Глава 2

«Gimme tears of the wrong The hate of convicts The glamour of the damned » ©       Просторная зала полнится вечерней жизни.       Нежнейшая небесная синь разливается по высокому потолку, и вмешивающаяся в неё белизна морозного инея лепниной закручивается на карнизах, сворачивается в углублениях кессона. Роскошная люстра рисует на колоннах перламутровой россыпью бликов, преломляя сияние янтарных и голубых свеч граненостью изысканного хрусталя. Его тонкий глас во время покачивания вплетается в общую оркестровую гармонию звуков — в звучание старинного фортепиано и нежной виолончели, в журчание арфы и бас валторна.       По полу, словно скользя по вековому озерному льду, кружатся увлеченные танцем пары, и вытаскивающий себя из от оцепенения Флинс несколько раз медленно моргает, стремясь рассмотреть их лица. Однако яркое золочение бальной залы слепит его слишком привыкшие к ночной мгле глаза, заставляя отступить дальше в тень одной из колонн. Или то странная тупая оглушенность, поселившаяся где-то в затылке, что никак не позволяет сбросить с себя липкую осоловелость — силуэты перед ним остаются размытыми, и в отражающемся торжественном свете их контуры собираются нехотя, с трудом формируя смутно улавливаемые, но стертые из памяти черты.       — Господин Чудомирович, снова витаете в облаках? — вдруг весело обращаются к нему откуда-то сбоку.       Флинс поворачивает голову, с отголоском удивления обнаруживая рядом с собой молодого альва с заплетенными в расходящийся хвост волосами. Облаченный в сине-зеленый парадный фрак, он покачивается с пятки на носок в такт звучащей музыке. Происхождение выдаёт переливающаяся жемчугом чешуя на его высокой скуле — того же цвета, что и тонкие плавники, не спрятанные маскировочными чарами. Флинс собирает его проступающий через дымку образ по кусочкам, как паззл, и отмечает дружелюбно-смешливый взгляд, скользящий от танцующей толпы к нему.       — Будьте осторожны, если наш дорогой Архонт решит, что вы заскучали на его вечере, он потащит вас танцевать в первых рядах.       Альв мягко смеется, и будто бы просветление настигает Флинса чувством чего-то знакомого — раньше, чем он успевает его осмыслить, потому как губы его машинально изгибаются в ответной заговорщецкой полуулыбке. Он понижает голос:       — В таком случае я надеюсь, что господин Милослав сохранит в тайне мою сегодняшнюю рассеянность. Не будем утруждать Его Величество сверх уже возложенных обязательств.       Ударные ознаменовывают окончание Этой партии, и танцующие смешиваются со зрителями, словно вспорхнувшие с цветка бабочки, уступая места друг другу и формируя новые пары. Его знакомый тоже с многообещающим поклоном спешит на позицию с некой очаровательной альвийкой для следующего менуэта.       Флинс прячет лёгкий смешок. Роскошные званые вечера, устраиваемые во дворце Его Величеством, щедро предоставляют возможности для знакомства, и хотя сам он предпочитает находиться дальше от эпицентра, присутствие все же позволяет ему быть их частью, наслаждаться хорошей музыкой и изысканными угощениями.       Он как раз осматривается в поисках стола, с которого может взять какой-нибудь напиток, надеясь, что среди бокалов найдётся место огненной воде, когда тот приходит к его рукам сам — не один, а зажатый в пальцах того, благодаря кому такие балы стали возможны.       Белый Царь.       В отличие от окружающих его гостей, статный образ архонта болезненно-чёток: густые белоснежные локоны устилают крепкие плечи, словно снегами укрытие горы, выражение лица застывает в прекрасном альвийском безвременьи, и кажется, будто за за каждым его шагом по плиткам пола тянется расцветающий инеевый след. И все же вместо приятной радости встречи что-то непонятным фантомным чувством меланхолии сжимается в грудной клетке.       — Ты снова не танцуешь, — Мономах окидывает его взглядом, но звучит без упрека, становясь рядом лицом к толпе. — И раз обе твои руки все равно не заняты партнерами, у меня есть кое-что, что потребует их участия.       Архонт протягивает Флинсу один из тонких бокалов, наполненных восхитительно переливающейся на свету жидкостью, и Флинс принимает его из рук с искренней благодарностью. Неизвестно, как долго Белый Царь наблюдал за его бездействием, прежде чем безошибочно точно найти момент для своего приближения, но его присутствие приносит с собой веяние ночной прохлады и слабое дыхание зимнего ветра, покачивающего хрусталь над их головами.       — Поскольку этот дворец строился после моего восхождения на престол, я могу уверить тебя, что колонны не нуждаются в таком тщательном подпирании их спиной, — голос Архонта звучит низко, но в его тоне присутствует та расположенность, которую он неустанно направляет на своих сородичей, позволяя им расслабляться в его присутствии и одновременно с тем ощущать его надежное покровительство.       — Однако Вы все же пришли подпирать их вместе со мной, — замечает Флинс с тонким слоем поддразнивающей манеры, в которой Белый Царь единственный мог составить ему достойную конкуренцию. Даже сейчас он может видеть эту зажегшуюся искру интереса и вызова в чужих льдистых глазах.       Его бокал наклоняется кромкой к чужому, и звон их соприкосновения вмешивается в общую гармонию звуков. Неясное чувство рассеивающимся призраком касается Флинса между лопаток, словно в это мгновение ему следует что-то сказать или сделать — оно шевелится, как мечущаяся тень, ускользающая от источника света, но память отказывается давать подсказки, пока в конце концов он не упускает это ощущение из виду.       Как странно.       Огненная вода обжигает горло, смывая привкус досады — пламенем прокатывается по рецепторам на первом глотке, растекается тянущим чувством тоски где-то под ложечкой. Вкус хорошо знаком, однако в эту самую минуту Флинсу иррационально кажется, что он не пробовал его уже десятки, если не сотни лет. Его пальцы сжимаются на тонкой ножке, заземляющим жестом удерживая от желания разом опрокинуть целый бокал — это было бы вопиющим пренебрежением этикетом, особенно рядом с Архонтом. Который, словно что-то подозревая, вдруг переводит остро-проницательный взгляд на Флинса, и играющий танцевальную партию оркестр скрывает его понизившийся голос в ворохе посторонних шумов.       — Я приберег несколько высококачественных бутылок для наших с тобой вечеров, — он выразительно покачивает своим бокалом и возвращает наблюдающий взгляд к танцующим. — После поражения Мстислава военные действия возле границ временно приостановлены — в ближайшее время у тебя должно быть меньше работы, так что я рассчитываю на твою компанию.       Задумчивая складка пролегает между его седых бровей, когда он заводит одну руку за спину и чуть склоняется корпусом к Флинсу, не отводя внимания от гостей. В подобной секретности нет особой нужны, но, кажется, Архонту нравится создавать вид, будто они обмениваются великой тайной.       — Тепляковы, ответственные за производство, сейчас работают с новым рецептом и прислали на днях несколько экземпляров на пробу.       Интересно.       Флинс подносит бокал к губам, удачно скрывая за его полукруглой кромкой улыбку:       — Вы же не раздавали указания, исходя из желания распить со мной свои дары?       Они оба знают, что это предположение — шутка. Когда дело доходит до управления регионом и военно-политической ситуацией, хладнокровие Белого Царя, способное быть суровее самых беспощадных морозов, не позволило бы прихотям одержать верх. И тем не менее он подхватывает, пожимая плечами.       — Должны же в сложившейся ситуации и у меня быть какие-то привелегии.       Затем Белый Царь отстраняется. Приглашающим движением головы призывая последовать за собой, он направляется вдоль стены, удаляясь от центральной части залы — краем сознания Флинс отмечает, что скоро музыканты сделают паузу, позволяя гостям отдохнуть и насладиться выпивкой и блюдами. Значит, Архонт вероятнее всего зовёт его к уединенному разговору на общем балконе.       Его предположение подтверждается, когда Мономах отводит ладонью завесу тюля, и они вместе выходят в холодную сумрачную зиму, раскинувшуюся под звездным небом. В такие моменты Флинс особенно остро жалеет о том, что не может вдохнуть полной грудью так, как это делают люди — мерцающий воздух опалил бы лёгкие, наполнил бы их восхитительным ощущением близкой стужи.       Архонт проходит вперёд и широким жестом приглашает присоединиться к себе. Балюстрады под широкими перилами выстраиваются утонченными балеринами, и даже их белоснежные станы закутываются в меховые накидки снегов.       — В такие долгие шумные празднества необходимо проветривать голову, чтобы к концу вечера не потерять себя, — Белый Царь качает головой, и его холодное выражение лица медленно оттаивает, смягчая, пусть и не стирая полностью, сосредоточенную складку между бровей. — Знаю, что ты только недавно вернулся со своего патрулирования, Кирилл, но мне хотелось бы, чтобы ты позволил себе отвлечься от забот этим вечером.       Кирилл Чудомирович Флинс, он же «Аарнивалкеа», он же Чудомир и Лазурное пламя, останавливается рядом с Белым Царем — внизу под балконом раскидывается дивный сад, закованный в хрустальную броню тонкого льда, застывает в красивом всплеске фонтан, и несколько его брызгов замирают в воздухе маленькими кристаллами, словно в остановившимся мгновении. Странное чувство тоски продолжает подтачивать, просачивается, словно вода через трещины в фарфоровой посудине, и Флинс хмурит брови, стараясь удержаться на границе между собственными ощущениями и разговором. Пусть слова Архонта звучат как пожелание, он знает, что ему следует истолковывать их если не как приказ, то как настойчивое убеждение.       Его ладонь, облаченная в перчатку (белую?... как получилось, что он не отметил этой детали раньше?), покачивает бокал, и он наблюдает за тем, как его содержимое омывает полукругом стеклянные стенки, пока собирает на языке слова. Уединение позволяет отбросить формальности — Мономах их не любит, — однако ему никак не удаётся в полной мере ухватиться ни за одну из расползающихся мыслей. Возможно, думает Флинс, ему просто следует немного отдохнуть после этого вечера.       — Сегодня много гостей, — в конце концов замечает он. — И на приглашение откликнулись даже с самых отдаленных территорий. Помнится, Водяные обыкновенно не покидают Ледяного озера надолго, но тебе удалось собрать и их, несмотря на недавние военные события. Уверен, устроенный тобой вечер запомнится им надолго, но я не могу не задаться вопросом: было ли сложно убедить их присутствовать?       Белый Царь задумчиво покручивает в пальцах бокал, рассматривая его рельефные стенки, текстурой напоминающие застывший на том самом озере лед — затем, словно о чем-то вспомнив, он слабо морщится, и в голосе его проступает тонкий подтекст недовольства:       — Освобождение от гнета правящей власти Мстислава снискало у большей части их народа признательность, и почти все их князья сразу готовы были принести присягу на верность. Однако, как и на всякой войне, многие из их вида потеряли в этом противостоянии своих мужей, братьев и сыновей, и их жизни до сих пор полны траура. Хотя я распорядился оказать семьям погибших всякую необходимую поддержку и помощь, их присутствие может быть не моей заслугой, а выполнением негласных обязательств.       Кирилл Чудомирович вздыхает, вспоминая один из последних военных походов. Он тогда был в другой стороне, но говорят, будто белизна Снежной ещё долго не отмоется от пролитой альвийской крови. После он лично провожал как минимум несколько душ, в своём отчаянном забвении отказывающихся принять поражение и упокоиться с миром.       — Мне доводилось слышать, что князь Мстислав даже пробовал прибегнуть к помощи Бездны. Боюсь, при готовности обратиться к таким методам, опасность, которой он мог бы подвергнуть своих людей, была бы вопросом времени. Я провожал некоторые из павших душ во время одного из своих патрулирований — те, на которые пала коррозия Бездны, так и не смогли вернуться в артерии земли.       Это не были слова утешения.       Ни одно сказанное слово не способно залечить раны, оставленные холодным оружием — и пусть в свете дня Белый Царь правит с гордо поднятой головой, Флинсу доводилось видеть и то, как в редкие моменты она склоняется под тяжёлой горечью утраты и боли за свой народ.       И единственное, что можно было сделать в такие моменты, это присутствовать близ.       Мономах допивает бокал.       Ясный взор устремляется к границе, не дозволяя ему слишком долго быть обращенным внутрь себя — не во время торжества, призванного объединить альвийский род, — и все же укрывающий Заполярный Дворец падающий снег становится колючее и гуще.       — Как обстоят дела на восточной границе? Слышал, тебе и до возвращения пришлось переправить достаточно много душ.       Перекладывать архивы собственной памяти в этой вязкой инертности было бы затруднительно, но ответ приходит сам — прямо как немногим ранее с Милославом. Знание не успевает всплыть в его голове смутными образами, но уже звучит на губах:       — Многие альвийские жизни, как и судьба всей Снежной, при твоей власти меняются к лучшему, однако некоторые жители близ Новиграда еще не готовы принять перемены. Даже на гарнизоне разногласия неизбежны. К тому же Бездна обостряет длительный конфликт между Снежной с жителями Нод-Края: о слаженности в противостоянии говорить рано, и это приводит к потерям.       Флинс вдруг чувствует себя ужасно усталым на этом вечере, и даже последний глоток огненной воды не радует его — Бездна оказывает разрушительное влияние на территории и сознания, и альвийское долгожительство оказалось не способно противостоять ее заражению. Ему отчего-то кажется, словно он борется с ней уже очень долго — так изнуряюще долго, как не могло быть в эти годы, и теперь эта изниоткуда взявшаяся усталость тяжело ложится на его расправленные плечи.       Мономах какое-то время остаётся безмолвен, обдумывая их положение, прежде чем заговорить вновь.       — Некоторые раны, нанесенные Бездной, могут быть гораздо глубже, чем кажется, — Белый Царь поворачивается к нему лицом, и от того, как он смотрит — не в глаза Флинса а ниже, проводя взглядом странную траекторию от ключицы и до ребра, — по спине словно стекает растаявший лед. Воздух кажется студеным. — К этому нельзя быть небрежным, если мы не желаем, чтобы в них занеслась инфекция. Позаботься об этом.       Флинс вопросительно поднимает голову, но его непонимающий золотой взгляд спотыкается — не об облик Белого Царя, а о свой собственный. За плечом Архонта, в чернеющей поверхности дверных балконных стекол, он неожиданно ясно видит собственное отражение.       Облаченное в белое.       Почти сливающееся со снежным пейзажем за спиной, если бы не пламенем пылающие вокруг заостренных ушей волосы, не сдерживаемые маскировочной магией и разметаемые поднявшимся ветром по его плечам.       Осознание не настигает, но что-то свербит, шевелится на задворках его разума, что-то важное, требующее внимание, стоит только до него дотянуться.       Разве он не перестал давно носить белое?       Как давно?       С тех пор как...       Он пропускает момент, когда тяжёлая ладонь Белого Царя сжимает его плечо, и в льдистых глазах напротив читается вес тайного знания и тихой похороненной под слоем льда обеспокоенности.       — Тебе следует отдохнуть, а не бродить здесь, — говорит он странное, не отводя взгляда от выбранной им траектории, и Флинс смотрит через его плечо — через отражение на свою грудь, туда, где нет никаких следов, лишь белоснежная ткань длинного фрака.       Грохот стёкол и распахнувшихся ставен подобен раскату гроба — балконные двери распахиваются под порывом ветра, разбивая его отражение, и белоснежная занавесь, тянущаяся из залы, оказывается длинной настолько, что почти окутывает их полупрозрачной вуалью.       Кирилл Чудомирович вдруг чувствует холод.       Настолько неправильный и интенсивный, что он почти обжигает.       — Николай.       Флинс совершает попытку обратиться к Архонту, взяться сведенными пальцами за его предплечье и решительно стряхнуть пелену наваждения. Но вместо этого она обступает его со всех сторон, крадётся черной поглощающей вуалью по краям его зрения. Ему кажется, словно он качается вперёд.       Голос Белого Царя становится одновременно и слишком далеким, и раздавшимся прямо над его ухом.       — Отдыхай, Чудомирович. Сегодня можно.       Вместе с этими словами словно древнее альвийское заклинание оплетает его туманный разум, обрушивается на и без того отяжелевшие веки.       Где-то далеко он слышит звон разбившегося стекла, когда разжавшиеся пальцы выпускают бокал из рук.       Как досадно.       Флинс наконец-то позволяет себе на мгновение закрыть глаза — и вокруг все становится черным.