Часть I: Остановка. Глава 1. Выжившая

«И дам вам сердце новое, и дух новый дам вам; и возьму из плоти вашей сердце каменное, и дам вам сердце плотяное». Иезекииль 36:26

      Самым страшным оказалось не то, что мир разрушился, а то, что он так и не закончился. Сколько бы людей не погибло, сколько бы земли не оказалось выжжено под ногами колоссальных титанов, вокруг все равно оставалась жизнь, не желавшая угасать вопреки всему. Порой, вопреки даже здравому смыслу.       Статистическая вероятность выживания при гуле земли даже по самым радужным подсчетам всегда имела отрицательное значение. Никто — ни человек, ни титан — не мог быть застрахован от быстрой и мучительной смерти под ногами несокрушимых исполинов. Эта участь и постигла слишком большой процент населения планеты. Все живые виды стали жертвами смерти во имя мнимого мира, повинуясь воле того, кто имел слишком много власти над самой судьбой. В сущности, лишь маленькой горстке слишком упрямых и сильных людей удалось выжить не по какой-то счастливой случайности или воле прародителя, а благодаря стратегии и собственному упорству. Таков был их путь по жизни, их вели цель и обещания, данные другим и самим себе. Но это не был случай четырнадцатой командующей разведывательного корпуса. Она знала, когда жить и знала, когда умирать.       Ханджи Зое прекрасно осознавала, что делает, когда взмывала в воздух, ведомая только одним желанием: выполнить свой долг перед человечеством. Дать крупицу времени, выиграть хотя бы одну лишнюю секунду для своих товарищей и их миссии. Она была преисполнена решимостью, готовая ко всему, она вступила в бой, который заведомо невозможно было выиграть. Бой, который грозил стать последним.       Оглядываясь назад, любой, кто знал командующую Зое достаточно долго, мог дать ей только одну возможную характеристику: упрямая. Та, кто идет до конца, даже если нужно залезть в пасть к титану и вылезти оттуда с биоматериалом для исследований. Ее не останавливало ничто и никогда, риск для жизни не имел значения, а тяжесть крыльев за спиной толкала только вперед на протяжении всей жизни. И она шла, направляемая и ведомая своим долгом и фигурами павших впереди. Она бежала, спотыкаясь на каждом шагу, и никогда не останавливаясь. Даже в самый последний миг своей жизни она думала о работе и об исследовании, на которое потратила столько лет и сил. Ханджи Зое думала о титанах и о том, как бы ей хотелось препарировать одного из этих древних здоровяков. Интересно, отличались ли титаны из стен от тех, кого ей доводилось так часто убивать?       Последнее, что ей помнилось перед бесконечной всепоглощающей тьмой — жар. Такой, что плавил кожу прямо вместе с мышцами и, кажется, пробирал до самых костей. В момент смерти ее устойчиво не покидало ощущение того, что она уже попала в ад, и сам дьявол тянул к ней свои лапища, желая раздавить и наказать за все совершенные в жизни прегрешения. За мелкую ложь, ссоры и склоки, непослушание, злость, зависть и, конечно, убийства. Ханджи была достойна любой пытки в адском котле, которую только удалось бы придумать сатане, и это она тоже осознавала, когда шла на смерть. Она ждала этого.       Осознание неправильности происходящего пришло не сразу. В один миг бывший командир летела стремительно вниз вдоль ноги колоссального титана, сгорая заживо в освободительном огне, а в другое мгновение ее поглотила тьма вместе с огромной волной воды, остужающей жар и проникающей в легкие. Дальнейшее осознание происходящего больше не подчинялось воле Ханджи. Дальше она плыла по течению, будто чья-то неведомая, но сильная рука, уносила ее все дальше и дальше от Одии. Ее уносило от берега, утягивало в водную пучину, пока она окончательно не лишилась сознания.       — Командир Ханджи!       Чей-то хриплый женский голос звал ее нескончаемо долго и упорно. Пытался достучаться до затуманенного сознания, пробраться куда-то глубоко в душу Ханджи и выдернуть ее из небытия, но она оставалась безмолвна. На свое собственное имя она отвечала лишь криком, а единственной мыслью в голове было: «Я ведь больше не командир. Почему она меня так зовет?».       — Держите ее! Она не должна двигаться.       Чьи-то сильные руки крепко сжали бедра, не давая дергаться слишком сильно. К боли обжигающей прибавилась еще и рубящая: ее будто пронзали ножами или кинжалами, словно срезали кожу с мяса, обдирали заживо снова и снова. Когда-то Ханджи проводила эксперименты с лягушками, и они издавали схожие звуки, когда она сдирала сантиметр за сантиметром их шкурки острым и точным скальпелем. Они дергались у нее в руках, дергались на доске, пригвожденные препаровальными иголками. Вопили, пока не оставалось сил, пока дух совсем не покидал этих маленьких, но таких страдающих существ.       – Укутайте ее, ей нужен отдых.       Голоса отдалялись, а волны боли только усиливались с каждым рваным вдохом, что Ханджи пыталась произвести из последних сил. Ее упрямое тело все продолжало втягивать воздух, несмотря на обожжённую глотку, несмотря на гадкую соленую воду в легких, несмотря на нескончаемое мучение, сопровождающее все ее существование. Тело просто двигалось автоматом, совершая запрограммированный природой набор движения, присущий всем живым существам. «Рефлекс», — появилось где-то на грани сознания слово, но быстро ускользнуло. А тело все продолжало и продолжало, прокладывая себе путь к выживанию только одной матери-природе ведомым способом.              Командир бы сдалась, если бы могла. Она бы позволила себе сгореть, утонуть, сгинуть и сдохнуть, если бы имела хоть толику воли в данный момент. Она бы отправилась к праотцам, встала бы вновь в один ряд с товарищами, которых так много потеряла, только чтобы слиться с этой бесконечной толпой мертвых разведчиков и почувствовать себя, наконец-таки, там, где ей и место. Ханджи Зое бы сгинула без единого сожаления, если бы только в данный момент от нее хоть что-то зависело.       — Хан, дурочка, ты же упадешь!       Между приступами невыносимого жжения во всем теле, Ханджи слышался знакомый, но между тем такой далекий мальчишеский голос, зовущий ее по короткой форме имени. Перед глазами мелькал силуэт в простой драной рубахе и коротких штанишках, едва прикрывающих колени, но у него никогда не было лица, которое можно было бы узнать. Мальчик бежал и бежал, звал и звал, но Зое не реагировала, так и оставаясь на месте, не в силах пошевелить руками и ногами. Она молила свое тело двинуться, побежать и догнать ребенка, схватить за плечо и развернуть так, чтобы увидеть лицо, но ничего не выходило.       А потом она кричала. Истошно и надрывисто, вызывая каждым звуком еще одну мучительную волну боли, начинающейся где-то в глубине грудной клетки и расползающейся вверх ко рту. Ей казалось, что она зовет кого-то важного, но изо рта вырывалось только сдавленное, громкое мычание, переходящее в низкий протяжный стон. Любой, кто слышал ее в моменты подобных приступов разговорчивого настроения, покрывался мурашками и отступал в панике, боясь даже пошевелиться. Всем становилось страшно за ее жизнь и одновременно неконтролируемо тревожно. Потому что так выли только звери, уставшие мучаться, и молящие о смерти. Кто хоть раз бы на охоте и подстреливал кого-то, точно знал, что милосерднее добить и не заставлять страдать. Но в случае с Ханджи Зое никто не собирался оказывать ей такую милость, хоть все и подозревали, что она бы с большей радостью умерла.       Порой она ощущала прикосновения. Осторожные и трепетные, они приносили почти столько же боли, сколь и острие ножей, вонзенных в плоть. Даже самое легкое касание шелковистой ткани, смоченной в чем-то благоухающем, заставляло молить о пощаде с таким отчаянием, что ее снова приходилось держать кому-то.       Ханджи бредила. Молила кого-то давно мертвого прийти и забрать ее с собой. В отчаянии с ее уст срывались имена товарищей, которые уже не могли отозваться на ее зов. Когда заканчивались мертвые, она звала живых, но и те не откликались на ее мольбы. Лишь чья-то исхудалая рука едва касалась остатков волос на голове и все повторяла ее собственное имя в ответ на каждый мучительный выкрик.       — Держитесь, Ханджи-сан. Ну же, только держитесь.       Ее всё продолжали звать так настойчиво и упорно, что командир начала сдаваться. Нескончаемая агония никуда не отступала, но настойчивость тех, кто все еще оставался за пеленой тьмы, ее поражала и манила. На задворках сознания, расщепленного болью, роилась мысль поддаться уговорам и открыть глаза. И в какой-то момент глупое желание жить вопреки начало одерживать победу, да вот только мало было упорства, чтобы выжить.       Если бы Ханджи могла связно мыслить, она обязательно разработала бы план действий, расписала бы его по пунктам и начала бы проверять гипотезы. Шла бы по списку, пока какой-то из планов не сработал бы. Но то, как все вокруг продолжало гореть… Это фантомное пламя, все еще лизало кожу с левой стороны. Выжигало все попытки совершения каких-бы то не было осознанных действий.       В каюте корабля тонкое изломанное тело смотрелось ужасающе печально. Его дергало и изгибало при всякой сильной качке. Море после гула земли словно бы не могло успокоиться. Ревело и взмывало огромными волнами, движимое шквальными порывами ветра. Вода густела и пенилась, и эта пучина казалась больше похожей на жидкую ночь, так она была темна и бесконечна. Вся природа кругом них, куда не взгляни, выражала скорбь слезами дождя и ураганами ветра по всем тем, кто лишился жизни. По каждой живой душе, что пала жертвой и не смогла выжить. И в этой сокрушающей тоске слышалось лишь одно имя со всех сторон: «Ханджи».       Эти погодные условия не делали путешествие хоть сколько-нибудь легче. Всех присутствующих на корабле утешал лишь тот факт, что они спасаются бегством, а не вышли в море, чтобы насладиться видом. При таких обстоятельствах и не должно быть легко. Им приходится успокаивать себя тем, что они вовсе не должны были выжить, найти корабль и плыть домой. Они упорно двигали вперед, но только лишь потому, что вид гула земли ввел их в такой ужас, что любое промедление ощущалось сродни смерти.        Когда из-за пелены тумана и завесы дождей показались очертания берега, командующая Зое окончательно утратила всякую связь с реальностью, впадая в обманчиво спокойный сон. Это могло бы показаться спасением после всей той агонии, что довелось пережить этой женщине, но знающие люди по одному только взгляду и лёгкому прикосновению к запястью могли безошибочно определить, что с ней на самом деле.       Ханджи Зое вовсе не уснула.       Удивительная вещь — человечество тело. Такое хрупкое и ранимое, способное умереть от простуды или переохлаждения. Человека так легко покалечить, что с этим справятся даже ребенок или маленький зверек. Вовсе не нужно быть профессиональным убийцей чтобы отнять жизнь. Но так ли легко человека сломить? Когда жизнь утекает по кончикам пальцев, когда, казалось бы, все предрешено, способен ли человек выкарабкаться? Сам вывести себя из тьмы и вырвать себе право на место под солнцем? Для истинных членов разведкорпуса это никогда не было вопросом, а скорее жизненным кредо. И едва ли главная из них могла сдаться такой глупости, как смерть.       Ей удалось продержаться достаточно долго, чтобы получить хоть мало-мальски профессиональную помощь. Пожилой монах в странных одеяниях и с длинной серебряной бородой читал молитвы над обугленным куском мяса перед собой и просил духов острова даровать освобождение этой жертве гигантов. Молодой парень в причудливого вида халате принес для этой незнакомой женщины чистую воду и белые ткани для ее ран. Женщина, очень сильно напоминающая орлицу из-за длинного крючковатого носа, поделилась тремя увесистыми глиняными баночками, набитыми жиром с травами, собранными еще тогда, когда земля не напоминала адскую пустошь.       Множество людей приходило к постели человека, которого они никогда прежде не видели. Каждый из них что-то приносил, а на прощание складывал ладони около лба и глубоко кланялся у выхода, воздавая молитву. Они просили у своих предков защиты для человека, который был не просто не их рода, но даже не их племени. Однако те, кто видел, как толпа гигантских горящих демонов топтала земли их отцов, не могли оставить женщину, поспособствовавшую их освобождению и выживанию. В глазах этих переживших ужас людей Ханджи Зое из обугленного куска мяса очень быстро стала символом, сама того не ведая. Ее едва живое тело вводило в трепет, заставляло людей цепенеть и плакать, но самое главное — оно вызывало желание спасти. Отдать последнее в благодарность за жизнь.       Эти коллективные молитвы о здоровье никогда прежде ими невиданной женщины, их усилия и ресурсы придавали Ханджи сил без ее на то ведома. Долгие месяцы бредовых состояний, где она едва могла связать свои мысли воедино, а связав — только кричала, постепенно привели ее к состоянию осознанности. Звуки, казавшиеся какое-то время какофонией ада, обрели очертания и свою силу. Она смогла различить плеск воды, голоса детей, кричащих на незнакомом языке, стрекот насекомых, такой навязчивый, что его отчаянно хотелось выключить.       Когда Ханджи впервые открыла правый глаз — единственный, что сохранил связь с реальностью, — она увидела над собой лишь простой деревянный потолок бордового оттенка. Ни горящего неба над головой, ни разрушенной, выжженой земли вокруг. Лишь комнату, чистую и свежую, но абсолютно незнакомую. Она долго всматривалась в узор дерева и трещины, бегущие тут и там вдоль бревен, пытаясь понять действительно ли она жива или же это еще одна изощренная пытка ее собственного мозга.       Осознать жуткую реальность происходящего помогло неловкое движение рукой, пустившее такой силы волну боли по всему телу, что Ханджи вскрикнула, запоздало понимая, что из горла вырывается лишь сдавленный, совершенно беззвучный хрип. Конечность оказалась скованна бинтами, туго смотана и очень изранена, судя по ощущениям.       Агония продлилась еще два месяца, пока чудесным бальзамам из неизвестных трав не удалось восстановить голос этой, как оказалось очень громкой и очень неугомонной женщины. Ханджи Зое расширила свою территорию обитания от узкой комнаты до террасы слишком быстро для человека с такими ранами, но заставить ее лежать смирно и не думать было выше сил всех окружающих. Самой Киеми Азумабито это тоже не удалось.       — Ханджи-сан, пожалуйста! — ее скрипучий и строгий голос разорвал мирное пространство громогласным раскатом грома тихим полуднем.       Киеми пыталась удержать на плече исхудавшую женскую фигуру, давая той опору, которой она была на время лишена. Ноги Зое двигались медленно, заплетаясь на каждом шагу. Они больше не чувствовали уверенности: твердость пола ничего не значила и каждый шаг ощущался хождением по воде. Невозможным и очень неустойчивым.       — Мы выйдем на улицу, госпожа Азумабито. Я торчу в четырех стенах уже месяцы.       — Будь моя воля, вы бы там провели годы.       Ханджи смерила спутницу непроницаемым взглядом. Не очень удобно было смотреть вбок, учитывая ограниченный угол обзора, поэтому угрожающего выражения лица не получилось. Да и вряд ли она могла бы контролировать свою мимику. Губы — и те через раз подчинялись воле Зое, порой застывая и не давая ей произнести ни звука.       — Будь моя воля, я вообще бы тут не оказалась, знаете ли.       Они уселись на жесткие деревянные стулья без спинок. Ханджи напряженно прислонилась к стене, не способная удерживать себя в вертикальном состоянии слишком долго, а Киеми села самым изящным образом из возможных. Прямая спина с исключительной осанкой, руки сложены в скромном жесте на коленях, а подбородок смотрел вверх, придавая всей фигуре нотку надменности.       — Вы делаете успехи, Ханджи-сан, — Киеми бросила это между делом, силясь нарушить колючую тишину, повисшую между двумя женщинами. Ей хотелось избавиться от пристального усталого взгляда Зое и сбросить с себя оцепенение, накатывающее при виде лица бывшего командира Разведкорпуса. На ней сегодня не было бинтов, по крайней мере на лице. Белые тряпки не скрывали ужасающее состояние кожи, обуглившейся, рубцующейся и местами сочащейся сукровицей. Не все могли вынести подобного зрелища, но мадам Азумабито старалась не отводить взгляд. Это было неприлично. — Лекари говорят, что мази и примочки помогают. Запас трав подисчерпался, но они работают над его пополнением и будут работать до вашего полного выздоровления.       Ханджи так хотелось закатить уцелевший глаз прямо в лицо Киеми, но физическое состояние не позволяло ей подобной роскоши. К тому же, она все еще почти ничего не видела перед собой, оказавшись без своих очков. Мазей на Хизуру хоть отбавляй, в высокогорных регионах все еще росли нужные травы, и кто-то даже ходил за ними с завидной периодичностью. А вот подходящие очки найти так и не удалось.       — Моя воля на удивление не оказалась сломлена, в отличие от моего тела. Им подали чай в маленьких традиционных чашечках без ручек. Аромат напитка тут же разнесся дуновением ветра и окутал Зое всю целиком, унося куда-то далеко за пределы островов архипелага Хизуру. Ей хотелось вдохнуть терпкий запах поглубже, затолкать его в легкие и сохранить на будущее, но вдохнуть вышло рвано, в пол силы. Где-то под ребром тут же свело мышцу так, что пришлось ссутулиться еще больше, чтобы приглушить спазм.       — Позвольте…       Молодой юноша с черными как смоль волосами мягко помог Ханджи поднять истерзанную, но все же пока живую праву руку и вложил в ладонь чашку с чаем. Пальцы ухватились за уже остывший фарфор, но очень шатко. Видно, что еще миг, и чаепитие окончилось бы грудой осколков под ногами. Поэтому подручный Киеми не спешил уходить, поддерживая перемотанную свежим бинтом кисть и помогая Ханджи поднести чай ко рту, чтобы сделать маленький острожный глоток.       Когда теплая жидкость согрела изнутри, Зое вновь обрела способность связно говорить.       — Я настояла на этом разговоре не из праздного желания общения, госпожа Азумабито. Я знаю, как вы заняты и сколько сил тратите на восстановление города и всего острова….       Киеми прервала ее изящным жестом: вскинула руку и легонько взмахнула ей. Через миг вокруг них никого не осталось. Терраса опустела. Вновь повисло молчание, тягучее и неловкое.       — Вы меня не отвлекаете, отнюдь. Я всегда рада посвятить время разговорам с вами, лишь бы это не было слишком трудным для вашего восстанавливающегося тела.       Да, тела. Тела, которое не слушало Ханджи, которое было больше чужим, чем ее собственным. Мясо, из которого хотелось вылезть и вновь вернуться в свою прежнюю шкуру.       — Сегодня воздух особенно свеж, вам так не кажется?       В попытках прервать неконтролируемых поток мыслей, провоцирующий тик во всех конечностях Ханджи, еще способных шевелиться, Киеми ловко перевела тему. Несмотря на пустяковость ее заявления, она была права: воздух и впрямь был свеж. Пахло травой и совсем немного сладковатыми благовониями, что жгли люди на каждом шагу, сопровождая свои бесконечные молитвы. Чад от тлеющих палочек вызывал головные боли у непривыкшей к подобному Ханджи. Ей хотелось выйти на улицу и глотнуть воздуха с момента, как она открыла глаза, но, когда окно в ее комнату открылось, она услышала лишь запах гари. Жженой земли, кожи и костей. Запах самой смерти. Это вызвало у нее не один приступ истерии, пока не удалось привыкнуть к новой реальности.       — Пахнет горами.       Сегодня воздух был чист, и даже скопища палочек не могли перебить эту легкость.       — Постепенно становится лучше. Земля с каждым днем затягивает шрамы сильнее и сильнее и, наконец, это становится заметно невооруженным глазом. Мы видим это ежедневно, фиксируем и описываем каждое изменение в природе, которое можем отследить. Была создана команда, ответственная лишь за это. За наблюдение.       Слабая улыбка тронула губы Ханджи.       — Это похвально. Но вы ведь не просто организовали клуб добровольцев-натуралистов, чтобы принести пользу природе?       Киеми склонила голову к плечу и медленно отпила из своей чашки. Причудливое хитросплетение белых хризантем на зелени фарфора поблескивало под прямыми солнечными лучами. Ханджи, однако, цветы не видела. Скорее знала, что они там изображены с невероятной, по словам помощника Киеми, мастерством.       — Восстановление земли под нашими ногами также важно, как и поднятие духа людей. Это, скорее, процессы взаимосвязанные. Воспрянет природа, и это возбудит душевный подъем в каждом, кто по этой земле ходит.       — Поэтично. Философия всегда была неотъемлемой частью вашей культуры?       — Все верно, Ханджи-сан. Символы, смыслы, душа… Это то, что делает моих людей теми, кто они есть. Мы пережили ужасное, но наша задача в том, чтобы дать ростки новой жизни.Пустить корни на новой почве и помочь вырасти чему-то совершенно новому и удивительному.       — Как хорошо, что на Хизуру есть столь искусный садовод, как вы.       Киеми сдержанно улыбнулась. Ее лицо даже так больше походило на непроницаемую маску: не было ни одной морщинки на сероватой коже — ни в уголках глаз, ни возле губ, но Ханджи знала, что это нормальное состояние для этой женщины. Она никогда не была щедра на эмоции. Еще одна национальная особенность, которую можно было заметить не только за мадам Азумабито.       — Мир сильно пострадал, — очевидность этого выражения заставила Ханджи бросить взгляд вдаль, куда-то за горизонт. Не видя ничего перед собой, она все же попыталась разглядеть скрытое вдали. Земли и людей, которых когда-то знала. — Пока я нахожусь здесь с вами, это может быть не сильно заметно, но я точно знаю, что осталось от мира за пределами этого сохранившегося уголка.       Ничего.       Хизуру пострадал лишь частично. Несколько островов, стоявших первыми на пути у орды колоссов, оказались стерты целиком, некоторые даже ушли под воду, оставив за собой лишь кровавый след на воде и воспоминания о своем существовании в памяти тех, кому повезло больше. Самый крупный же остров государства почти не пострадал. Титаны застыли на подходах к нему, по словам очевидцев, а затем испарились, оставляя за собой не проходящий несколько недель дым и дерущую ноздри вонь.       — Мы точно не знаем, во что превратились материки, но из того, что я видела, ничего хорошего на большой земле ждать не стоит.       — По крайней мере три четверти населения Земли стали удобрением для новых выжженых земель. Некоторые почвы стоит время от времени посыпать пеплом, чтобы они стали более плодородными.       Произнеся это вслух, Ханджи увидела яркую вспышку света, на мгновение застилающее всю размытую картинку перед глазами. Она резко замолчала, нервно пытаясь сжать ладонь. Та все еще слабо подчинялась воле хозяйки, пальцы отказывались гнуться, а в бинтах это сделать было практически невозможно. Но она не оставляла попыток, пока боль не достигла критического уровня. Только после этого она смогла выдохнуть и успокоиться.       — Подобная трагедия в масштабах человечества вряд ли пройдет бесследно. И земли, люди, нации: — всем нужно будет время прийти в себя. Исцеление и восстановление могут идти гладко и быстро только под руководством опытных лекарей.       — И опытных лидеров? Тех, кто наблюдает за землей, возбуждает души простых людей и поднимает с колен нации.       Ханджи посмотрела Киеми прямо в глаза, по крайней мере постаралась, и та взглянула в ответ открыто и без всякой утайки. Бесконечное хитросплетение слов уводило их все дальше от сути разговора, но таковы уж были они обе.       — Людей всегда должен кто-то вести, особенно в ситуациях подобных этой, — Азумабито с тихим отзвуком поставила чашку на небольшой столик перед собой и потянулась к чайнику, чтобы пополнить ее. — Люди идут за тем, кому доверяют. За тем, кто помог им. Или за тем, кто их спас. Их преданность лежит в ногах тех, кого они сами превозносят на пьедестал. Ханджи отвела взгляд, устремив его вверх. Солнце не жгло, хоть и светило прямо ей в лицо. Его жар стал ничем для нее.       — Замечательно, что есть тот, кто сможет направить народ Хизуру к новому процветанию. Надеюсь лишь, что пьедестал окажется крепким и удобным, — пальцы сами собой нервно теребили белоснежные бинты. Кое-где стало проступать алое. — Но я, позвольте, не из народа Хизуру. И хоть среди этих людей я нашла спасение и буду благодарна им до конца дней, я не принадлежу этому месту.       Бамбуковые заросли за домом качнулись от порыва ветра. Длинные зеленые стебли заколыхались, ударяясь друг о друга и распространяя по округе мерный стук. Он походил на нервное биение чьего-то сердца.       — Вы, Ханджи-сан, принадлежите миру, который помогли спасти.       Киеми поднялась со своего неудобного стула все также ровно и грациозно. Сделав пару шагов, она подошла к прислоненной к стене Ханджи и застыла возле её плеча, поправляя шелк съехавшего набок халата. Под ним — километры бинтов. Под ними — метры выжженой кожи. Глубже — боль и жар, въевшийся в кости. Это не скрыть за дорогими одеждами из натуральных тканей, не залечить никакими мазями и растворами. Это те раны, что исцелить, вероятно, неспособно даже время.       — Вы много раз спрашивали меня с того самого момента, как открыли глаза, только один единственный вопрос, — Ханджи медленно подняла голову, упираясь во чернь глаз Киеми. Они стали столь темны, что зрачки растворились в радужке, делая взгляд по истине демоническим. — И сегодня я готова ответить на ваш вопрос.       Дрожь в забинтованных пальцах усилилась. Ханджи попыталась схватиться за полы яркого халата, но не смогла. Шелковистая ткань так и уползала прочь, выскальзывая из обессиленных пальцев.       — Да. Члены вашего отряда все еще живы.