Глава 1

« A new day for a mission, Another sunrise in your heart ». ©*       Закатное небо догорает на горизонте.       Тлеет тонкой нитью зерцальной границы там, где тяжёлые тучи отражаются на китовых спинах глянцевых чёрных волн. Шепчущее море слизывает белой пеной с берега кривую цепочку следов, не успевающих задержаться отпечатком на мокром песке, бьётся о пляжные валуны, простирающиеся на пути к Кладбищу Вечной Ночи.       Персиковые раковины в вечернем пожарище окрашиваются ложащимися поверх оттенками охры и кармина — они становятся убежищем для полчища маленьких крабов, разбежавшихся из-под ног возвращающегося с патрулирования светоносца. Обыкновенно походка его, более известного под должностью хранителя маяка, была исполнена статной степенности — но этим вечером в безупречный стан фальшивой редкой нотой вмешивается тяжесть неровного шага, оступающегося на каждый шестой-седьмой такт.       Гулкая тишина окреностей более не разбивается криками изуродованных голосовых связок Дикой Охоты — павшие от испепеляющего пламени порождения Бездны развеяны седым прахом по ветру в нескольких милях отсюда. Только немые скалы прежде щерящегося ущелья сохранили на себе разрушительные отголоски схватки, завершившейся не более получаса назад — вмятины и осыпающиеся камни, единичные росчерки копья и следующие за ним ужасающие рытвины абсолютно нечеловеческих и даже не звериных когтей, — точно так же как физическая оболочка Флинса оставила на себе свидетельство единственного пропущенного удара.       Тень, принявшаяся преследовать его с недавнего времени полуночным кошмаром, багровыми руками, вырывающимися из-под земли, и полчищами чудовищ, день за днём обретала крепнущую силу и расчетливость, затачивающую его нутро к каждому последующему столкновений — этим вечером был тот редкий раз, когда из атакующей позиции Кириллу Чудомировичу то и дело приходилось отступать и обороняться в узком пространстве меж скал, и эхо от их сражения громовыми раскатами прокатывалось по ущелью, сотрясая землю угрозами скорого обрушения. Но в конце концов истощающееся детище Бездны с разбитой вдребезги армией отступило — растворилось в тумане вместе со всеми багровыми руками так же внезапно, как и появилось, оставив после себя пострадавший ландшафт и терпкое послевкусие скверны.       У входа в маяк Флинс неторопливо зажигает самую обыкновенную масляную лампу, расположив ее на крючке, обводит взглядом безмолвное кладбище с удивительно не спешащими показывать себя призрачными обитателями, и только после этого скрывается в здании маяка. Закрывшаяся дверь издаёт скрежечущий звук, и в его металлической громогласности тонет сдержанный выдох сквозь плотно сжатые зубы. Медленно, нехотя, словно дозволение себе слабости даётся с большим трудом, плечи его опускаются, а осанка сгибается, когда ратник грузно опирается обеими руками о стол.       Рана, нанесенная ему пропитанными чистой яростью, будто ядом, когтями Грешника, горит слепящей за веками болью, прорезает грудную клетку пятью глубокими бороздами от ключицы до седьмого ребра. Сочится не багряной, но странно-пурпурной сукровицей, и редкие вязкие капли разбиваются о поверхность под ним мерзкой грязью бездновского заражения. Кирилл Чудомирович Флинс поджимает губы почти с отвращением, изучающе размазывая эту грязь между своими пальцами и наблюдая за тем, как фиалкового цвета вкрапления в ней тянутся и ползут, словно маленькие насекомые — одна только мысль, что что-то подобное находится на краях его раны, вызывает у него желание немедленно выжечь это дотла.       Движение сопровождается пылающим за грудной клеткой огнём, стоит коже слегка натянуться под бесполезными, вшитыми в привычку, вдохами. Или от поднявшейся ладони, потянувшейся к горлышку полупустой бутылки какого-то алкоголя, которое никогда не разливалось по хрустальным бокалам. Флинс выкручивает в кране воду — она, грохочуще разбивающаяся о старую чугунную раковину, вторит ещё не выветрившемуся из сознания рокоту минувшей битвы.       Ткань его формы размачивается нехотя. Лишь несколько рваных ошметков, уже истонченных повреждениями, да лоскуты присохшей рубашки отлипают от контура раны, после чего он зубами откупоривает крышку бутылки спиртного. Флинс опрокидывает его небольшое количество на чистую тряпку, прежде чем прижать к рваным контурам, и агоническая боль взрывается на нервных окончаниях множественными импульсами — тупая пульсирующая в крепко сжавшихся челюстях, пропускающих сдавленный стон, режуще-хлесткая на груди, от которой ладонь не отдергивается, а прижимается ближе, с настойчивой методичностью и тщательностью промакивая каждый пораженный участок.       Бездна, вгрызающаяся в его плоть, шипит и пузырится, насмешливо скалится разодранными потемневшими краями на бледной коже, и Флинс вонзает сведенные от силы пальцы в край ящика рядом со сброшенным пальто. Со звенящей пустотой в мыслях он некоторое время смотрит на подвергнувшиеся эрозии участки, прежде чем принять решение — тряпка сжимается между зубов, и его ладонь вспыхивает лазурным пламенем, словно фитиль, прежде чем прижаться к истерзанной грудной клетке.       Ему кажется, что инфекция, встречающая ледяные языки пламени, под его ладонью кричит — или это свист собственной боли, столь острой и всепоглощающей, что от нее хочется отшатнуться, сбежать и укрыться, — но он выжигает мерзкую скверну с полотна своего тела с раздражением отнюдь не подспудным, и под зажмуренными веками сначала почти белеет, как на далеких снежных равнинах, а потом расцветает взрывающимися на изнанке северными сияниями.       Проходит мимолетные секунды, затянувшаяся минута или же необъятная вечность, — Флинс не может быть уверен, — прежде чем его пламя истощенно гаснет, и он облокачивается о ящик, пока остекленевшие глаза не обретают сфокусированность на сиреневом самоцвете, переливающемся на поясе собственного пальто рядом с ним. Затем ещё какое-то время, пока дрожь не перестаёт трепетать крыльями стрекоз где-то под кожей, и он распрямляется, медленно принимая устойчивое положение, чтобы вновь осмотреть свои повреждения. Сукровица больше не капает, и бóльшая часть въевшейся эррозии Бездны выжглась, не оставив после себя и следа, однако некоторые участки кожи по-прежнему оставались поражены тлеющими амарантовыми и аметистовыми соцветиями.       Флинсу это не нравится.       Никогда прежде он не сталкивался с тем, чтобы Бездна не уступала под его пламенем — но эти следы на нем, словно камедная ржавчина, проедающая подножие маяка, ощущаются странно живыми — меткой, клеймом, проникающим так глубоко, что он уверен: эта зараза отпечаталась куда глубже его физической оболочки.       Флинс протягивает ладонь и касается металлических рёбер собственного отстегнутого фонаря — огонь за его стенками потрескивает встревоженно чадящей свечой вокруг карминового осколка. Развоплотиться, сбросить оковы телесности, чтобы, наконец-то, взметнувшись, угнездиться лазурным пламенем в сосуде, где он может спокойно восстановить силы, так заманчиво, что требуется больше усилий, чем он мог бы гордиться, чтобы не сделать это прямо сейчас.       Сперва он приводит в порядок пространство вокруг — тряпка после контакта с Бездной, как и его рубашка, годятся только на выброс, — и только потом, забрав с собой фонарь, пробирается в спальню. В этом соответствии нет нужны, но если он хочет продолжать убедительно играть выданную себе же роль, ему необходимо следовать определённым людским канонам, как, например, предаваться медитации-сну в специально отведенной для того комнате. Его комната не была спальней в привычном смысле этого слова со всеми сопутствующими ассоциациями и уютом, но была скорее ночлегом, местом, где он мог восстановиться сам или принять на ночь гостя.       Маленькое окно, выбоенное в стене маяка, пропускает достаточно лунного света, чтобы пренебрегнуть свечами — с оставшимся полумраком, никогда не бывшим проблемой, прекрасно справляется свет его фонаря, окрашивая тени предметов в приятный глубокий сапфировый. Ему повезло, что в расписании патрулирования окреностей завтрашним днем не значится его имени — отчего-то Флинс уверен, что его сегодняшнему противнику тоже потребуется некоторое время на восстановление, — а значит, он может позволить себе не беспокоиться и набраться сил привычным методом в надежде на то, что никому не придёт в голову посетить его маяк грядущим утром.       Фонарь, выпущенный из его пальцев, зависает в воздухе, и контуры тела Флинса медленно размываются, будто художественный след краски, растушеванный смоченной в воде кистью, пока прежде плотная телесность не становится эфемерной, и переплетенные друг с другом языки светло-голубого пламени не закручиваются вокруг формы фонаря, втекая в него и уютно клубясь вокруг сохраненного в нем осколка.       Лазурное пламя не способно замерзнуть, однако перед тем, как окончательно скрыться внутри, Флинс вдруг отчётливо ощущает, насколько холодным кажется окружающее пространство.       Уже находячь в спасительной полубессознательности он не придаёт этому большого значения — вероятно, он слишком измотался сегодняшним вечером.       Тени медленно наползают обратно, обретая бóльшую чёткость по мере того, как сапфировое сияние фонаря отступает и постепенно слабеет, концентрируя свое свечение не вовне, а вовнутрь. И лишь мягкий свет фальшивой луны столь же фальшиво нежит его в объятиях своего почти белоснежного ореола, погружая пространство в безмолвие, нарушаемое лишь скрежетом металлических листов маяка и эхом далекой колыбельной шумящего моря.       Убаюканное в небытие и вязкой инертности лазурное пламя не ведает, что прежде тусклый карминовый осколок в его сердцевине постепенно становится ярче. Но в следующий раз, когда Флинс ощущает потребность открыть глаза, он уже не видит привычных сотканных из металлических листов очертаний собственной комнаты.       Вместо неё перед ним возвышается вырезанная белизна опорных колонн хорошо известного ему бального зала, оставшегося лишь в руинах собственных воспоминаний.       Центральный зал дворца Заполярного.