. Видели бы вы, что творилось внизу… мы едва нашли парковку. Озан стоял в дверях кухни, скрестив руки на груди, и смотрел на них с выражением человека, который только что потерял полчаса личной жизни. — Вы могли бы предупредить, — сказал он мрачно. — А ты бы нас пустил? — парировал Альпер. — Нет. — Вот поэтому и не предупредили, — хмыкнула Сахра, уже открывая бутылку. Синем, стараясь сохранить остатки достоинства, поправила халат и улыбнулась. — Проходите, конечно. Мы просто… не ожидали. — Мы заметили, — усмехнулся Альпер, кивая на Озана, который так и не надел рубашку. — Иди оденься, — шепнула Синем ему на ухо. Озан вздохнул и ушёл в спальню, бормоча что-то о непрошеных гостях и о том, что когда-нибудь он заявится к ним посреди ночи с тортом. Синем подошла к столу, помогая Сахре разлить шампанское. — Вы вовремя, — сказала она, и в её голосе сквозила лёгкая ирония. — А то! — ответила Сахра. — Мы всегда вовремя. Давай, рассказывай, как вам первые дни в новом доме? И почему у Озана такой вид, будто его оторвали от очень важного дела? Синем покраснела ещё сильнее. — Неважно. Пейте шампанское. Озан вернулся в футболке, всё ещё хмурый, но уже смирённый. Альпер протянул ему бокал. — За новоселье, брат! Чтобы вы тут не скучали. — Я и без вас не скучал, — проворчал Озан, но бокал взял. Они чокнулись, выпили. Шампанское игриво зашипело, и Сахра тут же потянулась за второй бутылкой. Озан сидел рядом с Синем, почти вплотную. Слишком близко для гостей, но слишком далеко для того, что он хотел на самом деле. Синем почувствовала, как его бедро касается её ноги под столом, и чуть заметно улыбнулась. Альпер что-то рассказывал про новую съёмочную площадку, Сахра подливала шампанское. Озан делал вид, что слушает, но его рука под столом легла на колено Синем. Она не отдёрнула — наоборот, чуть раздвинула ноги, позволяя ему касаться выше. — …а он говорит: «Я не могу, у меня жена в зале», — закончил Альпер, и все рассмеялись. Синем смеялась, но краем глаза смотрела вниз. Джинсы Озана были натянуты так, что ей не нужно было даже дотрагиваться, чтобы понять — он всё ещё возбуждён. Сильно. И, судя по тому, как он сжал её колено, терпеть ему оставалось недолго. Она наклонилась к нему, делая вид, что поправляет салфетку, и прошептала: — У тебя до сих пор стоит? Он бросил на неё быстрый взгляд — смесь раздражения и желания. — Ты ещё спрашиваешь? — Просто интересно. — Ты бессердечна. Она ухмыльнулась, взяла свой бокал и отпила шампанское, не отрывая от него взгляда. — Терпи, Озан-бей. Гости — это святое. — К чёрту гостей. — Не при них, — она легонько сжала его бедро под столом, и он замер, боясь, что кто-нибудь заметит. — Я тебя убью, — прошептал он. — Только если догонишь. Сахра, которая в этот момент открывала вторую бутылку, вдруг спросила: — Озан, ты чего покраснел? Шампанское ударило в голову? — Жарко, — ответил он, расстёгивая верхнюю пуговицу футболки. — У нас окно открыто, — заметил Альпер. — Значит, я горячий. Синем пришлось зажать рот рукой, чтобы не рассмеяться. Альпер и Сахра переглянулись, но ничего не сказали — только усмехнулись. Разговор снова пошел, а под столом продолжалась своя, невидимая игра. Рука Озана скользнула выше, и Синем почувствовала, как его пальцы сжимают внутреннюю сторону её бедра. Она допила шампанское и поставила бокал. — Сахра, ты говорила, что хотела посмотреть наш балкон, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — А, да! — Сахра вскочила. — Пойдём, покажешь? Синем поднялась, бросив на Озана быстрый взгляд. Он понял. Дрожащими руками поправил джинсы и остался сидеть, делая вид, что обсуждает с Альпером футбол. Женщины вышли на балкон. Сахра восхищалась видом, а Синем смотрела на звёзды и думала о том, что когда они уйдут, она сорвёт с него эту футболку и забудет о шампанском. — Красиво, — сказала Сахра. — Очень, — ответила Синем, но смотрела не на Босфор. Синем и Сахра вернулись с балкона через пару минут. В комнате всё ещё горел мягкий свет, на столе стояли бокалы, и Альпер как раз заканчивал рассказывать очередную байку со съёмок. Синем подошла к Озану сзади, обняла его за плечи и поцеловала в волосы — просто так, не стесняясь, будто они были одни. Озан замер на секунду, потом накрыл её руки своей ладонью, сжал. Сахра потянулась за новой бутылкой. Но в этот момент у Альпера зазвонил телефон. — Извините, — сказал он, глядя на экран. — Надо ответить. Он вышел на балкон, прикрыв за собой дверь. Сквозь стекло было видно, как он ходит туда-сюда и оживлённо жестикулирует. — Кто это? — спросила Сахра, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не знаю, — ответил Озан, поворачивая голову и встречаясь взглядом с Синем. Их лица оказались слишком близко. Она всё ещё держала его, и он чувствовал тепло её тела, её дыхание на своей шее. — Вы как котята, — усмехнулась Сахра, разливая шампанское. — Не можете друг без друга минуты. — Не можем, — спокойно ответил Озан, не отводя взгляда от Синем. — Ладно, я сейчас пойду проверю, что там Альпер, — Сахра поднялась. — А вы пока… не скучайте. Она вышла на балкон, оставив их вдвоём. Синем скользнула сзади на диван рядом с Озаном, взяла его за руку. — Долго они ещё? — спросил он. — Надеюсь, не очень. — Я хочу, чтобы они ушли. — Я тоже, — она поцеловала его в висок. — Но мы будем терпеливыми. И вежливыми. — Ты — да. А я — нет. Он усмехнулся, сжал её пальцы. На балконе Сахра что-то говорила Альперу, он кивал, убирая телефон в карман. Казалось, они обсуждали что-то важное, но через минуту оба вернулись в комнату. — Всё в порядке? — спросил Озан. — Да, — ответил Альпер, но в его голосе чувствовалась какая-то нотка. — Рабочий момент. — Тогда давайте ещё по одной, — предложила Сахра, поднимая бокал. — За ваше счастье. Они выпили. Бокалы опустели, и гости наконец засобирались. Синем проводила их до двери, обняла Сахру. — Спасибо, что зашли. — Спасибо, что пустили, — ответила та. — Но в следующий раз предупреждайте, а то мы неловко себя чувствовали. — Договорились. Альпер пожал руку Озану. — Звони, брат. — Позвоню. Дверь закрылась. Тишина. Озан обернулся к Синем, и она шагнула к нему, прижимаясь всем телом. — Наконец-то, — прошептал он. — Наконец-то, — ответила она. Он подхватил её на руки и понёс в спальню, туда, где их ждали сбитые простыни, кружево до сих пор было на ней,но это ненадолго. Он нёс её по коридору, крепко сжимая ягодицы, пальцы впивались в мягкую ткань халата — того самого, который она наспех завязала, когда в дверь позвонили. Халат сползал с плеча, открывая кружевную бретельку, и он видел это, чувствовал, как его дыхание сбивается. Синем обвила его шею руками, прижимаясь губами к его уху, и прошептала: — Торопишься, Озан-бей? — Ещё как, — прорычал он, толкая дверь спальни ногой. Он хотел опустить её на кровать, накрыть собой, но она вдруг выскользнула из его рук, мягко оттолкнула, и, прежде чем он успел схватить её за запястье, отступила на шаг. Халат распахнулся, открывая чёрное кружево — то самое, под которым он уже успел сойти с ума. Она подняла руку, провела пальцами по спутанным волосам и улыбнулась — той улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Не так быстро, — сказала она, беря со стола свой телефон. Пара касаний — и из динамика полилась медленная, тягучая музыка. Что-то джазовое, с низким голосом певицы и томным ритмом. Озан замер у кровати, тяжело дыша. Чёрные джинсы стали почти невыносимы. — Синем, что ты делаешь? — спросил он хрипло. — Играю, — ответила она, покачивая бёдрами в такт. Её движения были плавными, неторопливыми. Она провела ладонями по своей шее, спустилась к ключицам, к краю халата, который уже почти не держался на плечах. Озан сжал кулаки, чтобы не броситься к ней. — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он. — Я знаю, — она шагнула ближе, положила руки ему на грудь, прошлась пальцами по ткани футболки, чувствуя, как бьётся его сердце. — Но ты должен ждать. — Я ждал весь вечер. — Потерпи ещё немного. Она развернулась, и халат скользнул вниз, открывая спину — кружево, лопатки, изгиб талии. Озан не выдержал, схватил её за бёдра, прижал к себе. Сквозь его джинсы она почувствовала его — твёрдого, горячего, нетерпеливого. Синем откинула голову, прижалась задом к его паху, и он зарычал, уткнувшись лбом в её плечо. — Ты обещала танец, — прошептал он. — Танцуй со мной. Она повернулась, взяла его за руки, положила себе на талию. Они двигались под музыку, не разрывая взгляда. Его руки скользили по её спине, сжимали ягодицы, но она не позволяла зайти дальше — отстранялась, кружилась, дразнила. — Я хочу тебя, — сказал он, когда она снова оказалась в его объятиях. — А я хочу, чтобы ты сел, — ответила она, толкая его на кровать. Он подчинился. Опустился на край, опираясь на руки, и смотрел, как она встаёт между его колен. Её пальцы расстегнули пояс халата, и он упал на пол. Кружево осталось — тонкое, чёрное, почти прозрачное. — Синем… Она поднялась на носки, поцеловала его — коротко, дразняще. Потом, не спрашивая, забралась к нему на колени, села сверху, и он почувствовал, как её бёдра сжимают его бёдра, а низ живота касается его возбуждения через джинсы. Она слегка покачалась, и он замер, чувствуя, как её влага сквозь кружево трётся о его твердость. — Видишь? — прошептала она. — Я тоже хочу тебя. — Тогда сними это, — попросил он, дёргая за край кружева. — Нет, — она улыбнулась, отстранила его руки и начала двигаться сама — медленно, чувственно, откидывая голову назад. Её грудь, едва прикрытая кружевом, покачивалась, и он смотрел, не в силах оторваться. Она опускалась на него всё ниже, и он чувствовал, как ещё немного — и джинсы станут пыткой. Его пальцы впились в её ягодицы, помогая, но она не позволяла — брала инициативу в свои руки. Музыка всё ещё играла — низкий голос певицы, томный ритм, который пульсировал в такт их сердцам. Озан не выдержал. Его пальцы скользнули по кружеву, нащупали застёжку, и с тихим щелчком бельё упало на пол. Синем осталась совсем беззащитной, но смотрела на него с вызовом, с тем самым огнём, который разгорался всё сильнее. Он целовал её везде. Начал с губ — жадно, глубоко, с языком, потом спустился к шее, к ключицам, к груди. Каждый миллиметр её кожи, каждый изгиб, каждый шрам и родинку — его губы находили всё, оставляя влажные дорожки. Она выгибалась, вцепляясь в простыни, но он не останавливался. Живот, бока, талия — он целовал её так, будто хотел запомнить на вкус навсегда. Когда его губы коснулись внутренней стороны её бедра, Синем простонала, запрокинув голову. Он улыбнулся, чувствуя её дрожь, и продолжил — выше, к коленям, к икрам, даже к пальцам ног. Не осталось ни одного места, где бы он не поцеловал её. Она отстранилась, тяжело дыша, и сползла с кровати, опустившись на колени перед ним. Её руки легли ему на бёдра, пальцы нащупали молнию джинсов. Озан замер, глядя на неё сверху вниз — на её распущенные волосы, на её губы, которые сейчас должны были сделать то, от чего у него перехватывало дыхание. Она медленно потянула молнию вниз. Джинсы ослабли, и она стянула их вместе с боксерами, освобождая его. Он был твёрдым, горячим, нетерпеливым. Синем обхватила его пальцами, провела от основания до головки, и он застонал, уронив голову на грудь. — Синем… Она не ответила. Только наклонилась и взяла его в рот — медленно, глубоко, с языком. Он вцепился в её волосы, но не направлял, не торопил. Она сама задавала ритм — то ускоряясь, то почти останавливаясь, проводя языком по головке, обводя, втягивая в себя. Её пальцы сжимали основание, и он чувствовал, как она умело, нежно, но настойчиво доводит его до грани. — Если ты не остановишься, я… — выдохнул он. Она остановилась, подняла глаза. Её губы были влажными, взгляд — тёмным от желания. Медленно, не торопясь, она облизала губы и снова взяла его в рот — на этот раз быстрее, жёстче, заставляя его пальцы в её волосах сжаться. Озан застонал — низко, хрипло, с присвистом. Он запрокинул голову, и его стоны стали громче, когда она ускорилась, глубоко заглатывая, почти не давая ему передышки. — Синем… хватит, — выдавил он, но она не остановилась, продолжая, пока он не почувствовал, что ещё секунда — и он кончит прямо ей в рот. Он резко подхватил её под мышки, поставил на ноги, развернул спиной к себе, прижал к стене. Синем не сопротивлялась — наоборот, выгнулась, подаваясь бёдрами назад, и он без промедления вошёл в неё сзади, резко, глубоко, до основания. Она вскрикнула, упёршись ладонями в прохладную стену, и он начал двигаться — жёстко, быстро, почти грубо, но именно этого она хотела. — Да… ещё… — простонала она, и он ускорился, держа её за бёдра, сжимая так, что на коже останутся следы. Их стоны смешались, эхом отражаясь от стен. В комнате пахло потом, сексом, их смешанным желанием. Озан чувствовал, как она пульсирует вокруг него, сжимает, как её ноги подкашиваются, и он придержал её, не давая упасть. Он кончил с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лбом в её плечо, но не вышел из неё. Его член пульсировал внутри, и даже после разрядки он оставался твёрдым, словно не хотел отпускать её ни на секунду. Синем чувствовала, как его семя стекает по её бёдрам, но он тут же снова начал двигаться — плавно, глубоко, не давая ей опомниться. — Ты… не устал? — выдохнула она, пытаясь повернуть голову. — Нет, — ответил он, сжимая её бёдра и ускоряясь. — Я только начал. Он почти не выходил наружу, двигался короткими, резкими толчками, и каждый раз, когда его член вдавливался в неё, она вскрикивала, чувствуя, как всё внутри сжимается от переизбытка ощущений. Озан прижал её к стене ещё сильнее, одной рукой держа за талию, а другой нащупал её клитор, начал массировать, и Синем застонала громче. — Озан… я сейчас… — Нет, — прошептал он, не сбавляя темпа. — Ещё. Терпи. Он чувствовал, как её мышцы пульсируют вокруг него, как она пытается кончить, но не давал ей, замедляясь и снова ускоряясь. Играл, дразнил, пока она не начала умолять. — Пожалуйста… Он не выдержал её голоса. Вошёл в неё особенно глубоко и замер, чувствуя, как её оргазм захлёстывает обоих. Синем выгнулась, вскрикнув, и он кончил снова, прямо внутрь, дрожа, не в силах сдержаться. Ночь закончилась быстро — они оба выдохлись после долгого дня, гостей и бесконечных поцелуев. Синем помнит только, как Озан отнёс её в душ, а потом они упали в кровать, переплетённые, мокрые, счастливые. И всё — провалились в сон, даже не погасив свет.

***

Утро (вернее, уже почти полдень) началось с того, что Синем открыла глаза и ничего не поняла. Солнце светило прямо в лицо, шторы были не задёрнуты, на тумбочке стояли два пустых бокала и бутылка вина. Рядом, на животе, развалившись, спал Озан. Его рука тяжело лежала на её талии, нога переплелась с её ногой. Синем попыталась пошевелиться — тело ломило, но приятно, с напоминанием о том, как они провели ночь. Она посмотрела на часы на стене. — Озан, — прошептала она, трогая его за плечо. — Озан, вставай. — М-м-м, — промычал он и притянул её ближе. — У нас встреча через полтора часа. По поводу свадьбы. Банкет. Он застонал, перевернулся на спину, потёр лицо руками. — Который час? — Половина первого. Встреча в два. Он выругался сквозь зубы и встал. Голый, с растрёпанными волосами, он пошёл в ванную. Синем смотрела ему вслед и думала: «Как же он красив даже после бессонной ночи». Через полчаса они пили кофе на кухне, одетые: она — в лёгкое летнее платье, он — в светлую рубашку и джинсы. Озан зевнул, поставил чашку. В два они уже сидели в ресторане, где должен был пройти банкет. За столиком их ждал менеджер — милая девушка с планшетом и папкой образцов. Она улыбнулась, увидев их заспанные лица. — Вы, наверное, долго обсуждали детали? — спросила она. — Всю ночь, — серьёзно ответил Озан. Синем толкнула его локтем и улыбнулась менеджеру. — Мы очень ответственно подошли к выбору. Они обсуждали меню, напитки, расположение столов. Озан настоял на том, чтобы был кебаб и много зелени. Синем выбрала белые розы в оформление. Когда речь зашла о торте, Озан вдруг сказал: — Чтобы был большой. И чтобы внутри — ананасовый. — Ананасовый торт? — удивилась менеджер. — Да, — кивнул он, глядя на Синем. — Это наш фирменный вкус. Синем покраснела, но ничего не сказала. Они вышли из ресторана уже в сумерках. Довольные, уставшие, с папкой договоров в руках. — Ну что, — сказал Озан, беря её за руку. — Скоро мы станем мужем и женой. — Официально, — улыбнулась она. — А неофициально уже давно. Он поцеловал её, и они пошли выбирать приглашения и список гостей. Впереди было ещё много дел, но теперь всё было по-настоящему. Их свадьба. Их жизнь. Их любовь.

***

Родители Синем сидели на кухне, пили чай и обсуждали предстоящую свадьбу. Мама перебирала образцы приглашений, папа листал какие-то бумаги с расчётами. Настроение было приподнятое, в воздухе пахло выпечкой и предпраздничной суетой. В дверь позвонили. — Это, наверное, Гизем, — сказала мама, вставая. Она открыла дверь и удивлённо, но с улыбкой всплеснула руками: — Берк! Сынок, какими судьбами? Заходи, заходи! Берк стоял на пороге — чуть помятый, с лёгким запахом алкоголя, но вполне вменяемый, даже вежливый. Он улыбнулся, шагнул внутрь. — Здравствуйте, мама-ханым. Решил зайти, проведать. Не прогоните? — Что ты, что ты! — Папа уже шёл из гостиной, протягивая руку. — Берк, рады видеть. Проходи, садись. Они усадили его за стол, мама пододвинула чашку с чаем, вазочку с печеньем. — Как ты? Давно тебя не было видно, — сказал папа, внимательно глядя на гостя. — Нормально, — Берк отпил чай, поморщился — показался горьковатым, добавил сахар. — Работа, съёмки… узнал, что Синем замуж собирается, решил зайти. Поздравить вас. — Спасибо, — мама улыбнулась, но в глазах мелькнула тревога. — Ты только… не очень расстроен? Берк поставил чашку, вздохнул. — Я пришёл не расстраиваться. Я пришёл сказать правду. Вы должны знать, какую дочь выдаёте замуж. Папа нахмурился. Мама замерла. — Что ты имеешь в виду, Берк? — спросила она тихо. — Синем изменяла мне с Озаном. Пока мы ещё были вместе, — голос Берка стал твёрже, но не агрессивным, скорее горестным. — У них был роман на съёмках. Я видел их сообщения, знаю, как она лгала мне. А Озан развёлся с женой не потому, что у них не сложилось, а потому что Синем вмешалась в их семью. Она разрушила и мой брак (с ней), и его семью. Вы это знали? Мама побледнела, прижала пальцы к губам. Папа сжал кулаки, но сдержался. Он сделал глубокий вдох, собираясь ответить — никто не смеет так говорить о его дочери, даже если это бывший жених, даже если он обижен и зол. Рафет открыл рот, чтобы осадить Берка, но в этот момент в дверь позвонили. Мама вышла в коридор. На пороге стояли Синем и Озан. Синем сжимала в руках папку с образцами, Озан держал за спиной букет белых роз — для тёщи. — Здравствуйте, — улыбнулась Синем, но мама, бледная, с растерянным лицом, лишь молча отступила, пропуская их. — Мам, что случилось? — спросила Синем, замечая её состояние. Мама не ответила. Озан переступил порог, и в этот момент из гостиной донёсся глухой голос Берка: — …она с ним уже тогда была, а мне врала. Я не заслужил такого. Озан замер. Синем остановилась, её лицо побелело. — Берк? — тихо спросила она. Он появился в дверях гостиной. Увидел их — Синем и Озана, стоящих рядом, букет в руке Озана. Его глаза сузились. — А, явились, — сказал он с кривой усмешкой. — Поздравляю, значит. Озан шагнул вперёд, заслоняя собой Синем. Его взгляд потемнел, в нём не было ничего, кроме опасного спокойствия. Он положил букет на тумбу и, не глядя на маму, которая вжалась в стену, медленно двинулся к Берку. — Что ты здесь делаешь? — спросил Озан низким голосом. — Говорю правду, — Берк не отступил, хотя внутри, возможно, и дрожал. — Чтобы родители знали, какую дочь воспитали. — Вон, — сказал Озан, останавливаясь в шаге от него. — А ты мне не указ, — Берк попытался улыбнуться, но вышло жалко. — Я имею право. — Пошли, я покажу какое право ты имеешь. — Озан сжал кулаки. Берк усмехнулся, хотя в глазах его плескался страх. — Ну пошли, — сказал он, стараясь звучать дерзко. — Покажи мне, герой. Он развернулся и вышел в коридор, не глядя на родителей. — Озан, не надо! — крикнула Синем, хватая его за руку. — Не ходи, прошу тебя. Он этого хочет. Он провоцирует. Он остановился, посмотрел на неё. В его глазах горела злость, но когда он встретился с её испуганным взглядом, что-то внутри него дрогнуло. — Он оскорбил тебя. Твоих родителей. Я не могу это так оставить. — Пожалуйста, — прошептала она. — Не ради него. Ради меня. Ради нас. Мама стояла, прижавшись к стене, бледная, не смея дышать. Папа уже двинулся к двери, но Озан опередил его. Он наклонился, поцеловал Синем в лоб — коротко, но крепко. — Я быстро, — сказал он и, не дожидаясь ответа, вышел в подъезд. Синем осталась стоять, прижав ладони к губам. Мама подошла, обняла её. Рафет через мгновение тоже вышел, плотно закрыв за собой дверь. На лестничной клетке было тихо, только снизу доносились шаги — Берк уже спускался. Озан стоял на площадке, сжимая кулаки. — Вернись в квартиру, — сказал Рафет, подходя к нему. — Я сам с ним поговорю. — Рафет-бей, это нужно закончить, — отрезал Озан. — Это мой разговор. Он начал спускаться, и Рафет пошёл следом, понимая, что не остановит. На первом этаже, у выхода на улицу, Берк ждал, прислонившись к стене, с кривой улыбкой. Увидев Озана, он выпрямился. — Ну? Что ты мне сделаешь? Ударишь? Посадишь? У тебя же свадьба на носу, герой. Озан подошёл вплотную, и Берк невольно попятился, упёршись спиной в стену. Рафет встал между ними, положив руку на грудь Озану и мягко, но настойчиво отстранив его назад. — Хватит, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Никто никого бить не будет. Он повернулся к Берку, который всё ещё стоял, прижавшись к стене, с затравленным, но вызывающим взглядом. — Чего ты добиваешься, Берк? — спросил Рафет. — Пришёл в мой дом, наговорил гадостей про мою дочь, хочешь устроить драку? Зачем? Берк дёрнул плечом, пытаясь изобразить безразличие, но голос его дрогнул: — Я хочу, чтобы вы знали правду. — Какую правду? — Рафет покачал головой. — Что ты обижен и зол? Это мы и без тебя знаем. Что Синем ушла к другому? Это случилось. Что она счастлива? Да, счастлива. И если ты её действительно любил — ты бы не хотел ей зла. — Я не желаю ей зла! — выкрикнул Берк, но тут же осел, поняв, что прозвучало это не убедительно. — Тогда зачем ты здесь? — Рафет сделал шаг ближе, но не агрессивно, скорее устало. — Зачем ты пьёшь и ходишь к родителям бывшей невесты? Чтобы они пожалели тебя? Или чтобы почувствовать себя лучше за чужой счёт? Берк молчал, опустив глаза. — Ты хороший парень, Берк, — сказал Рафет уже мягче. — Я знаю тебя не первый год. Но сейчас ты ведёшь себя как… не знаю. Не как мужчина. Иди домой, проспись. А завтра подумай, хочешь ли ты быть тем, кто разрушает чужое счастье, или тем, кто строит своё. Берк поднял глаза, посмотрел на Рафета, потом на Озана, который молча стоял за спиной тестя. — Ты, — сказал Берк, криво усмехнувшись. — Весь из себя правильный. А знаешь, что я думаю о твоей… семье? Он выделил последнее слово с особой грязной интонацией. — О твоём сыне, который теперь без отца растёт? О твоей бывшей жене, которую ты бросил ради этой? — он кивнул в сторону лестницы, где уже никого не было. — Ты не мужчина. Ты — трус и разрушитель. Озан шагнул вперёд, но Рафет ещё успел поднять руку: — Остановись! Но Берк не остановился. — И ты, папаша, хорош! Зятя защищаешь, а ведь он разбил две семьи! Твоя дочь — шлюха, а ты её благословляешь! Этого Озан не выдержал. Он резко двинулся, обходя Рафета, и с силой ударил Берка в челюсть. Берк отшатнулся, ударился затылком о стену и сполз на пол, держась за лицо. — Это за мою семью, — тихо сказал Озан, тяжело дыша. — А это — за её честь, — он замахнулся снова, но Рафет перехватил его руку. — Хватит! — крикнул Рафет. — Хватит, Озан! Он не стоит того. Озан замер, опустил кулак. Берк сидел на полу, разбитая губа кровоточила, но он не пытался подняться. Только зло смотрел снизу вверх. — Ты… пожалеешь, — прошептал он. — Уходи, — сказал Рафет. — Пока я не вызвал полицию. Берк с трудом поднялся, опираясь о стену, и, пошатываясь, вышел на улицу. Останки его достоинства остались на асфальте. Озан повернулся к Рафету. — Извините, что при вас… — Ничего, — ответил Рафет, вытирая пот со лба. — Я сам чуть не ударил. Но не надо было. Озан вышел на лестничную клетку, достал сигареты. Руки ещё дрожали — от гнева, от адреналина, от того, что всё случилось так быстро. Он закурил, глубоко затянулся, прислонившись к стене. Рафет вышел следом, прислонился рядом, протянул руку: — Мне одну. Озан дал ему сигарету, прикурил зажигалкой. Они курили молча, глядя, как дым тает в тусклом свете подъезда. — Сынок, — начал Рафет, выпуская дым, — я понимаю твою злость. Но в следующий раз — не бей. — Простите, Рафет-бей, — ответил Озан, выдыхая дым. — Не должен был. — Должен, но не при свидетелях. — Рафет усмехнулся, но тут же стал серьёзным. — Он хотел, чтобы ты сорвался. Ты сорвался. Теперь у него есть повод для новой обиды. — Он всё равно бы не успокоился, — пожал плечами Озан. — Берк был хорошим парнем, но обида его сломала. Он злится не на тебя, он злится на себя. Но признать это не может. — Но я не позволю ему оскорблять Синем. — сказал Озан после паузы. — И правильно. — Рафет повернулся к нему, положил руку на плечо. — Теперь ты её мужчина. Защищай. Но без крови, ладно? Я не хочу, чтобы из-за этого идиота у моей дочери были проблемы. — Постараюсь, — кивнул Озан. — Вот и хорошо. — Рафет потрепал его по плечу. — Пойдём. А то там наши женщины скоро с ума сойдут. Озан потушил сигарету, и они поднялись в квартиру. Синем бросилась к нему, обняла. — Всё нормально? — спросила она. Озан улыбнулся, но не успел ответить. Рафет положил руку ему на плечо и, глядя на дочь, сказал: — Конечно, нормально. Идёмте чай выпьем, а то остыл уже. Они прошли на кухню. Мама суетилась у плиты, доставая свежие лепёшки и варенье. Синем села рядом с Озаном, всё ещё держа его за руку. — Ты не ударил его? — спросила она шёпотом. — Ударил, — честно ответил Озан. — Один раз. Озан открыл было рот, чтобы сказать что-то ещё, но в кармане зазвонил телефон. Он взглянул на экран — Букет. Синем заметила, как его лицо изменилось, и отпустила руку. — Алло? — ответил он, отходя к окну. — Что случилось? В трубке голос Букет был взволнованным, почти срывающимся: — Озан, у него температура. Тридцать девять и пять. Я дала жаропонижающее, но не помогает. Ты можешь купить лекарства? Я не могу оставить его одного. — Какие? — спросил он, уже снимая куртку с вешалки. — Те же, что в прошлый раз, когда он болел. Я скину название. Пожалуйста, быстрее. — Я сейчас. Жди. Он положил трубку, повернулся к Синем и её родителям. Лицо было напряжённым, глаза — встревоженными. — У Озан-Али температура, — сказал он. — Мне нужно срочно в аптеку, а потом к нему. — Поехали, — Синем встала. — Нет, оставайся, — он взял её за плечи. — Я сам. Ты у родителей, мы ещё не закончили. Я позвоню. — Озан… — Всё будет хорошо, — он поцеловал её в лоб, потом кивнул родителям. — Извините, я должен. — Конечно, конечно, — мама замахала руками. — Беги, не волнуйся. Озан схватил ключи и выбежал. Синем осталась стоять, провожая его взглядом. Мама обняла её. — Всё будет хорошо, дочка. Дети часто болеют. — Знаю, — ответила Синем, но в голосе её была тревога. Она достала телефон, написала Озану: «Держи меня в курсе». Он ответил через минуту: «Куплю лекарства и сразу к нему. Позвоню». Синем села за стол, но её мысли уже были там — в квартире Букет, с маленьким мальчиком, который болел и ждал отца. Она молилась, чтобы всё обошлось. А Озан гнал машину к круглосуточной аптеке, и в голове у него была только одна мысль: «Только бы успеть, только бы помочь».

***

Озан влетел в круглосуточную аптеку, едва не сбив с ног фармацевта. Название лекарства уже горело на экране телефона. Он продиктовал, не глядя, отсчитал деньги, не дожидаясь сдачи, и выбежал обратно под холодный ветер. Руки дрожали — не от холода, от страха. Он знал, что это всего лишь температура, но внутри него всё сжималось при мысли, что его сын — его маленький, светловолосый мальчик — сейчас лежит в кровати, горячий, беспомощный, и, может быть, зовёт папу. Машина рванула с места. Озан сжимал руль так, что костяшки побелели. В голове крутились картинки: Озан-Али улыбается, смеётся, бежит к нему в парке, обнимает за шею, говорит «папа, я скучал». И вдруг — этот же ребёнок с мокрыми от слёз глазами, с красными щеками, сбитым дыханием. Озан ударил ладонью по рулю. Выругался сквозь зубы. Он бы отдал всё, лишь бы сын никогда не болел, никогда не падал, никогда не плакал. Он вспомнил, как впервые увидел Озан-Али — крошечный свёрток в роддоме, он боялся взять его на руки, такие крошечные пальчики, такой невесомый. И с тех пор каждое падение с велосипеда, каждая ссадина, каждое «папа, у меня болит» — врезалось в его сердце, как нож. А сейчас — высокая температура, и он не рядом. Он подъехал к дому Букет, заглушил двигатель, выскочил. Набрал код домофона с трясущимися пальцами, взбежал по лестнице, не дожидаясь лифта. Букет открыла дверь — бледная, растрёпанная, с красными глазами. — Он в комнате, — сказала она, и он сразу прошёл мимо. Озан-Али лежал на кровати, укрытый одеялом, щёки пылали, глаза блестели от температуры. Увидев отца, он слабо улыбнулся. — Папа… — прошептал он. Озан опустился на колени рядом, поцеловал горячий лоб. — Я здесь, маленький. Сейчас мы тебя вылечим. Он отдал лекарства Букет, проверил дозировку, помог дать сироп. Потом сел на край кровати, взял сына за руку, вторую руку положил ему на голову, поглаживая мягкие волосы. — Всё будет хорошо, — повторял он. — Мы с тобой. Я не уйду. Озан-Али закрыл глаза, и через несколько минут дыхание стало ровнее — то ли подействовало лекарство, то ли просто от того, что отец рядом. Озан остался сидеть, не выпуская маленькой ладони из своей. Букет стояла в дверях, смотрела. — Спасибо, что приехал так быстро. — Он мой сын, — ответил Озан, не оборачиваясь. — Я всегда буду приезжать. Он просидел так час, другой. Телефон вибрировал — Синем писала, спрашивала. Он ответил коротко: «Всё хорошо. Остаюсь здесь». Она не стала спорить, только написала: «Целую вас обоих». К утру температура спала. Озан-Али открыл глаза, посмотрел на отца, который всё ещё сидел на краю кровати. — Ты не ушёл, папа? — Нет. Я обещал, что не уйду. Мальчик улыбнулся и снова закрыл глаза — уже спокойно, уже без страха. Озан выдохнул, откинулся на спинку стула, прикрыл глаза. Единственный сын. Его жизнь. Его сердце, которое бьётся отдельно от него. И он готов разбиться сам, лишь бы этому маленькому сердцу никогда не было больно.

***

Утром Озан-Али проснулся от того, что солнце светило прямо в глаза. Он поморщился, потянулся и почувствовал, что в горле уже не так больно, а голова не кружится. Рядом, в кресле, спал отец — голова откинута назад, рука всё ещё лежит на краю кровати, пальцы касаются одеяла. — Папа, — тихо позвал мальчик. Озан открыл глаза мгновенно, будто и не спал. — Что, маленький? Воды? — Пить хочу. Озан встал, налил воды из графина, подал, поддерживая голову сына. Озан-Али напился, откинулся на подушку. — Я лучше себя чувствую. — Слава Богу, — выдохнул Озан, проводя рукой по его лбу. Температуры нет. — Будешь завтракать? — А что? — Что скажешь. В этот момент в комнату тихо вошла Букет. На ней был тот же халат, волосы собраны в небрежный пучок, но в глазах — тепло и облегчение. Она держала в руках тарелку с горячими сырниками, посыпанными сахарной пудрой. — Я уже приготовила, — сказала она, ставя тарелку на тумбочку. — Твои любимые, с творогом и изюмом. Озан-Али слабо, но довольно улыбнулся. — Спасибо, мам. Букет наклонилась, поцеловала его в лоб, задержалась на секунду, проверяя температуру губами. — Спала, слава Богу, — прошептала она. — Теперь поешь и поправляйся. Она выпрямилась и посмотрела на Озана. В её взгляде не было претензий — только усталое понимание. — Иди умойся, — сказала она. — Сынок, папе тоже нужно позавтракать. Озан-Али кивнул и уже тянулся к сырникам. Озан хотел было сказать, что не голоден, но понял — это не обсуждается. Он вышел в ванную, умылся холодной водой, привёл себя в порядок. Когда вернулся, Букет уже налила ему чай и поставила тарелку с сырниками. — Садись, — сказала она. — Ты всю ночь не спал. Он сел, отломил кусочек сырника, прожевал. Букет села напротив, молча пила кофе. В комнате было тихо, только Озан-Али чавкал и изредка просил добавки. — Спасибо, — сказал Озан, не глядя на неё. Больше они не говорили. Доели, убрали посуду. Озан-Али уже снова клевал носом, сжимая в руке плюшевого льва, которого подарила ему Синем. — Я пойду, — сказал Озан. — Отдохну немного. Если что-то понадобится звони. — Хорошо, — кивнула Букет. — Приезжай, он будет рад. Озан наклонился над кроватью, поправил одеяло, которое сбилось у сына под боком. Озан-Али, уже почти засыпая, приоткрыл глаза и слабо улыбнулся. Он поцеловал его в лоб, задержав губы на горячей ещё, но уже не обжигающей коже. Потом в щёку, в макушку. Мальчик вздохнул и закрыл глаза, прижимая к себе игрушку. Озан выпрямился, кивнул Букет, которая стояла в дверях, и вышел в коридор. На лестнице он почувствовал, как дрожат ноги — от усталости, от выпитого кофе, от напряжения последних часов. Но на душе было спокойно. Сев в машину, он не завёл двигатель сразу. Взял телефон, нашёл контакт Синем. Нажал вызов. Она ответила после первого гудка. — Озан? Как он? — Температура спала. Спит. Сырники ел. — Слава Богу, — выдохнула она, и он услышал в её голосе то самое облегчение, которое чувствовал сам. — Я сейчас приеду. — Ты не спал всю ночь. — Я высплюсь с тобой, — сказал он и сам удивился, как естественно это прозвучало. Она помолчала секунду, потом тихо рассмеялась. — Тогда приезжай. Я заварю тебе кофе. И обниму. — Обещаешь? — Обещаю. Он улыбнулся, завёл машину и выехал со двора. Город уже проснулся, солнце светило в лобовое стекло, и он щурился, но не отворачивался. Хотелось тепла. Хотелось к ней.

***

Через полчаса он уже поднимался в лифте. Синем открыла дверь сразу — ждала. В старой его футболке, босиком, с рассыпавшимися после душа волосами. — Иди сюда, — сказала она, раскрывая объятия. Он шагнул, прижался, уткнулся носом в её макушку. Она пахла яблочным шампунем и домом. Он взял её за руку и повёл на кухню. Синем заварила свежий кофе, достала печенье. Они сели за стол, и он вдруг рассказал ей про сырники, про Букет, про то, как мальчик спросил «папа, ты придёшь?». Синем слушала, иногда гладила его по руке, и не перебивала. — Я люблю тебя, — сказал он. Они допили кофе, и Озан, наконец, откинулся на спинку стула, позволив себе выдохнуть. — Пойдём, — сказала Синем, вставая. — Я уложу тебя спать. Всего на час. — На полтора. — Договорились. Она повела его в спальню, уложила, укрыла одеялом, сама легла рядом, прижалась спиной к его груди. Он обнял, уткнулся носом в её волосы и провалился в сон — глубокий, без сновидений, с чувством, что всё правильно. А она не спала. Смотрела на его руку, обнимавшую её, и думала о том, как сильно он любит своего сына. И как сильно она любит его. И как странно и чудесно устроена жизнь — соединять тех, кто когда-то был чужими, в одну семью. Её семью. Их семью.

***

Через две недели после того памятного вечера у родителей Синем, когда Берк навсегда исчез из их жизни, город готовился к главному событию года. Свадьба Озана Акбабы и Синем Унсал должна была состояться на берегу Босфора, которую выбрала сама Синем .Вся Турция замерла в ожидании. Заголовки пестрели: «Звездная свадьба года», «Акбаба и Унсал: любовь, победившая скандалы», «Тайная свадьба на берегу Босфора». Журналисты дежурили у дома пары, у отеля, где должна была состояться церемония, у магазинов, где Синем покупала платье. В соцсетях хэштеги #OzSin и #AkbabaUnsal сжигали ленты, а количество подписчиков у обоих актёров выросло на миллионы. Их называли «главной парой Турции», сравнивали с легендарными киногероями и пророчили долгую и счастливую жизнь. Синем, привыкшая к вниманию, всё равно нервничала. Каждый день она просыпалась с мыслью: «А вдруг что-то пойдёт не так?» Но Озан был рядом, тихий, уверенный, он гладил её по голове и говорил: «Всё будет идеально. Потому что ты — моя невеста». За неделю до свадьбы они все чаще приезжали к родителям Синем — было тесно, но весело. Мама пекла пироги, папа перебирал список гостей, Гизем помогала с выбором музыки. Озан иногда отлучался к сыну — Озан-Али уже почти выздоровел и с нетерпением ждал, когда наденет маленький смокинг и будет «самым важным гостем». Букет, к удивлению всех, сама предложила прийти на свадьбу и даже помочь с организацией. — Не хочу, чтобы он думал, что мы враги, — сказала она Озану. — Ты хороший отец. И я рада, что ты счастлив. Озан обнял её — в первый раз после развода. Коротко, но тепло. Синем видела это из окна и почувствовала, как внутри отпускает последняя заноза. — Кажется, мы все становимся одной большой семьёй, — сказала она Гизем. — Только чокнутой, — усмехнулась сестра. — Но это наша семья. За три дня до свадьбы Синем перемерила двадцать платьев, но выбрала то самое — первое, которое примерила в Париже, белое, кружевное, с длинным шлейфом. Озан надел классический чёрный смокинг, но в последний момент добавил в петлицу маленькую розу — как у неё в букете. — Ты будешь плакать? — спросил он её накануне. — Возможно, — ответила она. — Но только от счастья. А вечером, когда они лежали в кровати, держась за руки, он прошептал: — Завтра ты станешь моей женой. — Уже давно, — ответила она. — Просто теперь об этом узнают все. И они заснули, обнявшись, а за окном шумел Стамбул — город, который стал их домом. Город, который любил их так же сильно, как они любили друг друга.

***

Свадебное утро началось задолго до рассвета. Синем проснулась от того, что в комнату просочился запах кофе и свежих лепёшек — мама уже хлопотала на кухне, хотя на часах было только пять утра. Синем потянулась, но не встала — лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Сегодня. Самый главный день в её жизни. Она повернула голову — на подушке, где обычно спал Озан, было пусто. Он уехал в свою квартиру ещё вечером, чтобы, по традиции, не видеть невесту до церемонии. Синем взяла телефон — от него было сообщение: «Я не сплю. Думаю о тебе. Скоро увидимся». Она улыбнулась, написала в ответ: «Не скучай. Через несколько часов я стану твоей женой». Гизем и Сахра приехали в шесть утра, с огромными сумками, коробками и тремя фенами. Они с порога закричали: «С днём свадьбы, невеста!» и тут же принялись разбирать косметику. Синем сидела в кресле, закутавшись в халат, и пила зелёный чай, пока её лицо превращалось в произведение искусства. Отец заглянул в комнату в восемь, надев свой лучший костюм, и, увидев дочь в кресле с ватными дисками на лице, растерянно спросил: — Ты где? — Здесь, папа, — ответила Синем сквозь ткань. — Только не пугайся, я сейчас буду красивой. — Ты всегда красивая, — сказал он и быстро вышел, чтобы не заплакать. Платье висело в шкафу, накрытое белой тканью — никто не смел его трогать, кроме Синем и стилистов. Оно было идеальным — кружевное, с длинным шлейфом и вырезом на спине, то самое, из Парижа. Туфли — белые, с открытым носом, стояли в коробке на полу. Фату Синем выбрала длинную, воздушную, почти невесомую. Гизем, которая была свидетельницей, уже оделась в нежно-розовое платье и теперь поправляла причёску. — Ты волнуешься? — спросила она. — Нет, — ответила Синем. — Вру. Да. Ужасно. — Это нормально. Я бы на твоём месте уже упала в обморок. — Не дай мне упасть. — Не дам. Где-то за городом, в их квартире, Озан тоже готовился. Альпер приехал помочь со смокингом, а Атакан — просто чтобы поддержать и не дать ему сбежать. Озан стоял перед зеркалом, поправляя бабочку, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. — Ты как? — спросил Атакан. — Лучше, чем когда мы снимали "шикарный" финал Далёкого города. — Там было проще. Там не было Синем в белом платье. Озан усмехнулся, но внутри всё дрожало. Рядом, на кровати, сидел Озан-Али в маленьком смокинге, с бабочкой, которая всё время съезжала. Он гордо поправлял её и смотрел на отца. — Папа, ты красивый, — сказал он. — Спасибо, маленький. А ты — самый красивый гость на свете. — А Синем тоже красивая? — Самая красивая.

***

К десяти утра свадебный кортеж уже ждал у входа. Озан-Али бежал впереди, держа маленькую корзинку с лепестками роз. Озан шёл следом, поправляя запонки, и думал: «Ну вот, через час она станет моей женой». Они сели в машины и поехали забирать невесту. Кортеж медленно двинулся по утреннему Стамбулу, и город, казалось, замер в ожидании. Люди на улицах оборачивались, кто-то махал, кто-то снимал на телефоны. Озан-Али сидел рядом с отцом на заднем сиденье, прижимая к себе корзинку с лепестками, и смотрел в окно широко раскрытыми глазами. — Папа, а Синем уже готова? — Наверное, да. Ждёт нас. — А я брошу лепестки, когда она выйдет? — Обязательно. Ты будешь самым важным человеком в церемонии. Мальчик гордо выпрямился и поправил съехавшую бабочку.

***

Машина остановилась у дома родителей Синем. Озан вышел, поправил пиджак, глубоко вдохнул. Озан-Али выскочил следом, держась за его руку. Навстречу вышла мама Синем — в красивом вечернем платье, с заплаканными глазами. — Она готова, — сказала она. — Но ты должен её забрать. Как полагается. — Я пришёл, — улыбнулся Озан. — И не уйду без неё. Он поднялся наверх, в комнату Синем. Сердце колотилось где-то в горле, ладони вспотели, и он вытер их о брюки, прежде чем толкнуть дверь. Гизем и Сахра уже вышли, оставив их вдвоём, и в комнате было тихо — только лёгкий шум моря из открытого окна и её дыхание. Она стояла у зеркала, повернувшись к нему спиной, поправляла фату. Белое кружево струилось по её фигуре, открывая плечи, спускаясь к тонкой талии и длинным шлейфом касаясь пола. Волосы были распущены, с нежными локонами, и в них мерцали мелкие жемчужины. Она была прекрасна — так, что у Озана перехватило дыхание. — Синем, — позвал он, и голос его сел. Она медленно повернулась. И он увидел её лицо — нежное, с лёгким румянцем, с глазами, в которых блестели слёзы, и улыбкой, от которой у него замерло сердце. Белое платье, кружево, фата, жемчуг — всё это было прекрасно, но главной была она. Его невеста. Его будущая жена. — Ты… — начал он и замолчал, не в силах подобрать слова. — Что? — прошептала она. — Ты самая красивая женщина, которую я когда-либо видел, — выдохнул он, и в его глазах блеснули слёзы. — Я не заслуживаю такого счастья. — Заслуживаешь, — ответила она, делая шаг к нему. — Мы оба заслужили. Он подошёл, взял её за руки. Они были тёплыми, чуть дрожали. Он поднёс их к губам, поцеловал, потом посмотрел на неё — долгим взглядом, в котором было всё: и благодарность, и восторг, и обещание. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я тебя люблю, — ответила она. — Пойдём? Нас ждут. — Пойдём. Он помог ей сесть в машину — белую, украшенную белыми лентами и живыми розами. Синем аккуратно поправила фату, устроилась на сиденье, и Озан, обойдя капот, сел рядом с ней, взяв за руку. Водитель тронулся, и следом, с гудками и хлопками, двинулся весь кортеж — десятки машин, украшенных шарами и лентами, с включёнными аварийками, сигналящими на всю улицу. Стамбул приветствовал их. Люди на тротуарах оборачивались, махали, кричали «Машаллах!», «Будьте счастливы!». Дети бежали рядом, бросая лепестки цветов. Кто-то из прохожих снимал на телефоны, кто-то плакал, кто-то улыбался. Старушки в платках выходили на балконы, крестили их вслед и кидали горстями рис — на удачу, на богатство, на долгую жизнь. Машины сигналили в унисон, и весь город, казалось, знал: сегодня главная пара Турции соединяет свои судьбы. По радио передавали новости об их свадьбе, в соцсетях хэштеги взлетели на первые строчки, а на улицах, даже в самых дальних кварталах, люди выходили из домов, чтобы увидеть кортеж, бросать лепестки и желать счастья. Кортеж выехал на набережную Босфора. Ветер с воды трепал ленты на машинах, и солнце отражалось в волнах тысячью бликов. Впереди, у старого особняка с колоннами, их уже ждали. Гости, родные, друзья — и алтарь, увитый белыми розами, с видом на пролив. Машина остановилась. Озан вышел первым, протянул руку Синем. Она вышла — и тут же ветер подхватил фату, подняв её высоко в небо, словно парус. Гости ахнули. Озан-Али побежал вперёд, рассыпая лепестки под её ноги. Синем улыбнулась, сделала шаг, и Озан взял её под руку. — Готова? — спросил он. — Готова, — ответила она. И они пошли по белой дорожке, усыпанной розами, под крики «Горько!», «Счастливой жизни!», под звуки музыки и шум Босфора. Вся Турция смотрела на них — по телевизору, в интернете, с балконов и из машин. Но для них сейчас существовал только этот момент. Он и она. Их любовь. Их свадьба. Они подошли к алтарю. Регистратор начал читать слова, но они слышали только друг друга. Озан сжимал её руки, она — его. Глаза блестели, улыбки не сходили с лиц. — Согласны ли вы, Озан Акбаба, взять в жёны Синем Унсал? — спросил регистратор. — Да, — ответил он громко, на весь берег. — А вы, Синем Унсал, согласны ли взять в мужья Озана Акбабу? — Да, — сказала она, и голос её дрогнул от счастья. Гости взорвались аплодисментами, свистом, криками «Горько!», «Да здравствуют молодожёны!». Кто-то бросал в воздух лепестки роз, кто-то просто плакал от счастья. Атакан обнимал Альпера, Сахра утирала слёзы, Керем поднял бокал и крикнул: — За любовь! Настоящую, которая всё победила! Музыка заиграла — медленная, тягучая, с переливами скрипки и нежным голосом певицы. Это была их песня, та самая, которая звучала в первый вечер в Мардине, когда они танцевали на крыше отеля, ещё не зная, что будут здесь, на берегу Босфора, мужем и женой. Озан протянул руку, Синем вложила свою, и они вышли в центр танцевальной площадки. Все затихли — даже чайки, казалось, перестали кричать. Только ветер играл с фатой, да волны тихо набегали на берег. Он обнял её за талию, она положила руку ему на плечо, и они начали двигаться — плавно, почти невесомо, словно парили над землёй. Синем смотрела ему в глаза, и в её взгляде было столько любви, что у гостей перехватывало дыхание. Озан не улыбался — он был серьёзен, сосредоточен, будто боялся, что если отвлечётся, то это счастье исчезнет. — Ты счастлива? — прошептал он. — Бесконечно, — ответила она. — Я тоже. Он прижал её ближе, и она уткнулась носом в его плечо. Платье струилось по ветру, фата развевалась, и казалось, что они — не просто пара, а единое целое, две половинки, наконец-то соединившиеся. Гости замерли. Атакан вытирал глаза, Альпер сжимал руку Сахры, которая уже не плакала, а просто улыбалась. Мама Синем сидела, прижав платок к губам, папа Рафет смотрел строго, но в глазах его блестели слёзы. Гизем фотографировала, но руки дрожали. Керем просто стоял с бокалом и улыбался, как гордый отец. Озан-Али, сидевший на стуле смотрел на них и тоже улыбался, хотя не до конца понимал, почему у всех мокрые глаза. Музыка стихла, но они продолжали танцевать — уже без музыки, просто под шум волн и биение своих сердец. Потом Озан остановился, взял лицо Синем в ладони и поцеловал — нежно, долго, под одобрительные крики и аплодисменты. — А теперь, — сказал он, — я хочу сказать всем вам... — Не надо речей, — перебила его Синем. — Просто танцуй со мной. Он улыбнулся, и они снова закружились — теперь уже под новую, весёлую мелодию, которую заиграл оркестр. К ним присоединились гости. Атакан схватил Сахру, Альпер пригласил Гизем, Рафет закружил Озан-Али, а Керем танцевал с мамой Синем. Все смеялись, плакали, обнимались. И в этом танце, в этом шуме, в этом счастье было что-то такое, от чего хотелось жить и верить, что любовь действительно правит миром. Озан и Синем танцевали, не размыкая рук. И когда зазвучала последняя нота, Озан прошептал: — Теперь ты моя навсегда. — Всегда, — ответила она. Салют взорвался в небе, и весь Стамбул, казалось, замер, глядя на эту пару, на эту любовь, которая стала главной сказкой Турции. И эта сказка только начиналась. Они отплясывали так, что земля дрожала. Лезгинка захватила всех — от мала до велика. Атакан и Альпер устроили соревнование, кто выше прыгнет, Сахра кружилась в вихре танца, раскинув руки, а Гизем отбивала ритм каблуками. Даже Керем, важный и солидный, пустился в пляс, раз за разом поднимая руки и крича: «Асса!» Мама Синем, вытирая слёзы смеха и умиления, подхватила подругу невесты, и они пошли в круг. Папа Рафет, сняв пиджак, лихо отбивал чечётку, вызывая восторг у молодых. Озан и Синем, забыв о белом кружевном платье и строгом смокинге, плясали так, будто всю жизнь только этим и занимались. Озан подхватил Синем за талию и закружил, она рассмеялась, запрокинув голову, и фата взметнулась белым облаком. Когда лезгинка стихла, заиграла турецкая народная — хороводы, «хора», и все взявшись за руки, двинулись по кругу. Озан и Синем оказались в центре, их подбрасывали, качали, кружили. Кто-то из гостей пустил салют из шампанского, и брызги сверкали в лучах заходящего солнца, падая на траву, на платья, на улыбающиеся лица. А потом началось традиционное «золотое» — гости дарили монеты и драгоценности, прикалывая к одежде молодых. Синем стояла, увешанная золотом, как новогодняя ёлка, и смущённо улыбалась. Озан рядом, с монетами на пиджаке, гордый, счастливый, ни на секунду не выпускал её руку. — Ты похожа на султаншу, — шепнул он. — А ты на падишаха, — ответила она. К полуночи все были пьяны от радости, а не от вина. Озан-Али уснул на руках у Сахры, но даже во сне улыбался. Синем потеряла туфли, танцуя босиком на траве, и Озан нёс её на руках к машине, целуя в висок. — Это была лучшая свадьба в моей жизни, — сказала она, прижимаясь к нему. В ту ночь, когда последний гость покинул берег Босфора, а огни салюта растворились в звёздном небе, Синем поставила подпись в свидетельстве о браке. Её рука не дрожала — она была уверена. И когда она написала новую фамилию — Акбаба, — на её глазах снова выступили слёзы. Слёзы облегчения, счастья и надежды. — Теперь я Синем Акбаба, — прошептала она, поворачиваясь к Озану. — А я — самый счастливый мужчина на земле, — ответил он, обнимая её.

***

Утро следующего дня встретило их заголовками. «Синем Унсал стала Синем Акбаба», «Большая любовь Озана Акбаба и Синем Унсал-Акбаба: история, победившая всё», «Нет ничего невозможного, если есть любовь». Журналисты публиковали фото с их свадьбы, видео первого танца, кадры, где Озан-Али бросает лепестки роз. Вся Турция, весь мир говорили о них. Телеканалы повторяли репортажи, в соцсетях хэштег #SinemAkbaba стал трендом, а их совместные фото из Мардина, Канн и Стамбула облетели планету. Кто-то вспоминал скандалы и драки, кто-то — их красную дорожку, кто-то — как они смотрели друг на друга, ещё не смея признаться. Но теперь все видели одно: они прошли через огонь, воду и медные трубы. Они выдержали нападки прессы, злобу бывших, сомнения близких. И они победили — потому что верили друг в друга. Озан сидел в гостиной, листал телефон и читал комментарии. Синем подошла, села рядом, положила голову ему на плечо. — Знаешь, о чём они пишут? — спросил он. — О нас? — Что нет ничего невозможного. Она улыбнулась. — Они правы. Он поцеловал её в висок. — Это только начало. — Конечно, — ответила она. — Впереди целая жизнь. За окном шумел Стамбул — город, который стал свидетелем их любви. Их дом теперь был там, где они вместе. И никакие заголовки, никакие сплетни, никакие тени прошлого не могли этому помешать.

***

Время шло. Свадебные хлопоты остались позади, но каждый день был наполнен маленькими радостями — утренним кофе на двоих, прогулками по набережной, смехом Озан-Али, который уже привык называть Синем «мамой». Она всё чаще делилась в соцсетях их совместными фотографиями: вот они в парке, вот на Босфоре, вот дома в одинаковых футболках. Под каждым снимком — тысячи сердечек и комментарии: «Самая красивая пара», «Счастье вам навек», «Главное — что вы вместе». Они были счастливы. То счастье не было громким — оно было тихим, надёжным, как их общий дом. Озан теперь реже хмурился, чаще улыбался. Синем перестала оглядываться на прошлое. Жизнь текла спокойно и радостно, и, казалось, ничего не могло нарушить эту идиллию. В один из вечеров Озан вернулся домой позже обычного — были переговоры с продюсерами, новые контракты. Он устало зашёл в прихожую, снял ботинки и уже хотел крикнуть: «Синем, я пришёл!», но не успел. Она стояла прямо перед ним — в мягком домашнем платье, босиком, с загадочной улыбкой. — Что случилось? — спросил он, заметив, что её глаза блестят как-то особенно. — Закрой глаза, — сказала она. Он усмехнулся, но послушался. Почувствовал, как она приблизилась, обняла, поцеловала в губы — нежно, долго, с каким-то новым, незнакомым чувством. Потом взяла его за руку и вложила в ладонь маленькую, аккуратно завёрнутую коробочку. — Открывай, — прошептала она. Он открыл глаза, посмотрел на неё — она кусала губу, чтобы не расплакаться. Развернул обёртку, поднял крышку. Внутри на белой вате лежали две вещи: крошечные розовые носочки — такие маленькие, что у него перехватило дыхание, и тест на беременность. С двумя полосками. Положительный. Озан замер. Смотрел на носочки, на тест, потом на Синем. Его лицо было растерянным, почти испуганным, а потом оно начало меняться — медленно, как будто он не верил, перечитывал, перепроверял. — Это… — голос его сел, — ты… мы… — Да, — выдохнула она. — Ты будешь папой. Снова. Он выронил коробочку, но подхватил её на лету, чтобы носочки не упали. Потом обнял Синем так крепко, что она пискнула, и поднял её на руки, закружил по прихожей. — Не урони! — смеялась она, прижимаясь к нему. — Ни за что! — крикнул он. — Никогда! Я теперь боюсь дышать. Он опустил её на пол, опустился перед ней на колени, прижался лицом к её животу. Ещё плоского, ещё незаметного, но уже такого родного. — Здравствуй, маленькая, — прошептал он. — Или маленький. Я тебя уже люблю. Синем гладила его по волосам, и слёзы текли по её щекам — от счастья, от облегчения, от того, что этот момент наконец настал. Он поднялся, взял её лицо в ладони. — Ты когда узнала? — Сегодня утром. Хотела тебе сразу сказать, но решила сделать сюрприз. Думала, куплю что-то… а потом увидела эти носочки в магазине и поняла — вот оно. — Розовые, — заметил он, улыбаясь. — Ты думаешь, это девочка? — Я чувствую, — ответила она. — Но даже если мальчик — ничего страшного. Купим голубые. Он поцеловал её, потом опустил руку на её живот, обхватил ладонью. — Ты знаешь, что теперь я буду ходить за тобой следом? Не дай Бог споткнуться, не дай Бог… — Озан, я не хрустальная. — Для меня ты — хрустальная. И маленькая внутри — тоже. Они стояли в прихожей, обнявшись, и не могли надышаться друг другом. А крошечные розовые носочки лежали на полу, и этот вечер стал таким же важным, как день их свадьбы. Потому что начиналась новая глава — самая счастливая. Глава, в которой они станут родителями. Вместе. Навсегда.

Эпилог

Беременность проходила спокойно, но Озан был напряжён как струна. Он не пропускал ни одного обследования, сидел в коридоре, пока Синем сдавала анализы, и каждый раз выдыхал, когда врач говорил: «Всё в порядке». Он сам готовил ей ужины,читал книги о беременности,разговаривал с её животом по ночам, прижавшись щекой к мягкой округлости, и шептал: «Здравствуй, маленькая. Я тебя уже люблю». Синем смотрела на него и чувствовала, что это — самая правильная любовь. Не та, что в кино, а та, что в жизни. Когда он моет полы, потому что ей нельзя наклоняться. Когда он в три ночи бежит в аптеку за клубникой, которую она вдруг захотела. Когда он держит её за руку на УЗИ и молчит, потому что боится расплакаться. Озан-Али приезжал каждые выходные. Он осторожно гладил живот и спрашивал: «А когда она родится?» Синем отвечала: «Скоро». Он придумал имя — Нефес. Синем удивилась: «Почему?» Мальчик пожал плечами: «Потому что она будет нашим дыханием». Озан смотрел на сына и чувствовал, как сердце переполняется.

───

Роды начались рано утром. Синем проснулась от того, что живот словно сжали тисками. Она не стала будить Озана сразу — дала ему ещё пять минут сна. Потом тихо сказала: «Озан, кажется, пора». Он вскочил мгновенно, будто и не спал. — Что? Уже? — Кажется, да. Он заметался по комнате, собирая сумку, которую сам же и приготовил неделю назад. Синем смотрела на него и улыбалась — сквозь боль, сквозь страх, сквозь счастье. В машине он не превышал скорость, но и не ехал медленно. Он держал её за руку, и она сжимала его пальцы так сильно, что они белели. — Ты дыши, — говорил он. — Как учили. — Я дышу. — Нет, ты не дышишь, ты кричишь. — Я не кричу, я стону. — Это одно и то же. Она рассмеялась, и схватка отпустила. В родзал его пустили без вопросов — врач знал, кто они. Синем лежала на кровати, бледная, с мокрыми волосами, и Озан стоял рядом, держал её за руку и боялся, что сейчас упадёт в обморок. — Ты как? — спросила она, глядя на его побелевшее лицо. — Я? Я нормально. Ты как? — У меня ребёнок из меня лезет. — Я вижу. — Тогда не задавай глупых вопросов. Он улыбнулся, и она сжала его руку — на этот раз не от боли, а от любви. Когда акушерка сказала: «Ещё одно усилие», Синем закричала, а Озан заплакал. Он не стеснялся — слёзы текли по его щекам, смешиваясь с потом. Он смотрел, как появляется маленькая головка, как акушерка принимает крошечное тельце, как раздаётся первый крик. — Девочка, — сказала врач. — Здоровая. Поздравляю. Её положили на грудь Синем — тёплую, мокрую, сморщенную, с закрытыми глазами и крошечными кулачками. Озан наклонился, поцеловал жену в лоб, потом дочку в макушку. — Здравствуй, Нефес, — прошептал он. — Мы тебя ждали. Ребёнок открыл глаза — тёмные, как угольки, посмотрел на него и вдруг перестал плакать. Озан выдохнул, чувствуя, как внутри разливается что-то такое огромное, что не помещается в груди. Он резал пуповину дрожащими руками, и когда ножницы сомкнулись, понял — теперь он связан с этим существом навсегда. Не узами крови, а чем-то большим. — Ты молодец, — прошептал он Синем, целуя её мокрое лицо. — Ты мой Феникс. — Феникс...— ответила она, улыбаясь.

───

Он не спал первые две недели. Каждые полчаса подходил к кроватке, проверял, дышит ли она. Прислушивался к её сопению, к всхлипам, к тихому «агу». Он научился пеленать, кипятить бутылочки и различать, когда она плачет от голода, а когда — просто требует внимания. Он носил её на руках часами, укачивал, напевая песни, которых не знал. Синем смотрела на них и чувствовала, что её сердце разрывается от нежности. Нефес росла быстро. В три месяца она впервые улыбнулась ему — беззубым ртом, зажмурившись. Озан чуть не упал со стула. В семь месяцев она села. В год пошла. И как только научилась говорить, сказала «папа». Синем сделала вид, что обиделась, но внутри ликовала. В два года Нефес уже твёрдо знала: папа — самый сильный, мама — самая красивая, а брат — самый лучший защитник. Озан-Али, которому тогда было одиннадцать, носил её на плечах, учил кататься на самокате и терпеливо отвечал на бесконечные «почему». — Папа, а почему море солёное? — Потому что в нём плавают слёзы счастливых людей. — А ты плакал, когда я родилась? — Да, — он не стеснялся признаваться. — Я плакал от счастья. — А сейчас плачешь? — Иногда. Когда смотрю на тебя. Она смеялась и бежала обнимать его.

───

Босфор в этот час был особенно красив — вода переливалась на закате золотом и медью, чайки кружили над набережной, а старый город подсвечивался тёплым светом фонарей. На скамейке, той самой, где они когда-то сидели втроём, теперь места хватало с трудом. Озан-Али, которому шёл тринадцатый год, сидел с краю, прижимая к себе младшую сестру. Он был уже высоким, с серьёзными глазами, в которых светилась взрослая ответственность. Нефес, которой исполнилось четыре, вертелась на его коленях и показывала пальцем на паром. — Папа, смотри! Большой корабль! — Корабль, маленькая, — поправил Озан. — А я хочу на нём покататься! — Покатаемся в воскресенье. Всей семьёй. Синем взяла его за руку, и он сжал её пальцы. Их кольца блеснули в лучах заката. Она смотрела на мужа — на лёгкую седину на висках, на морщинки у глаз, на его улыбку — и думала, что не променяла бы эту жизнь ни на какую другую. — Ты счастлив? — спросила она. — Бесконечно, — ответил он. — И что нам теперь делать? — Жить, — сказал он. — Любить. Растить детей. Стареть вместе. — Договорились, — прошептала она. Они встали и пошли домой. Озан нёс Нефес на плечах, Озан-Али шагал рядом, Синем держала его за руку, а другой рукой обнимала мужа. И им казалось, что эта дорога никогда не закончится. И это было прекрасно. А вечером, когда дети уснули, Озан и Синем сидели на балконе. Она прижималась к его плечу, он целовал её в макушку. — Знаешь, — сказала она, — я благодарна каждому дню. Даже тем, когда мы ссорились. Даже тем, когда было больно. Потому что это привело нас сюда. — И никуда больше не приведёт, — добавил он. — Потому что мы уже дома. Они целовались, и Босфор шумел внизу, и огни города переливались, и казалось, что время остановилось. Не для того, чтобы застыть, а для того, чтобы они запомнили этот миг. Самый счастливый. Которых у них впереди было ещё бесконечно много. Нефес. Дыхание. Имя, которое они выбрали вместе. И оно оправдало себя — потому что она стала их воздухом, их светом, их любовью. И это продолжалось. День за днём, год за годом. Навсегда. Конец.