Эпилог. Два письма

***

      Саша. Это я. Здесь, сижу перед пустым листом бумаги. Мне хочется взвесить каждое слово, которое я понесу тебе. Поэтому я пишу очень медленно и осторожно. Ты бы, наверное, посмеялась над тем, с каким старанием я вывожу каждую букву, и сказала бы, что я похож на школьника. Пожалуй, похож. Но только на того, кто старается не ради пятёрки в дневнике, а чтобы не разочаровать любимую учительницу.       Ещё я осторожен, потому что вижу в этом листе иной этап своей жизни. Мне представилась возможность наполнить его новым смыслом, не оглядываясь назад. Но возможно ли это? Не знаю. Кто бы что ни говорил, прошлое навсегда остаётся с нами — волочится камнем, дожидается в рюкзаке парашютом или возносит крыльями к небу. А порой всё вместе. С тобой во мне просыпается лирик. Прошу, не суди его строго.       Мы всё-таки уехали из Москвы. Я подумал, что ты бы этого хотела. Да и Слава был рад.       Перед тем, как мы уехали, даже дома наконец-то стало светлее и легче, мне снова захотелось возвращаться с работы. Мы каждый вечер обсуждали отъезд, который назначили на вторую половину августа — к тому времени, как наш будущий дом должны были приготовить к сдаче.       Слава решил идти в десятый класс. О школе договорились, от нас не очень близко, придётся ему ездить на автобусе, но он не против. Сказал, что найдёт работу, чтобы накопить себе на мотоцикл и на автошколу. Я думаю, что к февралю с деньгами станет полегче, и я подарю ему на день рождения мотоцикл. А на обучение пусть заработает, как и решил, сам. Или хотя бы попробует. Он парень толковый, что-нибудь придумает. Я знаю, что ты бы поддержала меня. Но ты не переживай, если будет тяжко, я ему помогу. Птица, впервые выбираясь из гнезда, ведь сначала взлетает, а уж потом думает, где и как ей добыть несчастного червяка. Вот и человеку юность дана, чтобы он воспарил над собой далёким полётом фантазии, который так редко бывает со взрослыми, принуждёнными каждый день искать себе «червяков». Вот загнул, да? Я уже вижу, как ты смеёшься и подшучиваешь надо мной на этих строчках. Поэтому я оставлю их. Чтобы ты улыбнулась.       Квартиру не продаю. Останется Славе. Кто знает, что этот гений африканский ещё придумает. Вдруг однажды захочет вернуться в столицу? Хотя бы на учёбу. Или семью заведёт, будет от нас с тобой свадебный подарок. Попросил Гошу приглядеть, будем сдавать, чтобы хотя бы покрывать ипотеку.       Работу пока не нашёл. Честно говоря, в органы снова идти желания нет. Наверное, вернусь к преподаванию. Сын всерьёз настаивает на идее с катером. Я отмахиваюсь, но, признаюсь тебе, и сам теперь начинаю забавляться, представляя себя за штурвалом, рассекающим спокойную волну нашей бухты, где мы поселились.       А Слава вообще у нас делец, ты знаешь? Теперь у меня много свободного времени, и мы с ним постоянно о чём-то болтаем за работой — в своём доме её полно. Он тут предлагает мне открыть свою «кофейню» и издевается, когда я по-старинке говорю «кафе». Он говорит, что это пережиток девяностых и двухтысячных. А мне хочется ему сказать, что я прямо как это «кафе», но я не могу. Так что деваться некуда, буду молодиться и притворяться «кофейней», возможно, и в самом деле когда-нибудь получится быть, а не казаться.       А вообще он чего мне только не предлагал. И книжный магазин, и магазин с пластинками. Или объединить три в одном: кофе, книги, музыка. Идея интересная, но из меня бизнесмен как из Славы балерина, да ты знаешь. Вот, говорю ему, подрастёшь, откроешь, что хочешь, а я буду инвестором. Ну как, хорошо звучит? После этого он отстал. Надолго ли?       Ну что тебе ещё рассказать интересного? Давай про дом. Мы живём в Инкермане, в одиноком домике на берегу бухты. Бухта закрыта от волн, спокойная и тихая. Но туристов здесь много, они как бабочки — яркие и беззаботные и живут несколько дней, а потом их сменяют другие, и при этом все они кажутся одинаковыми. Когда я смотрю на них, мне становится приятно. Я понимаю, что они уедут, а я останусь, и на душе становится как-то хорошо и спокойно. Местные больше похожи на муравьёв, степенные и доброжелательные, носят закрытые одежды, чтобы не обгореть, и на пляжах редко появляются, заняты своими хозяйствами. Соседей у нас почти нет, домик стоит как-то особняком от других, спрятанных в охрово-оливковой глубине бухты. У домика хорошие хозяева, пожилая пара, они провели здесь почти всю жизнь, а сейчас уехали к внукам в Петропавловск-Камчатский (разбросает же иногда людей по разным сторонам света). Они не знают, вернутся ли сюда, а домик сдают, как и мы, лишь бы был кто-то порядочный, чтобы просто следил за ним с той же любовью, как и они сами.       Сам домик небольшой, но в два этажа с маленькими комнатами. На первом — просторная кухня, санузел, небольшой зал и одна крохотная комната под вид рабочего кабинета со старенькой швейной машинкой с металлической педалью, какая была когда-то у твоей мамы. На втором этаже три миниатюрные спальни и ещё один кабинет.       Недавно, уже на новом месте, мне снился сон — будто я просыпаюсь, а ты со мной рядом. Я провожу пальцами по твоей обнажённой спине вдоль позвоночника, и сердце радостно заходится. Сколько уже раз я покупался на эти сны? С облегчением я начинаю думать, будто сон — это явь, а явь — это просто изощрённый, безобразный сон. И тогда мне хочется поймать тебя в свои объятия и не выпускать больше никогда. Но я не смею держать тебя, и только смотрю, как ты, совершенно голая, подходишь в мягкой темноте к плотно зашторенному окну и широким взмахом сдвигаешь шторы в сторону. Свет мгновенно наполняет комнату, и я щурюсь, но не свожу с тебя глаз, чтобы ты вдруг снова не исчезла. Я ослеплён, но не южным солнцем, а твоей мягкой, сияющей красотой в его утренних, пока ещё щадящих лучах. Я обнимаю тебя сзади, ты таинственно улыбаешься и целуешь меня, и мы снова падаем в кровать и весь остаток сна занимаемся любовью. Потом я просыпаюсь от наслаждения, выдерживать которое выше моих сил, но держу глаза зажмуренными, старательно восстанавливая твой образ. У меня, на удивление, получается снова провалиться в сон, и я вновь оказываюсь в постели, но тебя уже нет рядом. В душе странное предчувствие какой-то беды. Я прохожу по тихому коридору с вытянутыми прямоугольниками света на половицах, спускаюсь по истерично скрипящей лестнице и выхожу из пустого дома во дворик. Трава приятно холодит росой босые ноги в сланцах — я чувствую это не телом, а где-то в голове, — со странной для сна рациональностью понимаю, что это только воспоминание, а не настоящее ощущение. И пока я рассматриваю свои ноги, вдруг, будто из воздуха, среди кустов молчащего миндаля появляется твоя фигура. Ты придерживаешь рукой соломенную шляпу и, улыбаясь, машешь мне рукой. Очарованный, я снова забываю, что это сон. Точнее, позволяю себе забыть. Подхожу к тебе, и мы вместе идём на прогулку по безмолвной набережной. Вокруг нас никого, хотя в это время и в этот сезон до обеда улицы никогда не бывают пусты. Но даже эта деталь ни на мгновение не заставила меня усомниться в тебе. В том, что ты по-настоящему была рядом со мной и держала мою руку.       А потом я проснулся, уже по-настоящему. Раньше сны о тебе приносили мне сильную, неутолимую боль и оставляли только пустоту, как на выжженном поле. Я задыхался, тоска убивала моё сердце, и я с яростью проклинал наступившее утро. Но в этот раз было иначе. Я проснулся с благодарностью. Я был счастлив, что ты не забыла меня, что пришла ко мне. Теперь каждый вечер перед сном я прошу Морфея позволить нам встретиться вновь. Я больше не боюсь.       Столько листов уже исписано, а я никак не могу остановиться. Моё письмо, наверное, уже утомило тебя. Но я всё равно улыбаюсь, потому что вспомнил, как ты ругала моё пристрастие к длинным монологам, вырывающимся именно тогда, когда мы лежали в постели, готовые ко сну. Ты почти никогда не дослушивала их до конца — быстро засыпала. И я немного завидовал, что ты так можешь, но никогда не злился на тебя за это. Мне хватало того, что я просто мог говорить.       И сейчас я чувствую то же самое. Ты уже давно спишь, а я всё говорю, говорю и говорю.       Всё, это последние строчки, я обещаю.       Недавно сын спросил у меня, скучаю ли я по тебе. Он имел в виду по тем поездкам в метро. Я растерялся и не знал, как ему ответить. Сейчас я понимаю, что те встречи с тобой не были встречами в нормальном смысле этого слова. Ведь это была не ты, а только мои воспоминания, затёртые до дыр, как обивка на сидениях старого вагона, курсировавшего по нашей ветке.       Со дня похорон я был на твоей могиле лишь раз. Ты прости меня, ладно? Мне хватило одного раза — такой ужас во мне вызвал этот пафосный чёрный кусок гранита. С него, точно сгустками серой пыли, смотрел несуразный портрет отдалённо напоминавшего тебя человека со странной, неестественно застывшей улыбкой. Я помнил фото, с которого был взят этот слепок. И у меня внутри вспыхнул гнев. Мне захотелось залить памятник краской, чтобы больше не видеть это совершенно чужое, будто ухмыляющееся лицо. Нет, это не могла быть ты. И я не держу зла на Инну, которая взяла на себя все заботы и формальности, когда у меня совершенно не было сил и желания заниматься этим. Я у неё в долгу. Но будь моя воля, я вместо памятника посадил бы дерево. Берёзу или сосну. А может быть, миндаль. Да, миндаль было бы хорошо. И никаких табличек, дат и фотографий. Только миндаль и живые цветы.       Славе я так ничего и не ответил. А он, тем не менее, признался, что скучает и что хотел бы побывать на твоей могиле. Он немного смутился и сказал, что собирается написать тебе письмо. Предложил мне тоже. И вот оно уже почти в твоих руках.       Завтра мы поднимемся на холмы, найдём уединённое, дикое дерево миндаля и положим к его корням два письма.       Саша. Я люблю тебя.       Приходи ко мне во сне, хорошо?       А я буду писать тебе письма.       Твой Костя

***

      Привет, мам!       Ни за что не угадаешь, где я! В Крыму!!! Представь себе, папа всё-таки решился. Я, честно говоря, думал, что он в последний момент даст заднюю. Да я даже не верил, что он в метро больше не будет ходить. А он правда перестал. Потом мы начали всерьёз готовиться к переезду. Ну вот, теперь мы здесь.       Я сначала даже думал пойти в колледж, чтобы побыстрее начать работать. Как-то здесь дышится легче, сразу так много всего хочется. Я вот уже познакомился с некоторыми севастопольскими музыкантами-активистами, они тут делают культурный движ в своём арт-пространстве. Я думал к ним пришиться гитаристом, но музыкант из меня так себе, нормально играть я так и не научился. Всё, на что меня хватает, это впечатлить Олю парочкой песен Цоя и Стрыкало. Зато я в музыке и в технике разбираюсь, в общем, они сказали, будут рады помощи в любом случае. Так что буду потихоньку вливаться.       Я вот, кстати, на радостях решил, что получится отца раскрутить на какой-нибудь нишевый движ, предложил ему пушку: открыть кофейню, где можно читать книги и слушать пластинки! Ну и, конечно, покупать всё это. Он что-то как-то не оценил. Ну и ладно. Я сам потом открою, делов-то.       Так вот, передумал я пока поступать в колледж. Я вообще хотел бы тоже в медицинский, но как-то… не знаю, надо ли оно мне? Короче, решил пойти доучиваться в школе, пока два года ещё подумаю.       Отец разговорчивый такой стал. Я не помню, чтобы он был таким даже до… Раньше. Да никогда он таким не был. Или он просто не думал, что со мной можно о чём-то поговорить? Теперь по вечерам мы после бани сидим с ним в беседке, пьём чай, иногда обсуждаем что-нибудь, иногда читаем, иногда слушаем радио или кассеты. Тут, кстати, кассетный проигрыватель остался от прошлых хозяев, круто, да? У них на кассетах в основном французский шансон, много джазовых кассет, Чет Бэйкер — мой любимчик. А ещё полно раннего Розенбаума, мы и его слушаем иногда просто ради интереса. Но недолго, а то я начинаю себя чувствовать каким-то престарелым блатнягой в муках ностальгии.       В общем, я чувствую, теперь всё будет хорошо. Вот только… Мне немного стыдно перед Олей. Не за то, что я её там бросил, а за то, что ничего от этого не чувствую. Мы хоть и договорились остаться друзьями, но я всё равно думаю, что правильно было бы скучать по ней. Но я не скучаю, хотя пытаюсь, честно. Часто думаю о ней. Но при этом как будто ничего не чувствую. А она мне звонит, пишет. И я рад ей, она правда, наверное, мой самый лучший друг. Идея с письмом, кстати, тоже её. Вот такая она хорошая. Она, наверное, любит меня, мам… А мне от этого только тяжелее. Мы же и так уже «просто друзья». Не знаю, что делать.       Я очень хочу её отблагодарить за то, что она сделала для нас. Я её уже позвал следующим летом к нам в гости, я хочу оплатить ей дорогу и устроить интересные каникулы, всё ей показать. Если она захочет, конечно.       Ладно, мам, вроде, что хотел, всё сказал. Я буду следить за отцом (чтобы он тут не грустил) и хорошо учиться, и обязательно займусь чем-нибудь интересным!       Я ещё напишу! Не скучай пока там.       Сын Славка

***