Слава

В квартире пусто, вернуться туда боюсь,

В парадной лампы как будто в конвульсии.

Доктор держит руку на пульсе, говорит: «Это сон»,

Да он просто не в курсе.

— Блять! Это отец, — слышу звонкий проворот замка в коридоре и резко захлапываю окно. Куда полетела с девятого этажа зажженная сигарета, меня интересует в последнюю очередь. Бросаюсь к дивану. Оля как ошпаренная прыгает по комнате, собирая и натягивая разбросанные шмотки, а я по одной прячу в шкаф две недопитые бутылки пива, тихо и осторожно, стараюсь не звенеть стеклом. За закрытой дверью из коридора доносится шорох. Совсем рядом — щелчок выключателя, а за ним плеск воды. Запинываю под диван использованный презерватив, одним движением впрыгиваю в домашние шорты, и, согнав с дивана испуганную Олю, поправляю сбившуюся постель. За матовыми стеклами двери мелькает расплывчатая тень. Пытаюсь придумать, чем бы заесть запах табака. Взгляд падает на пачку чипсов на подлокотнике дивана, хватаю целую горсть, закидываю в рот целиком и быстро жую, крошки сыпятся на пол, острые края царапают нёбо и десны. Беспомощно озираюсь по сторонам: безумно хочется запить, но из напитков только «гараж» в шкафу. Терплю. Вдобавок начинаю чувствовать, как пощипывает кожу на обоженном сигаретой пальце. Подхожу к зеркалу, поправляюсь. Бросаю оценивающий взгляд на Олю. Нормально. Но только бледная вся и какая-то притихшая. Становится неловко, что я так напугал её. Не хотелось, чтобы она думала, что я боюсь отца. Дело было не в страхе, а в том, что мне просто было стыдно. Не хочу, чтобы он разочаровался, чтобы видел меня таким. С сигаретами, пивом и девчонками. — Оль, всё хорошо, не бойся, — пытаюсь улыбнуться, но голос слегка дрожит, сердце скачет, готовое выпрыгнуть из груди. — Ты говорил, что он вернётся поздно, — еле разбираю, что она шепчет. — Ну да… Я бросаю взгляд на часы — доходит пять. Чувствую, как трудно становится дышать, подступает раздражение: почему все самое важное всегда так по-идиотски? Мы встречаемся уже год, но Оля так ни разу и не видела его. Да и он про её существование ничего не знает. Во-первых, к себе домой я впервые пригласил её только пару месяцев назад. А во-вторых, отец с утра до вечера пропадает на работе. С понедельника по субботу. Чётко. А по воскресеньям… неважно, что он делает по воскресеньям. Олю я правда люблю, мне кажется. Хотел даже как-нибудь познакомить её с отцом, но не так, не в таких обстоятельствах. Да блять, ну как так-то Мнусь, как девчонка, еле как нажимаю ладонью на ручку двери. — Пап, это ты? — высовываю голову в дверной проём и оглядываюсь по сторонам. Ну а кто же ещё? Из кухни раздаётся позвякивание тарелок в посудном шкафу. Отец не отвечает, наверное, не слышит из-за шума воды. Вспоминаю, что не успел вымыть посуду, и становится стыдно. — Подожди здесь, — бросаю Оле через плечо, а сам иду на кухню, по привычке ступая очень тихо, не на полной стопе. Пол у нас скрипучий и вообще весь какой-то шумный. Мама всегда ругалась, если я громко топал, когда она или отец отдыхали со смены. Работа у обоих была напряжённая. — Пап, да не мой, я сам… Не успел просто. — Ничего, я уже помыл, — отец проходится по раковине и столешнице сухой тряпкой, чтобы не оставалось капель, вытирает мокрые руки полотенцем и заливает подошедший кипяток в кружку с пакетиком гринфилда. — Пап, ко мне это, одноклассница в гости пришла, извини, что не предупредил. Как-то слишком резко отскакиваю в сторону, когда отец проходит мимо меня к столу, — чтобы не почувствовал вонь дешманского филипп-мориса вперемешку с пивом. — Понятно, ну хорошо, — отец сделал глоток чая и раскрыл лежащую на столе книгу. Я стоял, не зная, что сказать или сделать дальше, я уже три года как никого не приглашал домой. И уж тем более не знакомил с отцом. — Тогда, может быть, хотите чаю? Только к чаю нет ничего, наверное, — он сложил книжку, просунув между страниц указательный палец, и в задумчивости посмотрел в сторону шкафчиков, будто пытался увидеть что-то сквозь деревянные дверцы. — Да не, там есть шоколадка… — отец не ел сладкое, а в магазине брал только необходимое, без излишеств, но всегда оставлял мне деньги в прихожке, чтобы я мог сам покупать себе все, что нужно. — Ну хорошо. — Да мы, наверное, пойдём, Оле там ещё надо по делам куда-то, я с ней за компанию смотаюсь, — зачем-то начинаю сочинять причину и оправдываться. — Ладно, — отец тут же ныряет в книгу. А меня берет злость. Я стою в арке и жду чего-то, сам не знаю, чего. Сжимаю челюсти, тереблю зажатые в кулаках пальцы. Намеренно делаю шаг к столу и как бы невзначай чешу нос — вдыхаю осевший на коже запах — от немытых рук разит табаком. Точно знаю, что учует. Для верности ещё тянусь к своей кружке с недопитым чаем, покрывшимся противной пленкой. Да скажи ты хоть что-нибудь Почувствовал. Поднимает глаза от книги и смотрит на меня в упор. Я замираю с кружкой в руках. — На проезд есть? Медленно киваю. Ну и похуй Мне уже начало казаться, что я смирился с тем, что ему нет до меня дела. Поел? Есть, что надеть? Какие оценки в школе? Есть ли друзья? Девушка? Ни-че-го из этого ему не интересно. Он только кладет для меня деньги в ящик, как алименты, — а дальше сам. Кажется, даже не проверяет, сколько я беру. А я все равно почти не трачу. Иногда мне просто противно их брать. Как будто я вор какой-то. Не могу остановиться и раскручиваю запрятанную глубоко обиду, влетаю в спальню, срываю со спинки стула кофту, подбираю с пола пустой рюкзак. — Пошли, — злобно шиплю на Олю. Мы быстро обуваемся и выскакиваем в подъезд. Хочу со всей дури шибануть дверью, но вместо этого по старой памяти делаю всё бесшумно, чтобы не было даже щелчка. Зачем сдержался? Ставлю несчастную смятую сотку в кармане, что он бы даже не заметил. Стремглав пускаюсь по лестнице в обход лифта, оставляя Олю позади. Она ничего не спрашивает, бежит за мной, слышу по топоту. Не останавливаюсь, пока не вырываюсь из подъезда на улицу. На улице прохладно, небо затянуто тучами. — Слав, что случилось? — Оля отдышалась и наконец выпрямляется, мы идём дальше. А я злюсь. На отца, на себя, на неё, даже на этот вонючий уродливый двор и выплёвываю, полный раздражения: — Ничё. На ходу зубами вынимаю сигарету из пачки, уже на автомате раскусывая противную арбузную кнопку, остервенело чиркаю самой дешёвой зажигалкой, искры вылетают с перебоями. — Блять. — Приходится остановиться, чтобы зажечь сигарету. Тяну дым в рот, как только пламя касается края, и тут же шагаю дальше. Оля едва поспевает за мной, но ничего не говорит. Мы пробираемся через лабиринт тесно налепленных новостроек с их одинаково пёстрыми уродскими дворами, полными визжащих детей и сидящих в телефонах мамаш. Оля уже догадалась, куда мы идём, и терпеливо молчала, пока я курил на ходу одну за одной. Мы называли это место остановкой «в будущее». Это была тупиковая дорога. Район постепенно расширялся, и в будущем планировалось пустить по нему автобус, для которого, кстати, и построили эту остановку, но пока что она стояла и медленно обрастала ржавчиной и граффити, никому не нужная. Кроме нас с Олей. И алкашей, которые по ночам глушили здесь фанфурики — под ногами вечно валялись неопровержимые доказательства в виде мелких бутыльков из аптеки. Я сел на лавку, ужасно хотелось пить, от сигарет болела голова. — Папа ругался? — Оля осторожно подала голос. — Нет, — вставляю в рот ещё одну сигарету. Оля протягивает руку и аккуратно вытаскивает её из моих губ: — Не надо, потом хуже будет. Смотрю на неё с благодарностью, но все равно вынимаю из пачки новую сигарету. Поджигаю и затягиваюсь через силу. Знаю, что такими темпами башка скоро скажет мне до свидания, и что ночью наверняка поймаю никотиновый отходняк, но это будет потом. А сейчас вдруг решаюсь и говорю, глядя в Олины оленьи глаза: — Оль, давай уедем отсюда? — В будущее? — сдержанно улыбается. — Да хоть в прошлое, — оживляюсь и, развернувшись лицом к Оле, выкидываю недокуренную сигарету и беру её за руки. — Я серьёзно, Оль. Давай свалим. Она смотрит на меня внимательно, как-то слишком долго молчит, а потом открывает рот, но снова без слов. Наверное, ищет оправдание — как отшить меня, дурака. Отпускаю её руки и отворачиваюсь. — А в школу как? — Да я ж не навсегда предлагаю, хотя бы на месяц. Вру, импровизируя на ходу. Если бы Оля согласилась навсегда, я бы даже не раздумывал. Хрен с ней, со школой, девятый класс позади, а дальше бы что-нибудь придумали. Но соглашаюсь и на месяц. — Мама переживать будет… — А ты скажи тёть Наташе, что едешь в гости, ну, есть у тебя кто-нибудь, к кому можно, типа, поехать? Лучше всего в другом городе, и не родня, а друзья, чтоб не спалили. Оля посмотрела на тёмное, пахнущее мокрым бетоном небо и задумалась. — Да, есть. Катя. Но она осталась в Новосибирске, туда надо на самолёте, мама не отпустит. Я нахмурился, но светлая мысль пришла быстро: — А ты скажи ей, что Катя с семьёй поехали в Подольск погостить, ну, типа, у них там родственники живут, на месяц. — А почему Подольск? — У меня туда друг детства переехал. Он рассказывал, что у них без бабушки дача пустует, ну, вот я сейчас подумал, что мы с тобой могли бы там пожить, Пашка не откажет. Вижу, что Оля повеселела, глаза азартно заблестели. — Ладно, но Подольск не подойдёт. Надо что-то другое придумать, а то она ещё решит меня на машине отвезти. Надо, чтобы на поезде. — Блин, мне поезд нельзя, если батя пробьёт по своим базам, то быстро найдёт. Все ж по паспорту. — А-а… Оля разочарованно ссутулилась и легонько толкнула носком ботинка испачканный грязью фанфурик. Он, стеклянно звякая, прокатился по асфальту и через полметра уткнулся в бордюр. Мы оба поникли и задумались. Я снова взял в зубы сигарету. — Папе не будешь говорить, да? — Нет, — выдыхаю отвратительный на вкус дым. — Понятно. Хочет спросить, но боится. Тактично молчит. Бесит. Мне и дома этого молчания по горло хватает. — Да спрашивай уже. Тушу бычок о металлический каркас лавки. Об асфальт с шорохом разбиваются первые крупные капли дождя. — Почему ты хочешь убежать? — Да надоело все. — А отец не будет переживать? — Нет. — Почему ты так думаешь? Зажигаю новую сигарету. На землю обрушивается стена ливня. Вода, как горох, стучит по тонким металлическим листам стен и крыши остановки. — Потому что ему похуй. — Откуда ты знаешь? — Оля не сдаётся, зачем-то решает заделаться адвокатом. — Да оттуда, Оль! — не выдерживаю и повышаю голос. — Он кукухой поехал, и ему теперь ничё не надо. Только метро его ебаное! — Какое метро? — она смотрит на меня в недоумении. Понимаю, блять, Оля, понимаю, я тоже в ахуе — Да обычное, блять, метро. Мама три года назад решила, что ей на нас похуй, и шагнула под поезд, а он, блять, ходит каждое воскресенье и… и… Не могу продолжать, из лёгких вырывается истерический смех: — Сука! — Прости, — виновато выдавливает Оля, двигается ближе и мягко кладёт руку мне на колено. — Ничего. — Теперь я понимаю… Ничего ты не понимаешь, Оля Ничего не говорю, просто киваю. Ей же надо что-то сказать. А что ещё тут скажешь, когда на тебя вываливают такое. — Спасибо, — говорю совершенно искренне — она хотя бы попыталась, выслушала. Дождь кончился. Мы бредём по мокрым полупустым улицам. Воздух успокаивает, мокрый и приятно прохладный. — Слава, ты так и не сказал, что твой отец делает в метро? Я вздыхаю и тянусь за сигаретами, но вспоминаю, что скурил последнюю ещё на остановке. Единственный магазин, в котором продают без паспорта, уже закрыт. Придётся терпеть до завтра. — Он с ней «общается», — мне стыдно от собственных слов, но я не знаю, как ещё объяснить. — Как? — Оля не шугается, наоборот, спрашивает с интересом. Я устал, мне не хочется отвечать, но я чувствовал себя обязаным Оле после всего того нытья, которое ей пришлось выслушать. Да и кому, как не ей, я, наконец, мог рассказать правду. — Оля, мой отец болен. Я не знаю, что это. Каждое воскресенье он идёт к открытию метро и катается по нашей ветке туда-обратно. Пока не встретит мать. Оля смотрит на меня круглыми глазами. Читаю в них вопрос и тут же отвечаю. — Не буквально, он просто фантазирует себе и всё. Что она, типа, приходит и разговаривает с ним. Жесть, да? Оля задумчиво молчит, наверное, думает, как отреагировать на этот бред. Ничего, я понимаю. — А как ты узнал? Меня передёрнуло: — Сначала я не знал. А потом проследил за ним, но я тогда вообще думал, что у него появилась женщина. Злился до чёртиков, так было обидно. А сейчас думаю — да лучше б он нашёл себе кого, всё лучше, чем вот это. Я зашёл в вагон, а он там сидит и сам с собой разговаривает. — Моё лицо, наверное, искривляется в страшной гримасе отвращения. — Смотрит ещё так, как будто видит её, а я, сколько ни пытался, не видел. Меня тогда злость взяла, ревность и стыд за отца, я подошёл к нему, наверное как-то слишком строго спросил, с кем он разговаривает, хотя сам был ещё тринадцатилетним пацаном. А он даже врать не стал, так и сказал — с мамой. Ты, говорит, не хочешь с ней поговорить? Она соскучилась, говорит. Я тогда едва на ногах удержался. Хорошо, что дверь как раз открылась, и я пулей вылетел из вагона. Бежал из подземки, вышел где-то в другом конце города. И в метро больше никогда не заходил. Я поэтому на метро и не езжу, ну, ты знаешь. Оля понимающе кивнула. — Знаешь, Оль, я мать так и не простил. Говорю спокойно, эти слова — лишь сухие остатки, отголоски мыслей, которые уже были тысячу раз подуманы и расплаканы по пустым комнатам и тёмным дворам. — И отца тоже. Он немногим лучше неё. На Олю не смотрю, не хочу увидеть, что она там думает своими большими чёрными глазами. Осуждает, наверное. Её-то батя на войне погиб. Думает, небось, как глупо я разбрасываюсь живыми родственниками. — А я знаю, как это называется! — вдруг таинственно говорит Оля, хватая меня за руку. — Ты доктор, что ли? — смотрю на неё недоверчиво, но становится интересно. — Он создал себе тульпу. Ты знаешь, что это? — Ну, слыхал. — То, что твоя мама… умерла, как бы травмировало его психику. И как раз чтобы совсем не сломаться, его мозг придумал такой защитный механизм. — Ну нихуя себе! То есть мне типа норм было, а ему сразу крышу сорвало? — Слава, ну вы разные, и он уже не молодой, в смысле, психика у него расшатанная, тем более он работает-то где? В ментовке? Мычу утвердительно. Отец никогда не любил это слово. — Ну вот, мало ли, чего он там повидал, тем более — опер. А ты ещё говорил, что его отец повесился, когда он сам ребенком был. Ну ты представь, что там в голове у человека! А он ещё преодолел это все и в органы пошёл, а туда так просто не берут. Железное нужно всё — нервы, сердце. Удивляюсь тому, как Оля запомнила то немногое, что я потихоньку рассказывал ей о своей семье в разные периоды, и сам как будто проникаюсь уважением к отцу. — Извини, конечно, но удивительно, как он сам до сих пор держится, с таким-то прошлым. — Как раз из-за деда для него петля — табу, — что ж, спасибо деду Славе и на этом. — Но из жизни он всё равно ушёл, только другим способом — работа и фантазии. — Но ты ещё можешь его вернуть, Слав! — А я-то что сделаю? Он взрослый, пусть сам разбирается, я же сам как-то решаю свои проблемы! Оля раздражённо вздыхает. До меня, видимо, не доходит. — Ну, предположим, со мной бы что-нибудь случилось, ты бы сильно переживал? — Я… так не честно! — Что, нет? — Конечно да, но это другое. — Да почему другое-то, Слав! Твоему отцу нужна помощь, и сам себе он помочь не может. Да, ты любил свою маму, но по-другому. Для тебя она была, может быть, частью жизни, а для него она была всей жизнью, понимаешь? Нифига ты не понимаешь, Слав! Оля легонько оттолкнула меня и ускорила шаг. Я догнал её. — Оль, ты чего? У неё по щекам текли слезы. — Просто ты дурак, Хватов. У тебя эмоциональный интеллект как у мухи. — Да неправда! Оль, мне было бы очень, очень плохо, если бы с тобой что-то случилось. Не вру, смотрю прямо в большие мокрые глаза. Вдруг представил, что и она меня бросит, и в груди тут же похолодело. — Тогда почему ты не можешь понять своего отца? Хочется сказать — у него ведь всё ещё есть я. Но я молчу. Не уверен, что это весомый аргумент. Не уверен, что я вообще что-нибудь для него значу. — Допустим, я понял его. И что дальше? К психологу его за ручку отвести? — А ты сам с ним хоть раз разговаривал об этом? — Ну… Да нет как-то. — Мне вдруг стало неловко и стыдно. — Когда мамы не стало, мы перестали о ней говорить. Обо всём, что с ней связано. Просто из солидарности, чтобы не делать друг другу больно, наверное. — Может быть, сейчас уже можно? Поговорить с ним. — Оля сильнее сжала мою ладонь, с надеждой заглянув мне в глаза. - Знаешь, Слав, у нас с отцом тоже не всё гладко было, но я бы многое отдала, чтобы снова поговорить с ним. Хоть о чём-нибудь. Даже о погоде. Я кивнул. Больше мы не говорили об отце. На часах было уже за одиннадцать вечера. Олина мама не звонила, знала, что она со мной. Я всегда провожал её домой до двенадцати, это был наш нерушимый уговор. Мы ещё немного побродили по дворам, промочили кроссовки, угодив в огромную лужу, целовались и болтали о Подольске. Оля всё ещё не одобряла моё желание сбежать из дома, не сказав отцу. Я соврал ей, что иначе отец меня не отпустит. А на самом деле я боялся не этого. Я знал, что он отпустит, а я только в очередной раз получу доказательство того, что ему все равно. Я не нашел смелости признаться Оле, но я хотел, чтобы он искал меня. Впервые, наверное, в жизни, хочу, чтобы он беспокоился, сошёл с ума от мысли, что больше меня не увидит. Это все звучит наивно и глупо, по-детски. Плевать. Пусть я буду эгоистом, но я больше так не могу — жить, будто ничего не случилось, будто мы чужие люди. Я не знал толком, что именно мне нужно, но сама идея побега возбуждала и увлекала меня, как ничто другое. Когда я пришёл домой, отец уже спал. На следующий день он рано ушёл на работу, к обеду прибежала Оля, и мы стали продумывать детальный план. Я позвонил Пахе с Олиного телефона, свой сразу решил оставить дома — потому что его легко отследить. Договорились, что приедем на неделе. Когда наступил день Икс, я украл из ящика пять тысяч — на первое время, там лежало ещё тридцать, но я не хотел их брать. Мы с Олей решили, что найдем в Подольске какую-нибудь подработку на месяц, хотя ей мама дала двадцатку — для скромной жизни было бы достаточно. Но неинтересно. Тётя Наташа проводила Олю на вокзал, посадила на поезд до Тулы, оттуда она потом должна была «ехать» в Орёл, где её якобы ждала Катя. Но она вышла раньше — в Подольске, куда я уже домчал на пригородной электричке. Сначала все шло хорошо, Оля каждый вечер звонила маме и сочиняла всякие небылицы о том, как они с Катей весело проводят время. Я восхищался и одновременно ужасался тому, с какой лёгкостью она могла врать. Из неё получилась бы хорошая актриса. Или ловкая неверная жена. Но я надеялся, что все же первое. Мы периодически ночевали не на даче, а у Пахи, его родители были не против. Тем более, что мы приносили продукты и сами вызывались готовить еду. Работу тоже нашли быстро, Паха сам подрабатывал в парке аттракционов, и нас подтянул. Платили копейки — каких-то сто рублей в час, но зато не нужно было предъявлять документы. Работали и деньги получали просто через Пашу. Я носил чёрные очки, каждый вечер проверял с Олиного телефона сводки новостей. Читал объявления о пропаже людей. Ждал, что увижу там свое имя. Ничего. Так прошла неделя. Вторая. Третья. По первости я шугался каждого шороха, боялся, что за мной могут в любой момент прийти из полиции. А потом, наоборот, стал беспокоиться, что никто так и не придёт. Каждый день я чувствовал себя всё ничтожнее и ничтожнее. Мне не хотелось уже ничего — ни Подольск, ни Пашу, ни даже Олю. Всё, чего я хотел, — это прийти домой и посмотреть отцу в глаза, сказать ему, как я его ненавижу. И себя тоже ненавижу, за то, что не нужен — ни ему, ни матери. — Слав, может, вернёмся? — спустя три недели предложила Оля. Я был рад, но сказать об этом первому как-то смелости не хватало. Мы оба устали друг от друга. Но я был благодарен ей за то, что она поехала со мной. Когда я вернулся домой, отца, как обычно, не застал, но в этот раз я был рад одиночеству. Заварил чай, достал ту самую шоколадку, которая без меня просто пылилась на полке. Взял в руки папину книгу, открыл случайную страницу и начал читать — какой-то детективный роман. На самом деле, это были мамины книги. Единственное, что осталось от неё в этом доме. Папа читал только их. Прочитает, а потом начинает заново. Зачем? Книжек мало, что ли? Сначала я без особого интереса бегал глазами по строчкам, пытаясь вникнуть в сюжет. Мне быстро наскучило. Тогда я подумал о маме: и что она в них находила? Нетерпеливо выдохнув, я открыл первую страницу и попробовал посмотреть на неё мамиными глазами. Не сразу, но я почувствовал. Каждое слово будто хранило память о ней. Вот здесь она насторожилась. А на этом моменте точно улыбнулась. Тут ей стало интересно, что же будет дальше. А здесь она наверняка испугалась. Я прижал книгу к лицу, вдыхал почти стершийся запах старых страниц и плакал. Мама, прости меня. Прости. Прости. Я очень очень скучаю. Теперь я понял отца. И понял, что Оля всё-таки хотела мне сказать.

***

Когда отец пришёл, уже стемнело, я все ещё сидел на кухне с книгой в руках. Из коридора донёсся щелчок замка. На мгновение повисла тишина. Затем стукнулись об пол ботинки. Скрипнула дверца шкафа. Почти не слышные шаги скользунли по коридору. В ванной зашумела вода. Я не мог представить отца ругающимся, но сидел, как перед казнью. По дороге домой я столько хотел ему высказать, но сейчас чувствовал только стыд. Отец зашёл в кухню, остановился в проходе. Он скрестил руки на груди и смотрел на меня. Беззлобно, но строго. Его взгляд упал на книгу в моих руках, которую я с виноватым видом тут же закрыл и убрал в сторону. Мне вдруг показалось, что только отец имел право брать её. Ведь это он страдал, каждый день страдал. А я выбрал стереть мать из памяти. Вопреки ожиданиям отец садится на тесный кухонный диван рядом со мной. Я неловко двигаюсь, уступая ему больше места. — Я одного не понимаю, — он заговорил, и его голос показался мне другим, каким-то незнакомым, — почему ты не предупредил меня, что уедешь? Я что, для тебя совсем пустое место? Я был готов удариться лбом об стену. Горло сжало горячим комом. — Пап, не говори так. Отец молчал. Я чувствовал, как слёзы собираются на нижнем веке. — Я не думал, что ты будешь волноваться, — смотрю в стол, не могу поднять глаз. — Я знаю, ты уже взрослый. Я помню себя в твоём возрасте, тоже всякое бывало. Но у тебя есть отец, а у меня не было. Папа замолчал. А я зачем-то начал оправдываться: — Я просто в Подольск ездил, к Пахе. Мы там ещё поработали немного. — Да знаю я, куда ты ездил, я кто, по-твоему? Бухгалтер? Ты думаешь, я бы успокоился, если бы не выяснил, где тебя носит? Улыбаюсь, но тут же сжимаю губы, чтобы отец не увидел: — Ну… Я не знаю. — Слава, если бы с тобой что-нибудь случилось, мне бы мать твоя… — замирает, не договорив. Вздыхает тяжело и встаёт с дивана: — Я спать пошёл, устал, как собака. — Пап, — поднимаюсь следом, — завтра воскресенье… — И что? — Можно мне с тобой? К маме.