Глава 4. Калеки

Сквозь приоткрытое окно врывались косые, тяжелые лучи закатного солнца. Оно светило тускло, почти болезненно, с трудом пробиваясь сквозь серую взвесь портового смога. Небесное светило словно больше не хотело тратить свою силу на выжженную землю — будто решило, что человечество недостойно получать такой важный дар. Не после того, что оно сотворило.  Такие мысли одолевали Ханджи. Она уронила голову на жесткую подушку и вытянула длинные ноги. Ей безумно хотелось скрючиться, сжаться в безопасный комок спокойствия, как она делала всегда, когда нужно было подумать и спрятаться от всего мира. Но раны были беспощадны, а искалеченное тело — немощно. Приходилось довольствоваться малым. Последние несколько часов Зое занималась тем, что излагала свою версию событий о том, что произошло с ней во время Гула Земли. Она не утаивала ни единой подробности, вываливая на узкий круг собравшихся в комнате Леви всё, что знала. А знала она — для одной из умнейших женщин родного острова — до постыдного мало. Те крохи информации, которые удалось раздобыть на Хизуру, оказались полезны, и Армин задумчиво кивал почти на каждую её фразу. И всё же… то, что поведал он, оказалось куда масштабнее и болезненнее. Хватило даже краткой сводки событий того дня, когда Зое чуть не умерла, чтобы понять — так называемся Битва неба и земли, не получила свое название с пустого места.  Ей было тяжело слушать, еще тяжелее осознавать происходящее, но Ханджи себя пересиливала, внимая своим бывшим подопечным.  Армин и Оньянкопон расположились по ту сторону принесенного откуда-то стола. На нем крепкой рукой командира были разложены карты: старые, конфискованные с военной базы Марлийцев и совсем свежие, нарисованные на пожухлой бумаге чем-то вроде угля. Кустарные, но на вид очень достоверные.  Больше всего внимания привлекала огромная штабная карта Марли, которую явно сняли из какого-нибудь большого строгого зала заседаний их командования. Ей не нашлось места ни на стенах, ни на столике из-за своего размера, поэтому ее расстелили на полу около окна. Огромная цивилизация оказалась перед ними как на ладно, но ничего помпезного в ней больше не было.  — Черные квадраты, — командующий Арлерт указывал мыском изношенного сапога на место, где должна быть подписана столица государства, — означают «Разрушено на 90%», «Инфраструктура отсутствует». Что в общем-то можно приравнять к полному вымиранию.  Нога очертила дугу по карте перемещаясь к красной отметке.  — Красный — «Очаги эпидемий».  Оньянкопон привалился к подоконнику и скрестил руки на груди, мрачно глядя на картину, которую наблюдал уже не первый месяц. Он выглядел свежо и здорово, ни одна черта не выдавала того уровня усталости, что этот мужчина в себе нес. Ни мешков под глазами, ни осунувшегося лица. Глядя на него, можно было подумать, будто катастрофы не было.  — Если обратиться к картам по меньше, на них расчерчены маршруты беженцев, — вставил он, кивая на стол.  Все линии сходились в том месте, где они сейчас находились: в порту. Поскольку битва остановилась там, над их головами, где раскинулось на скале высокое плато Сальта, порт относительно не пострадал. Да, некоторые постройки оказались разрушены жаром и ударной волной от шагов титанов. Да, инфраструктура и снабжение здесь — «полное дерьмо», по славам Оньянкопона. Все равно это место оставалось чуть ли не единственным на обозримой части суши, пригодным для жизни.  — Они приходят колоннами. Никто не пересекает выжженую пустошь, оставленную Эренем самостоятельно, — упоминание старого друга заставило Армина болезненно сморщиться, но он быстро взял себя в руки. Незнакомые с ним люди даже не смогли бы уловить эту маленькую слабость. — Но их много. Становится все больше.  — Они идут как раненые звери туда, где хотя бы пахнет безопасностью. Говорят, на западе остались участки Марли, не затронутые гулом или слабо пострадавшие от него. Скорее всего там, на периферии, мой родной край почти не пострадал, — вставил Оньянкопон, пиная карту там, где должен был располагаться его дом — Лондониум, захваченный объединённой армией Марли. — В любом случае, вся информация, которую мы имеем — только слухи и наши домыслы.  Ханджи сглотнула, не в силах смотреть никуда, кроме карт. Ей было сложно ловить взгляд Армина, который ждал от нее какого-то ответа или комментария. Все, что она могла ему дать, это гнетущую тишину, которая то и дело возникала в комнате, прерываемая шелестом бинтов всякий раз, когда Ханджи поднимала руку к лицу, чтобы стереть позорные слезы из уголков глаз. Ей нельзя было опускаться до слабости в присутствии таких же солдат, но сдерживаться было почти непосильно. Весь этот поток информации, вся история Эрена от начала и до конца заставляли сердце нещадно ныть, бередя старые раны. Ханджи казалось, что всё рассказанное Армином — это трагическое следствие её собственных необдуманных действий на посту главнокомандующего. Квинтэссенция командира Зое. Апогей её некомпетентности. Был ли у неё шанс предотвратить то, что даже Йегер, знающий прошлое и будущее, не смог? Безумный вопрос с совершенно очевидным ответом, но Ханджи было крайне сложно убедить себя в собственной беспомощности. Ей казалось всегда, и особенно остро — здесь, в этой старой спаленке Леви, что груз ответственности — это командирская ноша, которую её плечи попросту не выдержали. Сердце больно стукнуло в груди.  А потом еще раз. И еще, разгоняя кровь по венам.  Ей нужно было что-то сказать на все это. Провести анализ сложившейся ситуации, погрузится в отчеты Армина, чтобы лучше понять текущий расклад событий. Карты, конечно, о многом поведали Ханджи, но есть же еще нюансы вроде воды, еды и фракций, на которые разбиваются беженцы. Есть ли в порту оружие? В списках, которые она видела на Хизуру, говорилось, что отец Энни ходит с оружием. Вся эта информация требовала тщательного изучения.  Вскинув голову, Ханджи хотела что-то сказать Армину, но проглотила все слова, вертевшиеся на языке, наткнувшись на взгляд Леви.  Капитан за все время встречи не удостоил их ни одним словом. Лишь молча сидел в углу в своем кресле, пристально глядя то на людей, то на карты, то в окно. Ему будто и дела не было до всего, что происходит вокруг, но это была очередная иллюзия, которая намертво срослась с Аккерманом. Чем больше безразличия было написано на его лицо, тем более заинтересованным он на самом деле был.  Но в тот момент в глазах Леви читалось что-то иное. Это был гнев.  Понадобился один тяжелый вздох, чтобы Армин и Оньянкопон засуетились и спешно свернули свои карты. Они попрощались с Ханджи: каждый некрепко поджал ей руку и поспешил уйти, обещая вернуться позже. А Зое осталась удивляться как Леви умудрился сохранять в себе эту стойкость даже спустя столько лет и потерь. Даже сидя в инвалидном кресле, он не казался калекой. В нем не сквозило немощи, несмотря на то, что его правая нога совершенно точно утратила былую подвижность. Сильнейший воин человечества. Он оказался внезапно совсем близко. Удивительно, но за все время у Аккермана так и не возникло мысли прогнать гостью, грязную с дороги, из своего святая святых. Или же получалось тщательно маскировать это желание.  После ухода нового Командира и Оньянкопона, ставшего теперь очевидным первым помощником, на комнату опустилась гнетущая тишина, разбавляемая лишь слабыми, доносившимися из окна отзвуками города.  Зое пристально наблюдала за Леви, а тот упорно делал вид, что вокруг ничего не существует, отвернувшись к стене. Мужчину все еще била злость — это выдавали едва заметно дергающаяся губа и намертво стиснутые ладони. Побелевшие костяшки пальцев и дикий огонь в полуприкрытых глазах были верным признаком закипающей ярости. И пусть Стены защитят того, на кого она в итоге обрушится.  Впрочем, саму Ханджи подобные мелочи никогда не смущали. Иммунитет на любые вспышки этого человека выработался за долгие годы совместной службы. Как бы бывшая главнокомандующая ни бесила и ни провоцировала друга, ей самой опасаться было нечего. Хотя причины столь сильного гнева все же оставались загадкой.  Поразмыслив немного, Зое самым наглым образом уронила изувеченную руку на его колени, заставляя вздрогнуть. Прерывать установившееся молчание словами казалось неуместным. Встать и уйти — невыносимым. Из всех доступных способов коммуникации оставалось лишь прикосновение. И расчет оказался верным: пальцы Аккермана тут же крепко сжали обгоревшую ладонь.  Ханджи повалилась на кровать, крепко держась за чужую руку. Так они и застыли. Не проронив больше ни звука, капитан прикрыл глаза и глубоко, мерно задышал. Любой обыватель подумал бы, что сильнейший воин просто расслабился, но ветеранам разведки было давно известно: так он спит. Сидя. Чутко. И очень поверхностно.  От лица мужчины было трудно оторвать взгляд, особенно после столь длительной и нервной разлуки. Поэтому Ханджи смотрела, упрямо не двигаясь, даже когда единственный глаз начинало печь от очередной волны подступающих слез.  Его черты совершенно не изменились. Остались такими же острыми и опасными, какими Зое помнила их еще до рокового взрыва громовых копий в непосредственной близости от его лица. Ни уродливые шрамы, оставленные её собственными неровными стежками, ни пустая глазница, ни потерянные в бою пальцы — ничто не имело такого значения, как простой факт того, что Леви жив.  Из всех подчиненных, чьи призраки впечатались в память в тот судьбоносный день в Одихе, Ханджи по-настоящему беспокоилась только о нем. Об этом упрямом и безбашенном человеке, готовом в любой момент поставить на кон всё, что у него осталось.  Алтарь победы требовал огромных подношений. Каждый счастливчик, уцелевший в бойне, возложил на него слишком многое. Леви — больше всех.  Аккерман продолжал внушать страх, и это было заметно даже по поведению Армина. Уж преемнику Колоссального титана бояться искалеченного командира было бы странно, но Ханджи не могла винить юношу. И всё же… за этой былой непоколебимостью скрывался глубокий надлом. Тяжёлое, прерывистое дыхание во сне выдавало мужчину с головой.  Ханджи шумно выдохнула, пытаясь справиться с подступившим к горлу комком, и его пальцы, сжимающие ее тут же дрогнули. Хватка не ослабла, но изменилась — Аккерман перестал просто держать её руку, его большой палец медленно, едва ощутимо мазнул по тыльной стороне её ладони, проверяя, здесь ли она. Он не открыл глаз, но складка между тонкими бровями разгладилась, уступая место привычной, усталой осознанности.  — Пытаешься прожечь во мне дыру? — хрипло прошептал Леви, едва заметно дернувшись в кресле. — Не стоит, во мне их и так слишком много.  — А ты не потерял свой острый язык, я посмотрю. Ханджи улыбнулась. Использовав его здоровую ладонь как упор, она приподнялась на кровати, морщась от прострелившей тело боли. — Я многое потерял в тот день, но способность язвительно тебе отвечать осталась. И это было самой большой радостью для Зое. Забавно: из всех живущих сейчас на земле людей она дольше всего была знакома лишь с самой собой и Леви. Тем дороже становилась каждая его реплика, даже такая ядовитая. Однако вести диалог дальше ни у кого не нашлось сил. Несмотря на бесконечное море слов, оставшихся невысказанными, никто больше не мог выдавить из себя и звука.  — Никогда не видел, чтобы ты так долго молчала. — А я — чтобы ты так много болтал. Леви молчал, потому что всегда был немногословен, а Ханджи боялась переборщить и взболтнуть лишнего. — Всё перевернулось с ног на голову, да? Ханджи покачала головой, зеркаля чужую улыбку. Приложив усилия, ей удалось сесть, оказавшись прямо лицом к лицу с ним. Руку из его пальцев она так и не выпустила. — Уже тот факт, что ты подчиняешься Армину, кажется мне достаточно сумасшедшим, чтобы утверждать, что мир напрочь изменился. — О, в этом стоит винить тебя, не так ли? — Леви вскинул бровь, склоняя голову к плечу. — Это ты в безумном порыве оставила его за главного. — Кого бы я ни оставила, тебе пришлось бы подчиняться. Не тебя же было назначать главным.  Может, это было бы и правильным решением — возложить бремя ответственности на стальные плечи капитана, но Ханджи знала, что Аккерману этого никогда не хотелось. Сильнейший воин был далек от политики куда больше, чем сама Зое, вечно запертая в лабораториях. Главнокомандующую взрастил Эрвин еще со времён кадетства, погрузив в государственные интриги с первой бутылки вина в день вступления в разведку. Грязные подробности этого мира открылись ей слишком рано. Леви же оставался другим. Капитану вся эта возня была в дикость, его стезей всегда являлся честный бой. Мерзкие подковерные игры не были Аккерману к лицу.  — Не неси чушь… — Леви сорвался на полуслове, глотая окончание фразы, и гневно сжал её пальцы в своей искалеченной ладони. — Я не подчиняюсь соплякам.  В этой реплике таились глубокие смысловые пласты, уходящие корнями в саму суть того, кем он был. Сковывавшие Аккермана большую часть жизни присяги имели значение лишь для государства — пустая, безжизненная формальность. Все в корпусе знали: официальный приказ для Леви — это попытка накинуть поводок на шею дикого зверя и ожидать от него спокойной прогулки. Капитан никогда не остался бы верен пафосным речам, если бы сам не бросил эту преданность к ногам определённых людей. Он всегда и без исключения лично выбирал, за кем идти, но никак не наоборот. Эрвин и Ханджи были его единоличным, осознанным решением. Но вот Армин… Здесь всё вязалось в слишком тугой узел.  — Боюсь, прошло то время, когда мы оба хоть кому-то подчинялись, как ты считаешь? — Ханджи невесело улыбнулась. — Технически, я сложила с себя все полномочия и хочу верить, что сделала это в полном объеме.  — Когда решила променять их на смерть?  Это был слишком серьезный разговор, чтобы раз за разом подступаться к нему в темноте, поэтому Ханджи лишь устало закатила здоровый глаз.  — Не передергивай. Я пытаюсь сказать, что уж точно больше не солдат. Я едва жива, по правде говоря…  — С этим не поспоришь.  Привычная едкость вызвала мимолетное желание врезать, да посильнее, но даже в более равных условиях Зое вряд ли бы решилась.  — А ты, Леви? Ты все еще солдат?  Забинтованную руку вновь сковало словно тисками. Пальцы Аккермана крепче сжали её ладонь, и это молчание заменяло любые признания.  Было жестоко задавать подобные вопросы человеку, который если не родился солдатом, то стал им слишком рано. Но Ханджи все же спросила, совершенно чётко осознавая неподъёмную тяжесть каждого произнесенного звука.  — Зачем тебе ответ, Зое? — глухо отозвался капитан спустя долгую минуту.  — Потому что я не знаю, что мне делать дальше.  Ханджи наконец осторожно высвободила пальцы, прижала ладонь к груди и медленно опустилась обратно на подушку. Она спиной чувствовала, что сюда вот-вот ворвется разъяренный Рен с очередными причитаниями по поводу перевязки, и втайне надеялась лишь на одно: комната Леви — неприступный бастион. Единственное место на земле, где её больше никто не посмеет тронуть.  Ответа не последовало. Зое уснула прямо у него на кровати, совершенно разбитая долгим путешествием, лавиной эмоций и этим выстраданным воссоединением. Последние силы ушли на то, чтобы удерживать привычную веселую маску перед испуганными бывшими подчиненными.  Все пространство вокруг — от самой Ханджи до самого горизонта — внезапно залило багровым. Этот цвет одновременно напоминал вязкую, сочащуюся из каждой ранки кровь и дикий, сжигающий все на своем пути огонь. Невыносимый жар, способный сплавить кости, мог принадлежать только орде Колоссальных титанов. Зое знала это на подсознательном уровне: специфический едкий запах, тянущийся на много километров после превращения, и страшный треск лопающейся от перегрева кожи, когда попадаешь под ударную волну.  Зрение застилал туман, но бывшая главнокомандующая отчетливо понимала, что горит изнутри. Каждый внутренний орган лизали языки пламени, медленно обугливая и испепеляя. Хотелось кричать, драться, бежать и выгрызть себе жизнь любым способом, но искалеченное тело отказывалось слушаться. Даже удушье, которое должно было вызвать панический рефлекс и заставить легкие работать, лишь медленно сводило с ума.  Резко открыв глаза, Ханджи задохнулась от остатков лихорадочного бреда. Наваждение отступило не сразу, сменяясь ощущением чужого липкого и довольно осуждающего взгляда, буравящего насквозь.  — Рен! — вырвался из её груди хриплый, испуганный вскрик. Потребовалось несколько секунд, чтобы окончательно прийти в себя и сфокусировать зрение на силуэте юноши. — Ты будишь меня одним своим молчаливым присутствием. Я разве не заслужила хоть немного поспать?  — Бинты, — процедил юноша в ответ так ядовито, что любой другой бы обязательно съежился.  Ханджи застонала и пристально поглядела на Рена. Тот сидел совсем рядом, со спиной настолько прямой, будто проглотил палку.  — Мы ни разу не обрабатывали раны по приезду на материк. Условия здесь оказались хуже, чем мы предполагали… — Да-да, грязь, смог, высокая влажность, бактерии, смерть. Я в курсе.  Бледная кожа на острой дернулась и только лишь это одно выдавало степень бешенства, в которое приводила пациентка своего лекаря. Ему стоило огромных усилий и самоконтроля не задушить ее прямо тут в этой неудобной кровати. Возможно, именно об этом Рен размышлял все те дни, пока она была в бреду и металась по жестким матрасам в приступах агонии и бреда.  — Мы должны сделать перевязку сейчас же. — Дай мне проснуться хотя бы.  — Вы вспотели, — брезгливо подметил лекарь, а Ханджи лишь хохотнула. Слишком уж ей это напомнило кого-то.  Прежде чем хоть единое возражение успело сорваться с языка, Рен деликатно, но очень уверенно дернул её за локоть, помогая принять сидячее положение. Дальнейших препирательств не требовалось: у него уже все было наготове. На низком столике покоился поднос с чистыми белоснежными бинтами, склянки с дурно пахнущими жидкостями, глубокий жестяной таз с горячей водой и необходимые инструменты.  В комнате веяло запахом трав, давно впитавшимися глубоко в кожу и кости Ханджи, и резким дегтярным мылом. Им юноша тщательно мыл руки перед каждой процедурой и обрабатывал наименее пострадавшие участки тела своей пациентки.  Пока парень закатывал рукава и подвязывал их специальным шнуром тасуки, Зое, напротив, развязывала пояс халата, сбрасывая слои ткани один за другим, пока не осталась обнаженной по пояс. Подобные мелкие неудобства никого здесь не волновали — её тела все равно не было видно под плотными слоями марли.  — Знаешь, я вполне могу ходить и без одежды. Бинтов столько, что из них можно платье сшить.  — Это безнравственно.  Рен, закончив приготовления, приступил к полному оголению пациентки, начав, как всегда, с плеч.  Методично сдирая кусок за куском, он освобождал все больше изувеченной кожи. Ханджи чувствовала, как та невообразимо свербит и чешется от излишне соленого портового воздуха. Захотелось подцепить ногтями зажившие края и оторвать их, лишь бы избавиться от этого изнуряющего чувства.  — Не припомню хоть один случай в жизни, когда меня ставили в категорию нравственности, — подметила Зое, пытаясь отвлечься от дурноты.  Одно ловкое движение целителя — и легкий смешок, слетевший с губ, обернулся глухим криком. Женщина поспешила заглушить его, намертво зажав рот свободной рукой. Можно было сколько угодно громко вопить в огромном поместье на Хизуру, но здесь, на материке, она понятия не имела, кто находится в здании. Компрометировать себя подобной слабостью бывшая главнокомандующая сочла недопустимым.  — Я, кажется, предупреждал, что так и будет, — ровно заметил Рен.  Ханджи позорно пискнула, когда ткань вновь натянулась; не помогла даже до крови закушенная губа.  — Чертов изверг, кто тебя вообще сюда впустил?  — Ваш капитан.  Ну, конечно. Кто мог войти в его обитель без высочайшего дозволения? Только безумец или будущий мертвец.  Это было так по-аккермановски — запустить к ней Рена, чтобы тот позаботился о гигиене. Она не очнулась в обжигающе горячей ванне только потому, что провернуть подобное для Леви больше не представлялось возможным. Но он все равно нашел способ привести её в человеческий вид, сам в этом совершенно не участвуя.  — Вы потеряли разум от боли, Ханджи-сан? — елейным голосом осведомился юноша.  — С чего такие выводы?  — Вы улыбаетесь.  Очень редкая эмоция на лице этой женщины. Рен едва ли пару раз видел искреннюю улыбку под всеми этими бинтами и ожогами. Чаще лицо перекашивала гримаса боли. В глазах стояли слезы, а губы дрожали.  Ответить Зое не успела. Негромкий скрип старых дверных петель заставил юношу мгновенно подобраться и отступить на шаг, а Ханджи — инстинктивно повести здоровым плечом, силясь прикрыться. Парень дернулся было ей помочь, но был остановлен взмахом руки — самым многозначительным жестом, выученным на Хизуру.  Излишняя скромность никогда не была ей к лицу, и прятаться от вошедшего в дверь мужчины не было никакого смысла. Вряд ли его взору могло явиться что-то новое.  Аккерман въехал в комнату молча, едва заметно кивая Рену.  Юноша продолжил свою экзекуцию, но уже в гораздо более быстром темпе и нервно: пристальный взгляд капитана не давал расслабиться ни на миг.  Закончив, парень торопливо собрал в таз пропитанные сукровицей обрезки марли, звякнул склянками и, коротко поклонившись обоим, тихо выскользнул в коридор, плотно притворив за собой дверь.  В спальне снова воцарилась тишина, но теперь она не была гнетущей. Напротив, воздух словно очистился от въедливого запаха чужого страдания.  Леви остановил кресло у самого края кровати. Взгляд его единственного глаза скользнул по бледной, искусанной губе Ханджи, опустился ниже — туда, где на худых ребрах белели свежие, тугие полосы чистой марли, — и замер, не смея двинуться дальше, к длинным сбинтованным ногам, едва прикрытым халатом. Никакого напускного смущения или неловкости между ними не было и быть не могли; слишком много походных палаток, крови и грязи осталось за их плечами. Но сейчас в его лице проступило то самое глухое, давящее раздражение, которое Аккерман так тщательно пытался скрыть весь сегодняшний день.  — Чудовищно, — хрипло нарушил молчание капитан, потянувшись к шкафу.  Большего красноречия не требовалось. Леви с трудом оторвал взгляд, стараясь поглубже вдохнуть и сосредоточиться на чем угодно, только не на Зое.  Он взял чистую, сухую рубашку — судя по размеру и простой темной ткани, свою собственную — и небрежно бросил женщине на колени. От нее пахнуло свежестью, вопреки всему происходящему вокруг. Видно, что вещь хоть и была поношенной, но оставалась стерильно чистой и наглаженной. Ни единой складки или намека на пятна и несвежесть.  — Одевайся. Прикрой бинты, пока они снова не пропитались местной грязью и влагой, — приказал Леви, все еще глядя мимо нее. — Этот твой юнец не горит желанием постоянно тебя перевязывать и отстирывать твою кровь.  Ханджи слабо хмыкнула, хотя внутри все сжалось от странной, щемящей благодарности. Она знала, как выглядит его забота, и это была именно она.  Попытка продеть руки в рукава обернулась резкой вспышкой боли в плече, отчего женщина невольно зашипела сквозь зубы и замерла, выругавшись про себя. Сил не осталось даже на такое простое действие.  Пришлось предпринять еще одну попытку, но столкнуться с точно таким же результатом: провал. Сколь упорно Зое ни боролась бы с рубашкой, глупый кусок ткани выигрывал в этой борьбе за одевание.  Леви раздраженно цыкнул.  Подъехав ближе, он ухватился за жесткий край манжеты и аккуратно натянул рукав на израненную руку, затем проделал то же самое и со второй. Маневр занял всего пару секунд, и вот на женщине уже был надет чужой предмет гардероба, удачно прячущий под собой все уродства обожженной кожи. Ткань свободно висела на ее острых плечах, ничуть не сковывая движений.  — Это так убого, Леви, — грустно улыбнулась Зое, глядя на их отражение в тусклом стекле шкафа. — Мы как два инвалида.  — Мы и есть два инвалида.  Для Зое собственная убогость была не в новинку: она всегда чувствовала себя немножко не такой, как все, и уж точно не лучшей среди других. А вот каково было Аккерману, сплошь увешанному титулами в превосходной степени, вдруг оказаться калекой, тяжело было даже вообразить. Он, пример идеальности для других, вдруг оказался всего лишь никчёмным раненным ветераном, пережившим слишком многое.  Ханджи утешал только тот факт, что он все равно выглядел лучше, чем она сама. Хоть где-то в этом мире осталась маленькая крупица справедливости.  Последние лучи закатного солнца погрузили комнатушку в приятный полумрак, нарушаемый лишь тусклым светом масляной лампы. Леви зажег ее и устроил на письменном столе в углу. Ее мощи хватало всего на пару метров, из-за чего причудливые тени ложились на стены и плясали по изуродованным лицам их обоих.  День неумолимо стремился к концу, и только сейчас вся степень усталости в полной мере раскрывалась перед Ханджи. Стресс от долгожданной встречи со своими людьми и нелегкий разговор с Армином на время притупили всё физиологическое: на какие-то несчастные минуты Зое вовсе позабыла о том, какая она калека. Почувствовала себя окрыленной и почти здоровой. Но это была лишь иллюзия. За миг облегчения пришлось платить. Тело нещадно ломило от недавней перевязки, неудобной кровати, жестковатой ткани чужой рубашки и этого дурного, спертого воздуха. Все вокруг будто планомерно разрушало тот хрупкий прогресс, которого с таким трудом удалось достичь на Хизуру. Отчасти предупреждения Азумабито не были беспочвенными, а предсказания целителей о самочувствии бывшей главнокомандующей сбывались теперь с поразительной точностью. Ей станет хуже со дня на день, Ханджи чувствовала это нутром и понимала головой, но ничто в жизни не могло бы помешать ей вновь принять то же самое решение — вернуться на материк. Быть заложницей в золотой клетке и под крылом своих благодетелей, наверное, было неплохо. Даже комфортно и очень легко. Но это не тот путь, который выбирает Разведкорпус. Ханджи внезапно вздрогнула. Внутренние рассуждения вмиг сошли на нет, и её прошибло ледяной волной осознания. Болезненного. Неприятного. Разведкорпуса больше нет. Все то, что когда-то было олицетворением дома и смыслом целой жизни командующей Зое, кануло в лету вместе с последними его ветеранами. То, что осталось от разведки на самом острове, вызывало лишь жгучий стыд, а Армин и ребята вряд ли до сих пор относили себя хоть к каким-то военным силам или формированиям. В конце концов, для них это никогда не имело столь сакрального значения, как для нее. Ее личность сформировали идеи Эрвина. И, следуя за его мечтой, им всем в итоге удалось довести мир почти до полного уничтожения. — Слишком много думаешь. Голос Леви заставил вынырнуть из опасных мыслей на поверхность, пока те не засосали целиком. Сколько раз он точно так же вытаскивал её этой же самой фразой? — Привычка, — слабо отозвалась Ханджи. — Из тех, от которых уже не получится избавиться. — У тебя все привычки — дурные. Сколько ни пытался, а ни одну так и не искоренил. Зое тихо засмеялась, прикрывая глаза. — Знаешь, это даже хорошо. Значит, огонь от Колоссальных титанов не сумел выжечь во мне старые замашки. — Видишь, даже этим чудищам изменить тебя не под силу. Уголки его губ на миг едва заметно приподнялись, и Аккерману пришлось приложить усилия, чтобы вернуть лицу привычную, сдержанно-безразличную мину. Хорошая маска на плохом актере. — Значит, старина Аккерман признает, что ему не хотелось бы, чтобы я изменилась? Вышеупомянутый только закатил глаза на подобное смелое утверждение. — Где ты берешь эти умозаключения? — Дохожу до них логически, — Ханджи самодовольно хмыкнула. — Но ведь я права? — Тебе станет легче, если я это признаю? Она точно выиграла бы пару золотых у уже мертвых товарищей. Они обожали делать ставки на холодного Аккермана и спорили под пинту пива, кого же их злобный капитан унизит и оскорбит в этот раз. Как бы они все сейчас смеялись в полном неверии, слыша, что и как он говорит. — Я буду счастлива, — тихо, без прежнего пафоса отозвалась Зое. Мужчина резко вскинул голову, устремляя взгляд прямо на нее. Он молчал пару секунд, собираясь с мыслями, а затем произнес: — Я бы не хотел, чтобы ты менялась, Зое. Его шепот можно было едва разобрать в ночной тишине, но ей этого хватило с лихвой. Напряжение, державшее ее весь этот бесконечный день, окончательно отпустило. Ханджи осторожно откинулась на подушки, пытаясь как можно медленнее и безболезненнее устроиться в чужой постели. За все то время, что прошло с момента их утреннего прибытия, ей так и не довелось выйти за пределы этой комнаты. Люди приходили и уходили, а она сидела на жестком матрасе, словно ее приковали к нему. И сейчас Зое понимала, что попросту не сможет дойти до соседней спальни, чтобы лечь спать. — Раз ты признаешь это так легко… — женщина прикрыла веки и потянулась, насколько позволяло искалеченное тело. — Я считаю, что тебе от меня теперь не отделаться. И спать мне придется тут, судя по всему. Если ты, конечно, не проявишь жестокость и не выставишь меня за дверь. — Я хоть когда-то был с тобой жесток, Зое? Ханджи сонно улыбнулась. — А те бани в старом замке под Тростом? Помнишь, ты заставлял меня мыться посреди зимы, когда дрова на отопление остались только в конюшнях? Это было жестоко! Она тихо рассмеялась, а Леви едва заметно хмыкнул. По прошествии стольких лет все случившееся тогда казалось совсем незначительным. Таким теплым, далеким и забавным. Мозг милосердно стирал пережитые ужасы, оставляя на поверхности только светлые воспоминания. Стирались из памяти черты лиц товарищей, но сама память о них никуда не девалась. Ханджи помнила, как Нанаба напивалась после особо тяжелых экспедиций и совершенно фальшиво пела трактирные песни. Весь штаб просыпался от ее завываний и чужого пьяного смеха. Помнила и о Моблите, который рисовал вообще все, что видел. Он прятал в вещмешках десятки блокнотов с портретами членов их исследовательского отряда. Помнила, как Нифа вышивала ночами, пытаясь унять дрожь в руках после очередной потери. Сотни разбитых судеб, забытых всеми, кроме нее. — Вот опять. Думаешь. Ханджи повернулась на бок, невольно поморщившись от вспышки боли в ребрах. Леви сидел в углу, прямо напротив кровати, и действительно не спускал с нее своего единственного глаза. В полутьме спальни его взгляд все еще горел плохо скрываемым гневом и какой-то первобытной яростью. Осмелев то ли от дикой усталости, то ли от слишком долгой разлуки, Зое решилась наконец задать вопрос, который беспокоил ее с самого утра. — Леви, на кого ты злишься? Вопрос вызвал секундное оцепенение. Капитан, впрочем, быстро взял себя в руки, вернув лицу каменное выражение. Очередная маска, которую он играючи носил много лет. Произошла мгновенная смена ролей, и вот уже его собственную голову одолевал назойливый, тяжелый клубок мыслей. Он роился в сознании Аккермана так яростно и явственно, что Ханджи уловила это ментальное напряжение даже в тусклом, подрагивающем свете масляной лампы. Тени сгущались, и тьма все больше поглощала комнату. Когда между ними остался только мрак, Леви ответил. — На себя, Зое, — его голос прозвучал тихо и надломлено. Будто из глубин далекого прошлого. — Я могу злиться только на самого себя. После этих слов комната словно застыла, погрузившись в абсолютную, мертвую тишину ночного порта. Только сквозь открытое окно доносилась глухая музыка волн, делающая это молчание еще более тяжелым и осязаемым. Больше говорить не хотелось. Да и что Ханджи могла сказать? Ее одолевали те же демоны и то же гнетущее чувство. Только вот в бывшей командующей не было злобы — внутри нее осталась лишь всепоглощающая, глухая вина. Стоило догадаться и вообще не заводить подобные разговоры, но когда это Зое умела контролировать собственный язык? Захотелось прикусить его до крови, чтобы больше не болтать лишнего и не тревожить старые раны Аккермана. Ханджи молча закрыла единственный глаз, чувствуя, как темнота становится плотной, тяжелой и свинцовой. Усталость, копившаяся с самого рассвета, наконец взяла свое, постепенно глуша и ноющую боль в израненном теле, и горький привкус воспоминаний. Чужая, просторная рубашка все еще хранила едва уловимый запах свежести, укутывая ее подобием защитного кокона. Сознание Ханджи медленно соскользнуло в ровный, глубокий сон — на этот раз без огня, без удушающего грохота Колоссов и без криков уходящих в вечность товарищей.