Глава 2. Дыши глубже… Нет, не так, ты сейчас умрёшь

Шахта в долине Касуга начиналась не с красивой чёрной дыры в скале, а с провала, который выглядел так, будто землю когда-то грубо вскрыли, выжрали изнутри, а потом бросили гнить без крышки. Над входом висели перекошенные балки, почерневшие от сырости. На одной ещё держался кусок сгнившей таблички, но краска облезла так давно, что остались только тёмные полосы древесины. Воздух внутри стоял тяжёлый, влажный, с горечью угля на языке уже на первом вдохе. Наруто остановился у самого проёма, не заходя сразу. Поднял руку, подержал ладонь в темноте, будто проверял не тепло и не холод, а плотность. Пальцы в этом воздухе чувствовались чужими, словно сперва входила кожа, а уже потом всё остальное.  Он шагнул внутрь осторожно, не по-геройски и не по-глупому. Сначала носок коснулся утоптанной кромки. Потом подошва продавила влажную грязь. Потом вес пошёл вниз — в колено, в бедро, в поясницу. Только после этого он перенёс вторую ногу и вошёл полностью. Снаружи ещё оставался бледный прямоугольник дня, но уже через несколько шагов свет сжался за спиной, будто его кто-то стянул руками и прикрыл. Стены по бокам были сырые, неровные. В них торчали следы старых инструментов — рваные, косые, — а под ногами хрустело не камнем, а чем-то мелким, крошащимся. Угольная пыль ложилась на обувь тонким слоем и не скрипела, а шуршала, как сухая мука.  Он прошёл ещё немного, пока наружный свет не перестал помогать глазам и всё вокруг не стало различаться только по плотности тьмы. Тогда он остановился, медленно опустился на корточки и коснулся пола двумя пальцами. Грунт был холодный: сырая грязь вперемешку с угольной крошкой. На коже сразу осталась липкая чёрная полоска. Он выпрямился, вытер руку о ткань штанов и поднял голову. В глубине выработки где-то капала вода. Медленно. Отдельно. Между каплями помещалось слишком много тишины, и в этой тишине особенно громко билось собственное сердце.  — Идеальное место, — сказал он в темноту. — Сырость, пыль, воздуха как на дне кастрюли. Если не получится тренировка, получится очень убедительная смерть.  Эхо вернуло только последние слова.  Смерть. Смерть. Смерть.  — Спасибо. Поддержка коллектива ощущается, — ответил он уже тише и сдвинулся к боковой стене, чтобы спина не висела в пустоте.  Он пришёл сюда не прятаться. Не отдыхать. И не потому, что угольная яма внезапно показалась хорошим местом для размышлений о жизни. Здесь было темно, тесно, глухо и мерзко. Здесь не за что было цепляться глазами. Ни небо, ни деревья, ни чужие лица не лезли в поле зрения и не мешали. Оставались только тело, воздух и то, что в этом воздухе с телом делалось.  Наруто поставил ноги на ширину плеч, расправил грудную клетку и замер, не начиная сразу. Память не давала ему цельной картины. Она выталкивала куски, обрывки, слишком короткие для уверенности. Скользящий шаг. Почти незаметный подъём рёбер. Плечи, которые не дёргались вверх на вдохе. Линия шеи. Тот ровный переход между вдохом и выдохом, который со стороны выглядел не техникой и не фокусом, а чем-то до оскорбительного простым. Он видел это раньше. Видел в бою. Не клинок сначала. Не воду, не след движения. Сначала он увидел грудную клетку Столпа Воды, которая работала так спокойно, словно вокруг не было крови, грязи и риска получить лезвием под рёбра.  Наруто поднял правую руку, будто в ладони лежала рукоять меча. Пальцы сомкнулись в пустоте. Большой палец лёг чуть криво, и ему пришлось поправить хват.  — Ладно, — сказал он. — Не нужен мне твой красивый взгляд, нужны твои лёгкие. В смысле не буквально. Хватит уже с меня чужих укусов и всего остального.  Он потянул воздух через нос глубже, чем обычно. Грудь расширилась. Рёбра разошлись. Он задержал вдох на короткое мгновение, перенёс вес вперёд и на выдохе плавно сделал выпад, будто разрез шёл по диагонали сверху вниз. Движение получилось медленнее, чем он хотел. Не плавнее. Медленнее. Это были разные вещи, и разница почувствовалась сразу — в пояснице, где напряжение появилось раньше, чем нужно.  Он вернулся в исходное положение.  Снова вдох.  Снова короткая задержка.  Снова выдох в движении.  На третьем повторе эхо уже мешало. Его собственное дыхание, ударяясь о мокрые стены, возвращалось тяжелее и громче, чем было на самом деле. Казалось, будто он дышит слишком медленно. Он добавил глубины. На пятом цикле показалось, что выдох короткий. Он растянул его сильнее. На седьмом шаге лёгкие уже не слушались так охотно. Воздух входил щедро, почти жадно, но облегчения не давал.  Из бокового штрека справа донёсся шорох. Не быстрый. Не боевой. Кто-то переступил по рыхлому полу, задел камешек, потом замер, как человек, который сначала полез посмотреть, а потом пожалел, но было уже поздно.  Наруто не обернулся резко. Только перевёл глаза в сторону темноты и оставил корпус там, где стоял.  — Если это очередной любитель чужих рук, предупреждаю сразу: у меня сегодня настроение экспериментальное.  Из прохода ответили после короткой паузы. Голос был молодой, неприятный и слишком довольный собой для того, кто прятался в угольной дыре.  — А я уж думал, ты молишься.  Наруто скосил глаза сильнее, но в темноте видел только кусок более плотной черноты между опорами.  — Нет. Молятся обычно те, у кого план совсем плохой. Я пока ещё только кашляю на перспективу.  В глубине тихо хмыкнули.  — Значит, это правда.  — Что именно?  — Ты и правда тот самый.  — Очень удобно. Даже я пока не решил, кто я такой, а у вас уже готова версия.  — Версия хорошая, — сказал голос. — Молнию я видел. Дураком не назовёшь. Хотя сейчас ты больше похож на человека, который пытается вдохнуть всю шахту целиком и удивляется, почему она не лезет.  Наруто фыркнул носом, потом сразу поморщился: угольная пыль влетела глубже, царапнула слизистую, и в груди дёрнулось неприятное щекотание.  — Не подглядывай за старшими, — бросил он. — И не комментируй, пока не попросят.  — А если хочется?  — Тогда хочи молча.  Тьма справа зашевелилась едва заметно. Незваный наблюдатель ближе не подошёл. Это было слышно по осторожности шага. Кто бы там ни прятался, подлезать к Наруто вплотную он не хотел. И это сейчас устраивало.  Наруто вернул внимание к телу. Плечи вниз. Шея свободнее. Вдох через нос. Не верхом груди. Ниже. Он опустил ладонь себе на живот, проверил, движется ли передняя стенка. Движение было, но дробное: слишком резкое в начале и слишком быстрое в конце. Он втянул воздух снова, на этот раз медленнее, попытался не дёргать ключицами. Задержал. Повёл корпус в разворот. На выдохе шагнул, скрутился, словно добивал диагональ другим углом.  На этот раз икру свело сразу.  Судорога ударила коротко, но зло. Он сбросил нагрузку с ноги, выпрямился, переждал секунду и снова поставил стопу ровно.  — Ну вот, — протянул голос из штрека. — Уже веселее. Сейчас ещё руки сведёт, потом морда побледнеет, и будет представление.  — Ты часто смотришь, как люди задыхаются, или это у вас кружок по интересам?  — Я часто смотрю, как люди считают, будто всё могут с первого раза.  — О, так ты философ угольной дыры.  — Нет. Я просто не лезу туда, где сам ничего не понимаю.  — Очень поздно для такого принципа, если ты уже здесь.  Наруто снова начал цикл, потому что разговор хоть и раздражал, но не был главной проблемой. Главная сидела между рёбрами. Он вдохнул глубже. Глубже. Ещё. Диафрагма опустилась тяжело. Пыль вошла вместе с воздухом, царапая бронхи изнутри. Он не кашлянул. Сдержал. На задержке почувствовал, как грудь распирает не силой, а неправильным давлением. Всё равно повёл корпус в выпад. На выдохе лопатки должны были лечь ровно. Не легли. Правая ушла выше. Поясница взяла лишнее. Он вернулся. Повторил. Потом ещё.  На десятом или двенадцатом цикле счёт поплыл. Не потому, что он забыл цифры. Просто темп сломался. Ему начало казаться, будто воздуха мало, и он добавил ещё. Дыхание стало чаще, хотя движения он старался сохранять плавными. Со стороны ритм, наверное, ещё мог обмануть того, кто смотрит издалека. Изнутри он уже разваливался.  Пальцы начали неметь с кончиков.  Сперва это было лёгкое отдаление, как будто кожа на них стала толще. Потом большой палец на левой руке перестал ощущаться точно, и ему пришлось сжать кисть сильнее, чтобы убедиться, что она всё ещё слушается. В висках запульсировало. Не болью. Ударной волной, неприятной и частой. Сердце тоже ускорилось, и его гул в замкнутом пространстве полез в уши так громко, будто внутри шахты стоял ещё один человек и бил кулаком изнутри по какой-то деревянной бочке.  Наруто попытался выровнять цикл насильно. Сделал вдох ещё шире. Выдох ещё длиннее. Добавил шаг с поворотом таза. На середине движения мир неприятно качнулся в сторону. Не рухнул, не перевернулся, а именно качнулся, как если бы пол под ним на мгновение мягко уехал.  Он остановился.  Это было правильное решение, но принятое поздно.  Когда он замер, тело не получило облегчения. Наоборот. Грудная клетка вдруг сжалась в коротком внутреннем спазме. Воздух в ней как будто стал не тем. Его было много, а толку — никакого. Наруто резко втянул ещё порцию через нос, потом ещё, и от этого стало только хуже. В кончиках пальцев побежали колючие иглы. Предплечья затряслись мелко и противно. Колени ослабли внезапно, без предупреждения, и он не красиво опустился, а просто потерял высоту и ударился сначала одним коленом, потом вторым о влажный пол.  Ладони ушли вниз следом. Чёрная мокрая пыль липко размазалась по коже.  Из штрека тут же донёсся приглушённый, но очень живой смешок.  — О. Началось.  Наруто поднял голову, тяжело дыша через приоткрытый рот.  — Подойди ближе и повтори.  — Нет, спасибо. Я издали умный.  — Тогда заткнись.  — А если я переживаю?  — Не похоже.  — Я переживаю, что ты сейчас подохнешь и мне никто не объяснит, как ты сделал ту молнию.  Наруто попытался встать. Сначала перенёс вес на ладонь. Потом подтянул одну ногу под себя. Как только корпус пошёл вверх, в груди болезненно щёлкнуло, и кашель ударил без всякого согласования с гордостью. Первый толчок согнул его пополам. Второй уже вырвал из лёгких остаток выдоха. На третьем он зажмурился, потому что в глазах выступила вода, а горло ободрало до вкуса ржавчины и угольной горечи.  Он упёрся одной рукой в пол, второй — в собственное бедро, переждал, снова потянулся вверх и опять сорвался в кашель. На этот раз вместе со спазмом пришла тупая боль под рёбрами, там, где диафрагма начала дёргаться не по его команде, а сама по себе — быстро и зло.  — Дыши глубже, — с ехидным сочувствием посоветовал голос. — Нет, не так. Ты сейчас умрёшь.  Наруто, всё ещё согнутый, коротко, почти беззвучно рассмеялся одним выдохом, потому что фраза была настолько мерзкая, что почти хорошая.  — Спасибо, — выдавил он сквозь кашель. — Очень… полезный… преподаватель.  — Я беру недорого.  — Ты берёшь по морде.  — Не сегодня.  И вот тут, в этом дурацком обмене, вдруг неприятно, но очень ясно проступило, кто сейчас держит верх. Не потому, что тот из темноты был сильнее. Не потому, что подошёл ближе. Он как раз не подошёл. Но он стоял на ногах, а Наруто — нет. Он дышал ровно, а Наруто сбился. Он позволял себе комментировать, а Наруто был занят тем, чтобы не захлебнуться кашлем и не ткнуться лицом в мокрый пол. Это было унизительно именно своей обыденностью.  Наруто не ответил сразу. Он опустил лоб почти к колену, прижал язык к нёбу, сделал один короткий, не жадный вдох, потом медленный выдох сквозь зубы. Ещё раз. Потом ещё. Грудь протестовала. Хотелось сорваться обратно в большие вдохи, в грубое хватание воздуха, но после них становилось только хуже. Он переждал новую волну кашля, которая уже поднималась, и не стал давить её силой. Позволил пройти. Два коротких толчка. Один длиннее. Потом пауза.  — Что, — спросил голос уже тише, почти с любопытством. — Передумал быть Столпом?  Наруто повернул голову ровно настолько, чтобы голос попадал не в ухо, а в лицо. Это помогало не терять направление.  — А ты передумал жить, раз всё ещё разговариваешь.  — Мне просто интересно.  — Тебе просто скучно.  — И это тоже.  — Тогда записывай, — сказал Наруто, опираясь одной ладонью в пол и медленно выпрямляя спину до полунаклона. — Если ты пытаешься украсть чужую технику, сначала убедись, что у тебя внутри есть хотя бы та же сборка.  — Ты сейчас со мной говоришь или с собой?  — С тем, кто первый усвоит.  Из темноты донеслось шуршание. Наблюдатель, похоже, переместил вес с одной ноги на другую, но всё равно не вышел туда, куда ещё дотягивался слабый отсвет от входа.  — А у тебя, значит, сборка не та.  — У меня, значит, лёгкие не любят, когда я веду себя как идиот.  — Поздновато выяснилось.  — Не поздновато. Вовремя. Я ещё жив.  Наруто остался в полунаклоне, положил одну руку на живот, вторую — на грудь и прислушался не к шахте, а к тому, как двигается он сам. Вдох. Где начинается. Где ломается. Где подключаются плечи раньше времени. Выдох. На какой длине спина хочет согнуться. На какой секунде сердце, вместо того чтобы успокаиваться, начинает колотиться сильнее, словно спорит со всеми попытками его утихомирить. Он не называл это красивыми словами. Просто ловил последовательность, потому что сейчас всё держалось на последовательности.  Он потянулся к привычному контролю, туда, где раньше можно было грубо подправить состояние через внутреннюю сеть, приглушить дрожь, срезать лишний страх, подпереть тело тем, что всегда слушалось. Отклик пришёл, но слабый и плохой. Чакра внутри была, однако сидела замкнутой, сухой, без внешней подпитки, и любое давление на неё сейчас отзывалось не стабилизацией, а угрозой срыва. По предплечью пробежала лёгкая электрическая дрожь. Волосы на коже встали. Он тут же отпустил. Не потому, что испугался света. Потому что телу сейчас не нужен был ещё один пинок.  — О, — сказал голос. — Я видел.  — Что именно?  — Ты опять хотел сделать это своё.  — И не сделал.  — Испугался.  — Нет. Не захотел палить шахту вместе с тобой. Слишком жирно для одного зрителя.  Тот тихо хмыкнул. Смешок вышел нервнее прежнего.  Наруто медленно сел на пятку, потом поднял другую ногу, стряхнул с колена липкую грязь, расправил спину ещё немного и начал заново, но уже без красивой картинности. Без выпада. Без воображаемого клинка. Без попытки скопировать внешний рисунок целиком. Только вдох, и не максимально глубокий, а такой, который не рвал грудь. Только выдох — длиннее вдоха. Только счёт по сердцу, которое поначалу всё равно сбивалось и торопилось, будто нарочно.  — Раз, — сказал он негромко.  Выдох.  — Два.  Вдох короче прежнего.  — Три.  Выдох длиннее, с контролем через живот, а не горло.  Он не приказывал телу успокаиваться. Он загонял его в узкий коридор повторения, где вариантов оставалось меньше. На четвёртом цикле руки ещё подрагивали. На пятом сердце неохотно, но сбросило один лишний удар. На шестом новая волна кашля всё-таки поднялась, и он не попытался удержать её стиснутой грудью. Откашлялся в сторону, на мокрый пол, переждал жжение в трахее и только потом вернулся к дыханию.  — Значит, так можно, — проговорил голос из тьмы. — Кашлять и всё равно продолжать.  — А ты думал, я тут для красоты ползаю?  — Я думал, сильные делают всё сразу.  — Сильные часто делают херню быстрее остальных. Это не одно и то же.  — Ты странный Столп.  — А ты странный падальщик. Сидишь в дыре, споришь с человеком, который тебя уже один раз напугал до дрожи.  После этих слов в темноте повисла короткая пауза. Она была хорошей, тяжёлой, потому что попала в точку. Тот за стенкой темноты заговорил уже без прежней наглости.  — Я не дрожал.  — Конечно.  — Я просто отошёл.  — Очень быстро.  — Так было нужно.  — Для науки.  — Для жизни.  — Вот и молодец. Значит, хоть один из нас сегодня учится.  Наруто снова поднялся. Не рывком. Сперва поставил одну стопу твёрдо. Потом вторую. Выпрямил колени. Дал голове секунду, чтобы мир перестал плавать. Только потом расправил плечи. На этот раз он не гнался за тем чужим плавным рисунком, который так легко обманул его снаружи. Он начал с малого: вдох на расслаблении живота, без вскидывания плеч; пауза короткая, почти естественная; выдох во время мягкого напряжения корпуса. Не выпад. Просто перенос веса. Не красивая техника. Просто проверка связи.  Первый цикл прошёл терпимо.  На втором правая кисть снова начала терять точность. Он разжал пальцы, встряхнул руку, не сбивая полностью ритм, и продолжил.  На третьем поворот корпуса ушёл слишком высоко, дыхание сорвалось, и кашель снова вцепился в горло, но уже не всем телом, а короткой серией толчков. Наруто остановился, переждал, не добавляя паники, и вернулся в исходное положение.  — Это даже не смешно, — сказал голос. — Ты как будто учишься ходить, только стоя.  — А ты как будто учишься думать, только без результата.  — Я, между прочим, всё ещё на ногах.  — Так подойди и проверь качество обучения.  — Нет.  — Вот и я о том же.  Сейчас доминирование в их разговоре снова сдвинулось. Не полностью. Не красиво. Но ощутимо. Наруто всё ещё кашлял, всё ещё был покрыт угольной пылью и потом, всё ещё чувствовал, как под рёбрами тянет после спазмов. Однако он уже не стоял на коленях, хватая воздух, а задавал темп беседе. Тот из темноты опять начал оправдываться. Это было мелко, но достаточно.  Он продолжил. Вдох. Выдох. Перенос веса. Ещё раз. Ещё. Он не считал десятками. Только циклами, которые тело выдерживало без немедленного бунта. На седьмом грудная клетка стала работать чуть ровнее. Не идеально. Просто без ощущения, что он сейчас разорвёт себя изнутри. На восьмом сердце снова ускорилось, когда он попытался добавить глубины. Он тут же вернул объём ниже, не споря с фактом. На девятом выдох вышел длиннее, и на этом длинном выдохе где-то в глубине шеи, под затылком, напряжение отпустило на один короткий момент.  Он заметил это не как победу, а как совпадение, которое нужно проверить.  Наруто остановился, поставил ладонь на шею сбоку, где бился пульс, и повторил тот же объём. Вдох. Пауза. Выдох длиннее. Пульс действительно чуть замедлился, но удержать это состояние не получилось. Стоило ему добавить движение корпуса, как сердце снова унеслось вперёд, а грудь стала тесной.  — Ну что, — не выдержал голос. — Получилось?  — Нет.  — А выглядело, будто да.  — Выглядеть и работать — это, как выяснилось, разные развлечения.  — Тогда зачем ты вообще копировал?  Наруто поднял голову в сторону темноты.  — Потому что со стороны это выглядело просто.  — А оказалось?  — А оказалось, что если снаружи кто-то двигается красиво, это ещё не значит, что у тебя внутри есть чем за это заплатить.  На этот раз голос из шахты не ответил сразу. Кажется, даже не потому, что нечего было сказать. Просто слова там закончились раньше, чем привычка язвить.  Наруто снова опустился на корточки, но уже не потому, что падал. Он сел сам, локтями упёрся в колени, голову не ронял, смотрел в пол перед собой и дышал так, как удавалось без срыва. Вкус угольной пыли никуда не делся. На зубах скрипело. Ноздри щипало. В горле саднило после кашля. Пот под одеждой успел остыть и теперь неприятно лип к спине. Всё это было плохо, но ясно. А ясность после нескольких минут удушья стоила дорого.  — Значит, не техника, — сказал он тихо, не кому-то одному, а в эту сырую выработку вообще. — Сначала состояние. Потом движение.  — Что, — спросил голос. — Сдаёшься?  Наруто поднял на темноту глаза.  — Нет. Перестаю быть идиотом на повышенных оборотах.  — Похоже на сдачу, только длиннее.  — Похоже на то, что я больше не буду жрать воздух, как бешеный, лишь бы со стороны походить на того, кто умеет.  — Значит, ты не умеешь.  — Сейчас — нет.  — И тебя это устраивает.  — Меня это бесит. Но бесить и врать себе — тоже разные вещи.  В стороне снова что-то шевельнулось. На этот раз шаг был назад, а не вбок. Наблюдатель начинал терять интерес или смелость. Возможно, и то и другое.  — Ты странный, — повторил он уже без прежней ехидцы. — Я думал, такие, как ты, либо режут, либо побеждают.  Наруто выпрямился не спеша. Потянул шею сначала в одну сторону, потом в другую, разминая зажатые мышцы. Раскрыл и закрыл кисти. Проверил, дрожат ли. Дрожали, но терпимо.  — Такие, как я, — сказал он, — сегодня учатся не дохнуть в угольной яме. Остальное потом.  — Это не звучит страшно.  — Зато честно.  — А честность помогает?  — Иногда. Иногда хотя бы не мешает.  Тот из штрека фыркнул.  — Скучный ты.  — А ты живой только потому, что скучный я пока не встал в плохом настроении окончательно.  После этого ещё несколько секунд никто не говорил. Потом из темноты пришёл последний короткий шорох. Наблюдатель отступил глубже в боковой проход, осторожно, без бравады, стараясь не задеть камни. Пару раз под ногой у него всё-таки что-то хрустнуло, и это было полезно: хищник, который хотел выглядеть уверенно, уходил так, как уходят те, кто решил больше не испытывать чужое терпение.  Наруто не кинулся следом. Не потому, что не мог. Хотя и мог бы сейчас плохо. А потому, что это было не тем. Он дождался, пока шаги растворятся в глубине, потом перевёл внимание обратно на дыхание и снова встал в исходную стойку. Без театра. Без попытки украсть целую систему одним упрямством.  На этот раз он разбил всё на части.  Сначала обычный спокойный вдох.  Потом выдох длиннее вдоха, пока сердце не ударит чуть реже.  Потом небольшой перенос веса.  Потом снова пауза.  Потом мягкое напряжение корпуса.  Потом только добавление руки.  Ни одного полного цикла чужой техники он не собрал. На каждом втором или третьем повторе что-то уезжало: то горло перехватывало, то плечо поднималось, то поясница брала лишнее, то кашель возвращался и вырывал ритм в клочья. Но теперь каждый срыв был не катастрофой, а отметкой. Здесь перебрал с глубиной. Здесь слишком рано напряг живот. Здесь полез в движение, когда сердце ещё не успело успокоиться. Здесь пыль вошла глубже и сорвала всё заново.  Он работал так ещё долго. Настолько долго, что время в шахте перестало делиться на минуты и делилось только на циклы, кашлевые спазмы, паузы у стены и новые попытки. Никакой внезапной ясности не пришло. Никакого великого совпадения, после которого всё бы встало на место, тоже не случилось. Чужая система не раскрылась перед ним из уважения к стараниям. Тело не сказало: ладно, уговорил, бери готовое.  Когда он в очередной раз остановился, в лёгких всё ещё сидела угольная горечь, в руках оставалась мелкая дрожь, а под рёбрами тянуло так, будто изнутри долго давили тупым кулаком. Он прислонился плечом к сырой стене, закрыл глаза не для эффекта, а чтобы убрать лишнее, и сделал один осторожный вдох.  Потом медленный выдох.  Потом ещё один.  И только после этого негромко, очень ровно сказал в пустую шахту:  — Значит, так. Не копировать. Выращивать.  Эхо вернуло только последнее слово.  Выращивать.  Он открыл глаза, оттолкнулся от стены и встал прямо.  Успеха не было.  Зато больше не было той глупой уверенности, с которой он вошёл сюда, думая, будто достаточно вспомнить чужую грудную клетку, чужой ритм и чужую плавность, чтобы тело сразу согласилось играть по новым правилам. Теперь вместо этого у него были кашель, дрожащие пальцы, грязные ладони, сбитый цикл и очень конкретное знание о том, где он ломает себя сам.  Этого было мало для техники.  Этого было достаточно для следующей попытки.