Костя

Провожаемый взглядами продавщиц,

Сбитый каретой скорой помощи,

Улыбающийся, почти не дышащий.

Спускаюсь вниз. Подземка меня сомнет,

Ты лучшее, что случалось со мной,

Не ускользай, обернись,

Повторись, пожалуйста, повторись.       

«Курская» — выплёвывает динамик над дверями вагона. Я не слышу, просто догадываюсь по треску, который складывается в знакомое слово. Сколько я уже еду? Час? Два? Целую вечность? Время в метро идёт по своим законам. Я могу измерить его количеством прочитанных страниц, прослушанных песен или оставшихся позади станций, но и тем нет счёта — ветка за веткой время растягивается, а цифры на экране телефона становятся ничем, бесконечной зацикленной анимацией, слепленной из тысячи четырёхсот сорока картинок. Машину времени уже изобрели. По-фаустовски остановить мгновение или попасть в прошлое — спускайся, милости просим. На конечной для каждого найдётся место. Замедляясь, поезд с толчком останавливается, и в одряхлевший вагон наливается поток пассажиров. Я неторопливо отрываю взгляд от строчки в книге и без особого интереса перешагиваю с макушки на макушку. Она никогда не садится на Курской Но сердце уже на низком старте, чувствую, как перестаю дышать — ничего не могу с собой поделать. Лезвия дверей с грохотом съезжаются, снова отрезая пространство вагона от внешнего мира. Поезд с усилием подбирается, болезненно поскрипывая, набирает ход. Мы въезжаем в тоннель, и пространство вагона снова схлопывается, зловеще умножаясь в потемневших окнах. Я встаю, протискиваюсь между недовольными плечами, опустевшее место тут же занимают — не вижу, знаю. Бреду через толпу в противоположный конец вагона. Чтобы просто убедиться. Останавливаюсь, бросаю контрольный взгляд на торчащие из плеч головы — чёрные, светлые, рыжие, седые, одна зелёная. Динамик снова трещит: объявляет следующую остановку, дальше ползёт строчка про беременных, детей и инвалидов, после — напоминание соблюдать правила безопасности. И в конце остаётся только гул поезда в давящей тишине. Жалею, что встал. До поручней не дотягиваюсь, моё тело зажато между толстяком в пропахшей потом футболке и высокой худой женщиной, надушенной приторным парфюмом, тяжело оседающим пульсацией в висках. Она не пользуется духами Выбирая меньшее из зол, отворачиваюсь к толстяку, но запаха пота не чувствую. Откуда-то из тихих коридоров памяти ароматом тёплой прихожей, осеннего пальто, шоколада и лесных ягод вспархивает её запах. Когда вагон дергается, жалко качнувшись, и останавливается на «Площади», её запах безвозвратно ускользает от меня. Зловоние чужих духов теперь стало слабее, но не исчезло до конца. Делаю шаг назад, поворачиваюсь лицом к двери и берусь за поручень, чувствую, как с рубахи на плече струится их запах. Её хочется тут же снять и остаться в одной футболке. Но класть некуда, собирать голыми плечами дорожную пыль и пот с чужих тел тоже нет желания. «Арбат». Треск. Скрип. Лязг. Исчез запах мускусного кислого пота. Появился запах цветочных духов и табака — делю квадратный метр с четырьмя ярко накрашенными школьницами. Она не наносит косметику Потирая большим пальцем указательный, вспоминаю, какая на ощупь её кожа. Сканирую взглядом новую партию пассажиров. «Смоленская». Треск. Скрип. Лязг. От девчачьих воплей начинает болеть голова. Просачиваюсь между ними, перехватываясь по поручню, случайно задеваю плечом вымазанное тональным кремом лицо. На ткани остался след. Не проверяю, знаю наверняка. Чёрные, серые, жёлтые головы. Треск. Скрип. Лязг. На «Киевской» вагон с облегчением выдыхает, запускает пару кепок, две панамки и по-английски интеллигентный котелок. Я падаю на свободное место, достаю книжку из широкого кармана рубахи, потираю большими пальцами растрескавшуюся потрёпанную обложку, зачем-то читаю название — «Ромовый пунш», и даже сам не слышу свой шёпот в тоннельном гуле — его будто не существует вовсе. Как и меня. Придёт ли она сегодня? Начинаю переживать, что она села в другой вагон. Представляю, что она едет сейчас в одном поезде со мной, и вспоминаю кота шрёдингера. Становится смешно, но грудь болезненно сдавливает тревога. Смахиваю эту мысль, но всё равно с волнением через мутное стекло вглядываюсь в окно соседнего вагона. На всякий случай. Треск. Скрип. Лязг. «Парк». С детской простотой радуюсь тому, что открываю с первого раза нужную страницу. Мельком осматриваю вошедших. Рядом со мной садится рыжеволосая девушка. В нос ударяет запах свежей краски для волос. Делаю глубокий вдох. Она красит волосы в «пастельно-розовый» Запах всё ещё держится в носу и в воспоминаниях. Улыбаюсь краем губ, помню, как она заставила меня выучить «пас-тель-но-ро-зо-вый», когда пришлось идти в магазин за краской вместо неё. Снова делаю глубокий вдох, нахожу глазами строчку, на которой остановился, и возвращаюсь к чтению. — Но, может быть, вы встречались до этого? — Вряд ли. — Может быть, как-нибудь в компании Орделла? Она решительно покачала головой. «Бульвар». Треск. Скрип. Лязг. Двое парней, пожилой мужчина, женщина средних лет. Опускаю глаза в книгу. — Нет. — Интересно все же, — проговорил Николет, — тот ли это случай, когда вы его не знаете, а он вас откуда-то все же знает. Как это получилось с Бьюмонтом. — Он что, тоже с Ямайки?! — Нет, это наш, доморощенный экземпляр, — ответил Николет. — Если один из тех двух ребят за дверью не ошибается, то перед нами Куджо — личность довольно известная в здешних местах, в том числе и в суде, я проверял. Вообще-то в его водительском удостоверении записано, что на самом деле его зовут Халон Миллер-младший, но я весьма сомневаюсь, что кто-нибудь называл его этим именем, — Николет потряс Куджо за плечо. — Правильно я говорю? Треск. Скрип. Лязг. «Бульвар». Молодая пара. Девушка с собакой. Семья с двумя детьми. Сколько времени уже прошло? Час? Два? Целая вечность? Тяжело вздыхаю и терпеливо опускаю взгляд в книгу. — Открой глаза, посмотри, кто пришел тебя проведать. Сердце замирает. Я сглатываю, держусь, чтобы не поднимать голову. Глупости — Открой глаза, посмотри, кто пришел тебя проведать. Зажмуриваюсь, чтобы не видеть этой строчки. Треск. Скрип. Лязг. «Кунцевская». Все те же лица. Шумно выдыхаю, приходится даже стянуть маску с носа, чтобы стереть капли пота с верхней губы и вдохнуть больше воздуха. Закрываю и убираю книгу. «Митино». «Арбат». Сканирую взглядом гудящую толпу. Наверное, сегодня она не придёт. Занята в больнице… Ничего, значит, увидимся в следующий раз. «Молодёжка». Сколько времени уже прошло? Год? Три? Пять? «Чкаловская». Поднимаю глаза. Чёрная. Блонд. Серая. Розовая. Нет. Пастельно-розовая.