Саша

Вверху сплошное суконное полотно,

Как в процедурной, чисто и холодно.

Здесь я видел тебя последний раз,

Где ты сейчас? Где ты сейчас?

Может ли призрак видеть сны? Осязать мир, чувствовать? Я не знаю наверняка. Иногда мне снится наша улица — та, где мы жили, когда я только переехала к Косте на квартиру. Уставшие, грустные дома Лермонтовского проспекта уныло смотрят на меня сверху вниз, и в свете фонарей бесконечно сыпется крупный белый снег; иногда во снах я сижу за Костиной конторкой и что-то записываю его руками — буквы летят из-под ручки длинными непрерывными строчками с аккуратными узкими петлями; а порой — шум моря, далёкий и чистый, на степенном побережье Севастополя. Мы с Костей перед сном, оба уставшие и вымотанные от постоянной нехватки времени и денег, которые уходили на аренду квартиры, на ипотеку и на кредиты для лечения моей больной, прикованной к постели матери, часто мечтали о том, как однажды переберёмся туда, купим домик у моря, разобьём садик и в старости будем гулять с внуками под цветущими миндалевыми деревьями. Может быть, когда-нибудь он осуществит нашу общую мечту. После этих снов я всякий раз подолгу привыкаю к свету. Он льётся болезненно, почти бьёт в лицо — как острая снежная пыль, как прожектор над операционным столом. Потому ли я снова и снова оказываюсь здесь, что Костя всегда ждёт меня? И в этот миг — когда свет снова режет глаза — я всегда боюсь. Вдруг он не придёт сегодня? И его голос, лицо и руки навсегда сотрутся из моей памяти. Сотрётся и этот скрипящий, поношенный миром вагон, который я не могу больше выносить и к которому почему-то испытываю безграничную жалость. Он живёт, не видя земного света, как окуклившаяся гусеница, которой так и не суждено стать бабочкой. И только сны ещё могут приносить ему обрывки прошлого. В этом мы с ним похожи. А может быть, это я сотрусь из памяти — Кости и вагона? Пожалуй, что так. Я не сразу различаю его среди пассажиров, но стоит мне увидеть знакомое лицо — и я, пустая, отжившая своё оболочка, наполняюсь светом, мягким и нежным. Он не забыл обо мне. Как хорошо. И тут же внутри что-то падает, обрывается — я ужасно боюсь, но в той же степени желаю, чтобы он поскорее меня забыл. А он всё приходит. Сколько дней у нас ещё в запасе? Будет ли он приходить сюда через год? Через месяц? Через неделю? Вот бы этот раз был последним, — всегда думаю я. И всегда жду его снова. — Она здесь. Рядом с Костей сидит темноволосый высокий парень. В нём я с трудом узнаю нашего Славу и смущённо разглядываю сына — хмурится, как маленький нахохлившийся воробей, и брошенным волчонком зыркает по углам серо-синими Костиными глазами. Когда он случайно смотрит куда-то сквозь меня, я чувствую ползущую тоску. Будто внутри меня большая-большая дыра размером с баскетбольный мяч или больше, и именно туда, как назло, падает взгляд Славы. Я мягко смотрю Косте в глаза, подбадриваю его. Он прочищает горло и говорит несмело: — Скажи ей что-нибудь. Она услышит. — Привет… мам. — Слава хмурится ещё сильнее, неловко шмыгает носом и потирает его пальцами совсем как ребёнок. — Ну как ты там? — Он, ощетинившись, вертит головой по сторонам, словно боясь чьего-то осуждения. Я отвечаю, что безумно устала, как всегда. Костя передаёт Славе мои слова, и в уголке губ сына вспыхивает и тут же исчезает короткая улыбка. Когда я спрашиваю про учёбу, про друзей, про девочек, Слава, сначала недоверчиво, а потом всё смелее и смелее начинает рассказывать о своей жизни: про успехи на олимпиадах по химии и биологии, про конфликт с физиком, истории с друзьями, про побег в Подольск и даже про свою подругу Олю. Некоторые рассказы удивляют даже Костю, а я смотрю на мужа укоризненно — неужели и он слышит их в первый раз? Мы смеёмся все вместе, и Слава, кажется, уже не замечает сменяющихся пассажиров, его глаза теперь смотрят широко, искрятся, как в былые дни, и глядят будто прямо на меня. — Мама… Почему ты нас бросила? — вдруг спрашивает Слава, и потемневший взгляд его серых глаз обрушивается в пол. Вопрос бьёт под дых — безжалостно и точно. Я беспомощно смотрю на Костю, но и он смотрит на меня теми же щенячьими глазами, полными непонимания. Я молчу, не зная, что сказать. Слава поднимает глаза на отца, Костя качает головой. В груди что-то щемит, скребёт. Сердце ли? Может ли у призрака болеть сердце? Я никогда не хотела их бросать, в тот день я просто невероятно, смертельно устала. И моё тело не выдержало. И я полетела вниз. И поезд отомстил мне за то, что я вижу свет, а он — нет. — Мам… я так скучаю… Руки и плечи Славы дрожат, на колени капают крупные слёзы. Он не поднимает головы. Костя приобнял сына за плечо, его глаза тоже сделались влажными и стали цвета грозового облака. Я опускаюсь перед ними и обнимаю их колени. Теперь слёзы Славы сыпятся мне на макушку, точно горячие фасолинки. Я бы всё отдала, чтобы вернуться к вам. Могут ли призраки плакать? Или это их слёзы стекают по моему лицу? Мы сидим так, в обнимку, кажется, целую вечность. Я заглянула в их лица снизу вверх. Когда слёзы испарились, они стали какими-то слишком сухими, будто даже постаревшими. Каждый думает о чём-то в уединении своих мыслей, но руки Кости всё так же крепко сжимают плечи сына. — Мам… Как думаешь, может, нам с папой уехать в Севастополь? Ну, жить, — Слава встретил удивлённый взгляд отца. — Я думал, ты не захочешь менять школу, — в задумчивости произносит Костя. — Не заскучаешь там после столицы? — Мне всё равно на школу. И Москва эта мне даром не нужна. Я и так всё время хочу уехать. Как говорит Джейсон Стэтхэм, если ты гений — то ты и в Африке гений, а если дурак, то тут и хвалёная Москва бессильна. — Ты, я так полагаю, к первым себя относишь? — с усмешкой спрашивает Костя, слегка удивлённый. — Ну… Не ко вторым, уж точно, — будто опомнившись, уже скромнее проговорил Слава. Я улыбалась. Слава напомнил мне Костю, когда мы только познакомились. Он тогда ещё был преподавателем на нашей кафедре, а я писала у него научную работу. У него была такая вызывающая и даже слегка провокационная манера общения. Это потом он остепенился, стал спокойнее и рассудительнее и немного стыдился того, каким он когда-то был. Но я-то знала, что на самом деле он так и не изменился, только научился контролировать порывы своей откровенности. А Слава продолжил: — В Севастополе круто, ну и вообще в Крыму. Пап, мы с тобой можем там всё объездить! — Он оживился, его лицо посветлело, в глазах снова засверкали огоньки юношеского неуёмного задора. — Там, короче, ещё есть пешая тропа, как-то называется… Николая Второго, что ли… Ну, короче, можем по ней пройти как-нибудь. А ещё в Балаклаву съездим! Мне там больше всего понравилось. Давай купим катер, будем ловить гадов и водить экскурсии по бухтам, а? — он с надеждой смотрел на отца. — Хороший план, — посмеиваясь, протянул Костя, бросая на меня извиняющиеся взгляды, будто боялся, что слова сына могут меня обидеть. Я думаю, это чудесный план, — я улыбнулась Косте, и он весь посветлел, сам будто стал легче, и я увидела в его глазах отражение тех же искр, что и в глазах сына. — Мам… ты нас отпускаешь? — серьёзно и тихо спрашивает Слава, поглядывая на отца. Костя резко меняется в лице: хмурится и глядит перед собой в какой-то странной меланхоличной задумчивости. В глубине его глаз ютится маленький, неуклюжий страх. Я провожу пальцами по открытой коже его предплечья, поднимаюсь по плечу к шее и зарываюсь руками в поседевших отросших волосах, как всегда небрежно торчавших в разные стороны. Я прижимаю его голову к своей груди, слушая и ощущая кожей его неровное щекочущее дыхание. Он никогда не обнимает меня в ответ. Должно быть, боится, что я исчезну. Разве можно обнять того, кого уже нет? Я прижимаю его к себе и думаю, чувствует ли он мой запах. Есть ли у призраков запах? Если да, то чем пахнет призрак? Я, наверное, пахну нагретой резиной и сырыми стенами; извёсткой, красками с советских фресок; тёплым, сладковатым ветром, который поезда гоняют по электрическим тоннелям; быстрыми, почти летящими над землёй шагами миллионов людей, приносящих дождь на подошвах своих ботинок. А чем пахнет Костя, я не могу понять. Сколько бы я ни вдыхала запах его волос, его пальцев, его одежды — мне чудилось только метро, резина, мокрая известь и наполненные электричеством тоннели. Я вдруг почувствовала страшную, невыносимую тоску. И жгучую ревность. Эти двое были моими! Они были всем, что у меня осталось. Последним кусочком моей реальности. Меня охватывает злость, стоит подумать, что там, наверху, у них есть свой мир, который отчаянно пытается забрать их у меня. Я прижимаюсь к Косте, целую его макушку, лицо, щёки, глаза. Слава терпеливо молчит и смотрит на нас, не решаясь прервать наш безмолвный разговор. Он чувствует, что сейчас решается что-то очень важное. Отстранившись, я заглядываю в Костины уставшие глаза. Он виновато, вымученно улыбается, а я только сейчас замечаю, как он постарел. Как я могла быть такой слепой? Метро украло его время. Съело его радость. Провожу пальцами по едва заметным морщинкам на лбу, между бровей, по падающим на щёки от внешних уголков глаз, как лучи солнца на детских рисунках. У него впереди ещё так много времени — я думаю о том, что однажды всё его лицо будет испещрено морщинами и будет загорелым и сухим от солнца и солёного морского ветра. И счастливым — под сенью цветов весеннего миндаля. Я остаюсь сидеть в полупустом вагоне, когда дверь с грохотом закрывается и отрезает меня от него. Он смотрит через мутные прорези стёкол печально и нежно. Вагон трогается, и его лицо наконец теряется из виду. Я отпускаю тебя, моя любовь. Уходи, я больше не буду ждать. И сейчас, я точно знаю, мы прощаемся навсегда.