Глава 1: Жизнь в золотой клетке и срыв.

Осколки ванильного неба. Утро наступило слишком быстро, бесцеремонно ворвавшись в спальню через панорамные окна. Кристина открыла глаза и первым делом почувствовала стянутость кожи — засохшие слезы и остатки туши превратились в неощутимую, но липкую маску. Она медленно поднялась, стараясь не смотреть на осколок хрустальной вазы, который забился под пуфик. Вчерашний «зверь» внутри неё утих, оставив после себя лишь звенящую пустоту и легкий озноб. — Кристиночка, радость моя, ты скоро? — голос Нагиева донесся из гостиной, бодрый и самоуверенный, как всегда. — Нас ждут на ланче у инвесторов через час. Поторопись, а то подумают, что я тебя в подвале держу. Кристина вздрогнула. Это «Кристиночка» ударило под дых, как напоминание о цене, которую она платит каждый день. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина с потухшим взглядом, чьё лицо было испачкано черными разводами — клеймо её собственного предательства. **Ритуал преображения** Она включила воду — горячую, почти обжигающую, — пытаясь смыть ту самую «грязь под кожей», о которой знала только она. Затем начался процесс воскрешения куклы. * Первый слой — праймер, чтобы скрыть следы бессонницы. * Второй слой — плотный тон, чтобы спрятать красноту глаз. * Третий слой — хайлайтер, чтобы создать иллюзию того самого «счастья», которое она так успешно продает обществу. Через сорок минут из ванной вышла та самая Кристина, которую знал мир: безупречная, в платье от кутюр, с идеальными локонами вместо когда-то любимых косичек. **Встреча с прошлым** По дороге в ресторан пошел дождь. Тот самый — летний, теплый, пахнущий пыльным асфальтом и свободой. Нагиев недовольно поморщился, глядя, как капли разбиваются о лобовое стекло его дорогого автомобиля. — Опять эта слякоть, — бросил он, не отрываясь от телефона. — Весь вид испортит. Кристина прижалась лбом к холодному стеклу. На углу улицы она увидела девушку. Та была в промокшей насквозь футболке, в стоптанных кроссовках, но она смеялась. В руке у неё был подтаявший рожок ванильного мороженого, и она слизывала капли, совершенно не заботясь о том, как выглядит. В этот момент Кристина почувствовала, как внутри что-то окончательно оборвалось. Она могла бы сейчас выйти из машины. Прямо здесь. В этих туфлях за две тысячи евро шагнуть в лужу и пойти навстречу дождю. — Кристин, ты чего замерла? — Дмитрий наконец поднял глаза и мельком взглянул на неё. — Мы приехали. Улыбнись, детка, на нас сейчас будут смотреть. Она повернулась к нему. Губы послушно растянулись в заученной, ослепительной улыбке, которая не затрагивала глаз. — Конечно, Димочка. Я просто задумалась о меню. Она вышла из машины под зонт, который услужливо раскрыл перед ней швейцар. Ни одна капля дождя не коснулась её кожи. Ни одна крупица того старого, бедного счастья не смогла пробиться сквозь броню из золота и лжи. Дорожка была выбрана. И по ней нужно было идти до конца, даже если каждый шаг отдавался болью в сердце, которого, как ей казалось, у кукол быть не должно. Цена тишины Ресторан встретил их привычным гулом: звоном дорогого хрусталя, приглушенным смехом и запахом трюфелей, который Кристина теперь ненавидела почти так же сильно, как «молекулярную пену». Дмитрий шел впереди — ледокол в безупречном костюме, разрезающий пространство своей харизмой. Он пожимал руки, подмигивал, отпускал шутки, которые Кристина знала наизусть. Она же следовала за ним на расстоянии ровно в два шага — идеальный аксессуар, живая декорация его успеха. **Обед мертвых вкусов** — ...А это моя Кристиночка, — Нагиев по-хозяйски положил руку ей на талию, представляя её очередному «очень важному человеку». — Владелица ресторана, красавица и просто женщина, которая знает толк в настоящем стиле. Мужчина в очках вежливо кивнул, скользнув взглядом по её бриллиантовому колье. Кристина улыбнулась. Эта улыбка не стоила ей ничего — просто мышечное сокращение. Перед ней поставили десерт. Что-то невероятно сложное: золотая сфера, которая должна была растаять под струей горячего шоколада. *«Эстетика смерти»*, — подумала Кристина, глядя, как идеальный шар превращается в бесформенную лужу. Она вспомнила тот самый ванильный рожок из прошлого. Он таял от тепла её ладоней, пачкал пальцы, был липким и настоящим. Его хотелось съесть до последней крошки вафли. А это золото на тарелке... оно было безвкусным. Как и вся её нынешняя жизнь. **Трещина в зеркале** — Кристин, ты сегодня какая-то тихая, — шепнул Дмитрий, когда гости отвлеклись на официанта. В его голосе не было тревоги, только легкое раздражение, как будто у его любимого автомобиля начал барахлить мотор. — Не порти мне фон, детка. Соберись. — Прости, Димочка, — выдохнула она, чувствуя, как корсет платья сжимает ребра сильнее обычного. — Просто голова немного кружится. — Выпей шампанского. Оно всегда помогает. Он снова отвернулся. Ему не нужны были её чувства, ему нужен был её фасад. **Вечерний ритуал** Когда они вернулись домой, Нагиев сразу ушел в кабинет — решать «мировые проблемы» по телефону. Кристина осталась в пустой гостиной. Она медленно снимала кольца, одно за другим. Каждое из них было подарком за какую-то обиду, за очередное «Кристиночка», за еще один год, прожитый не своей жизнью. Она подошла к окну. Дождь кончился, оставив на асфальте зеркальные лужи. Кристина посмотрела на свои руки. На безымянном пальце остался след от обручального кольца — бледная полоса, похожая на шрам. Она вдруг поняла: она не просто «не сойдет с этой дорожки». Она сама стала этой дорожкой — по ней ходят, ею любуются, но никто никогда не спросит, не больно ли ей от того, что её топчут дорогими туфлями. Кристина подошла к бару, налила себе ледяной воды и вдруг замерла. В отражении витрины она увидела не «куклу», а ту самую девочку. Ту, что когда-то мечтала о любви, а не о контрактах. Девочка смотрела на неё с жалостью. *«Уходи»*, — беззвучно приказала ей Кристина. — *«Тебе здесь не место. Тебя здесь убьют»*. Она залпом выпила воду, чувствуя, как холод обжигает горло. Грязь под кожей никуда не делась, но завтра будет новый слой тонального крема. И новая обложка. И новая ложь. Потому что куклы не умеют уходить. Они умеют только ломаться, когда их слишком сильно сжимают. Спасибо тебе огромное! Рад, что история откликается. Я обещал что-то грустное, и этот текст, пожалуй, станет самым мрачным в нашей истории Кристины. Это тихая, удушающая грусть. Мёртвые цветы на мраморном полу Это утро не отличалось от сотен других. Кристина проснулась от тишины, которая в их огромном пентхаусе казалась осязаемой и тяжелой, как свинец. Дмитрия рядом не было — он улетел на очередные съемки еще ночью, оставив на тумбочке записку: «Кристиночка, буду через три дня. Не скучай. Карта в кошельке. Люблю». **Записка** Кристина скомкала листок и бросила в урну. «Люблю». Это слово в его исполнении звучало как бренд, как ценник на витрине, а не как чувство. Люблю, потому что статусная. Люблю, потому что молчу. Люблю, потому что не требую ничего, кроме того, что он и так дает. Она подошла к зеркалу. Сегодня она не стала наносить сорок пять слоёв макияжа. Она просто стояла и смотрела на свое бледное, изможденное лицо. Взгляд девушки из прошлого — той, что любила дождь — окончательно исчез, сменившись холодной пустотой. Кристина больше не злилась, не ненавидела себя. Она просто умерла внутри. **Подарок** Днем привезли цветы. Огромный букет её «любимых» белых калл. Он заказывал их автоматически, каждую пятницу. — От Дмитрия Владимировича, — почтительно произнес швейцар. Кристина взяла букет и потащила его в гостиную. На неё вдруг нахлынула такая дикая, невыносимая усталость. Эти цветы были мертвыми. Они были срезаны, лишены корней, поставлены в холодную воду, чтобы просто радовать глаз несколько дней, пока не засохнут и не отправятся на помойку. Совсем как она сама. **Момент истины** Она остановилась посреди гостиной, глядя на идеальный вид Москвы за окном. В руке зазвонил телефон — очередной звонок из журнала, предложение съёмки. — Алло, Кристина? Мы хотели бы обсудить концепцию обложки «Жена года»... Кристина молча нажала отбой. «Жена года». Какая ирония. Вдруг её взгляд упал на маленькую статуэтку балерины на комоде — её единственное приобретение из той, «прошлой» жизни. Она любила эту хрупкую фарфоровую фигурку, потому что в ней была жизнь, танец. Она подошла к комоду. Рука потянулась к статуэтке, но вдруг дрогнула. Вместо того чтобы взять её, Кристина с размаху ударила по ней рукой. Балерина отлетела к стене и с хрустом разбилась на мелкие кусочки. Кристина посмотрела на букет в другой руке. Она разжала пальцы, и каллы рассыпались по мраморному полу. Она начала топтать их. Медленно, с каким-то методичным отчаянием, размазывая белые лепестки по холодному камню. **Пустота** Она не плакала. У неё больше не было слез. Было только ощущение, что она задыхается в этой идеальной, стерильной пустоте. Она вышла на балкон. Дождя не было, но воздух был влажным и холодным. Кристина посмотрела вниз, на улицу. Люди шли по своим делам, смеялись, спешили. Вон та девушка в смешной шапке покупает мороженое... Кристина положила руки на перила. Стало так страшно от мысли, что она могла бы сейчас просто... Но она не сделает этого. У неё даже на этот, последний бунт, больше нет сил. Куклы не умеют умирать от горя, они просто становятся пыльными игрушками на полке, о которых все забывают. На её телефон пришла смс: *«Детка, ну как цветы? Улыбаешься? Д.»* Она вернулась в комнату, перешагнула через растоптанные лепестки калл и осколки балерины. Села к туалетному столику и начала наносить тон. Слой за слоем. Броня должна быть идеальной. Потому что через час она должна быть на открытии новой выставки. Дорожка была выбрана. И она по ней пойдет. Даже если этот путь ведет в никуда. Праздник, которого нет Вечер в «Claude Monet» был в самом разгаре. Дмитрий праздновал закрытие крупного контракта. Вокруг — звон бокалов, фальшивые комплименты и вспышки камер. Кристина сидела рядом, идеально прямая, с бокалом шампанского, к которому она почти не прикасалась. — Кристиночка, ну что ты как неродная? — Дмитрий приобнял её за плечи, позируя для фотографа. — Улыбнись, детка. Нас снимает «Tatler». Это же твой триумф! — Мой? — тихо переспросила она, глядя в объектив. — Дима, я хочу домой. У меня... голова раскалывается. Нагиев на секунду замер. Его улыбка не исчезла, но глаза стали холодными, как два куска гранита. — Дома будешь болеть, радость моя. А сейчас ты — лицо моей империи. Не порть мне кадр своими капризами. **Взрыв в тишине** Ссора случилась уже в машине, по дороге домой. В салоне роскошного авто пахло кожей и дорогим парфюмом, но Кристине казалось, что пахнет формалином. — Ты вела себя как замороженная рыба! — Дмитрий сорвал галстук, его голос вибрировал от сдерживаемого гнева. — Я вкладываю в тебя миллионы, я сделал из тебя королеву, а ты даже не можешь изобразить радость на пять минут? — Миллионы? — Кристина повернулась к нему, и в темноте салона её глаза блеснули от невыплаканных слез. — Ты купил не королеву, Дима. Ты купил манекен. Но даже манекены иногда устают стоять в одной позе. — Опять эти твои философские заскоки? — он зло усмехнулся. — Забыла, как я тебя встретил? В этих твоих косичках и кроссовках, которые разваливались на ходу? Ты же за этот лимузин тогда бы душу продала! — Я её и продала, Дима! — выкрикнула она, и её голос сорвался. — Я продала ту девочку, которая любила дождь, ради того, чтобы ты теперь попрекал меня каждым потраченным рублем! Тебе не нужна я. Тебе нужно, чтобы рядом было что-то дорогое и красивое, чтобы все завидовали. Но внутри там — пустота! Там ничего нет! — Знаешь что, «страдающая душа»? — Нагиев резко затормозил у подъезда. — Если тебе так плохо в бриллиантах, можешь прямо сейчас выйти, снять всё это и пойти искать свое ванильное мороженое. Только завтра не приползай обратно, когда поймешь, что в твоей «глуши» тебя никто не ждет. **Осколки** Кристина замерла. Она смотрела на его профиль — жесткий, чужой. Она могла бы выйти. Могла бы бросить ключи, кольца и уйти в ночь. Но она посмотрела на свои руки, на безупречный маникюр, на тонкое запястье. Она поняла, что у неё больше нет сил даже на этот шаг. Она приросла к этой роскоши, как кожа прирастает к ожогу. — Я никуда не уйду, — прошептала она, и это прозвучало как смертный приговор. Они поднялись в пентхаус в полном молчании. Дмитрий сразу ушел в спальню, громко хлопнув дверью. Кристина осталась в прихожей. Она подошла к зеркалу и начала снимать серьги. Руки дрожали. Одна сережка выскользнула и со звоном ударилась о кафель. Кристина опустилась на колени, пытаясь её найти, и вдруг просто замерла, уткнувшись лбом в холодный пол. Она не плакала. Она просто дышала, впитывая этот холод. «Кристиночка», — пронеслось в голове его голосом. «Кристина», — отозвалось эхо из её далекого прошлого. Она посмотрела на свои крошечные отражения в глянцевой плитке. Их было сотни. Сотни маленьких, сломанных Кристин. И ни одна из них не была настоящей. Она поднялась, аккуратно положила найденную сережку на столик и пошла в ванную. Впереди был ритуал: сорок пять слоев тональника нужно было смыть, чтобы завтра утром нанести их снова. Шёлк и холод В спальне пахло дорогим парфюмом и кондиционированным, стерильным воздухом. Дмитрий зашёл, на ходу расстёгивая запонки. Он не смотрел на Кристину, которая сидела на краю огромной кровати, кутаясь в шёлковый пеньюар. Для него она была частью интерьера — такой же обязательной и дорогой, как итальянская мебель. — Дима, я сегодня правда очень устала... — тихо начала она, глядя в пол. Нагиев остановился, обернулся и окинул её коротким, оценивающим взглядом. В этом взгляде не было страсти — только хозяйский интерес, как у коллекционера, проверяющего сохранность экспоната. — Устала? — он усмехнулся, подходя ближе. — От чего, радость моя? От того, что два часа улыбалась в камеру и держала бокал? Он бесцеремонно взял её за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были холодными. Он смотрел на её лицо, как на холст, на котором сам нарисовал нужные эмоции. — Посмотри на себя, — его голос стал низким, лишенным всякой теплоты. — Ты же сама хотела этой жизни. Ты хотела, чтобы тебя касались только руки в дорогих часах. Так не жалуйся теперь, когда эти руки берут то, за что заплачено. Он небрежно откинул прядь её волос, открывая шею. Его прикосновения были техничными, почти механическими. В них не было нежности, не было желания узнать, что она чувствует. Это было подтверждение права собственности. — Ты сегодня была молодец, Кристиночка, — он произнёс это имя с особой, режущей интонацией. — Платье сидело идеально. Ты была лучшей декорацией вечера. А сейчас... просто будь послушной. Мне не нужны твои разговоры об усталости. Мне нужно, чтобы ты оставалась моей идеальной куклой. Кристина закрыла глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от ледяного безразличия в его жестах. Он обращался с ней как с дорогой игрушкой, которую можно достать с полки, когда скучно, и вернуть на место, когда она надоест. Его не интересовало, больно ли ей, хочет ли она этого. Для него существовало только его «хочу» и её «должна». — Повернись, — коротко бросил он, и в этом приказе не было места для возражений. Она подчинилась. В зеркале напротив она увидела своё отражение — безвольное, покорное, с застывшей маской на лице. Она чувствовала его руки на своих плечах и понимала: в этой комнате нет двоих людей. Есть один человек и одна вещь, облаченная в шёлк. Грязь под кожей, о которой она вспоминала в минуты бессонницы, сейчас казалась ей почти физически ощутимой. Она ощущала себя грязной не от его прикосновений, а от собственного бессилия. От того, что она сама когда-то открыла эту дверь и позволила ему купить себя целиком — от кончиков пальцев до самых сокровенных мыслей. Когда всё закончилось, Нагиев просто отвернулся и пошёл в душ, даже не взглянув на неё напоследок. Кристина осталась лежать на шёлковых простынях, которые казались ей холоднее льда. Она смотрела в потолок и думала о том, что куклы не чувствуют боли. Куклы не умеют обижаться. Они просто изнашиваются со временем, пока их не заменят на новые, более блестящие модели. Техосмотр перед стартом В гардеробной Кристины можно было заблудиться. Ряды дизайнерских платьев, стеллажи с туфлями, которые ни разу не касались асфальта, зеркала от пола до потолка. Кристина стояла посреди этого великолепия в вечернем платье от известного ливанского кутюрье. Платье было произведением искусства, оно идеально подчеркивало её фигуру, но Кристина чувствовала себя в нём как экспонат в музее. Через час — благотворительный бал, где она должна сиять рядом со своим «Димочкой». **Явление хозяина** Дмитрий вошел в гардеробную, уже одетый в смокинг. Он выглядел безупречно, как всегда, и его присутствие сразу заполнило комнату. Он медленно обошел вокруг неё, его взгляд скользил по ткани, по бриллиантам, по её лицу. Кристина замерла, как солдат перед генералом. — Кристина, — произнес он, и в его голосе прозвучало то самое опасное, тихое неодобрение. — Подойди ближе. Она послушно сделала шаг. — Что это? — он указал пальцем на её висок. — Кристин, мы же обсуждали это с твоим визажистом. Эта новая укладка... она открывает скулы слишком сильно. Ты выглядишь усталой. А усталость в нашем мире — это признак того, что ты сдаешь позиции. — Дима, это тренд сезона, — Кристина попыталась защититься, но её голос прозвучал неуверенно. — Шеф сказал, что это подчеркивает... — Плевать на тренды, — оборвал он её. — Мне не нужно, чтобы ты подчеркивала усталость. Переделай. Сделай локоны помягче, чтобы они скрывали твою бледность. И, кстати, о бледности... Тон лица. Кристин, он слишком плотный. Ты похожа на фарфоровую куклу, которую только что достали из коробки. Нет жизни, понимаешь? Сделай больше сияния. Больше счастья, радости, успеха! Это то, что мы продаем сегодня вечером. **Конвейер красоты** Кристина закусила губу, чувствуя, как внутри закипает бессильная ярость. — Я же только что сорок минут наносила этот тон, Дима! Если я сейчас добавлю сияния, оно через час начнет блестеть как жирный блин! Нагиев посмотрел на неё своим фирменным, уничтожающим прищуром. Секундная пауза затянулась. — Кристиночка, радость моя, — его голос стал притворно ласковым, отчего у неё пошли мурашки по коже. — Я вкладываю в этот «фасад» сотни тысяч не для того, чтобы ты со мной спорила. Твоя работа сегодня — быть безупречной. Ты — витрина моего успеха. А витрина должна сиять без всяких «но». У тебя есть двадцать минут. Переделай волосы и добавь жизни в этот фарфор. Или я поеду один, а ты будешь объяснять организаторам, почему «Жена года» не смогла привести себя в порядок. **Разбитое сияние** Он повернулся и вышел, хлопнув дверью гардеробной. Кристина осталась стоять перед зеркалом. Она посмотрела на свое отражение. На этот «слишком плотный» тон, на эту «усталую» укладку. Она видела ту самую «грязь под кожей», о которой писала в начале. И вдруг она поняла: он прав. Она — витрина. Она манекен. Но даже манекенам, кажется, живется легче, потому что у них нет сердца, которое так болит. Она села к туалетному столику. Рука потянулась к банке с сияющим хайлайтером. Она начала наносить его на лицо, слой за слоем, добавляя то самое «счастье» и «успех», которые так требовал её хозяин. Когда через двадцать минут Нагиев зашел снова, она сияла так ярко, что на неё больно было смотреть. — Вот теперь другое дело, — Дмитрий удовлетворенно кивнул. — Идем, детка. Нас ждут. Твой триумф не может ждать. Они вышли из пентхауса. Камеры защелкали, и Кристина ослепительно улыбнулась. Никто не видел, что под этим сиянием скрываются усталость, страх и та самая маленькая девочка с косичками, которая ненавидела этот блеск всей душой. Цена слёз Ночь опустилась на город, но в пентхаусе царил стерильный, холодный свет. Кристина стояла у окна, прижавшись лбом к стеклу. Слезы текли по её лицу, оставляя мокрые дорожки на плотном слое тонального крема. Она не рыдала навзрыд — это были тихие, безнадежные слезы, которые катились сами собой, как вода из разбитого кувшина. **Явление судьи** — Опять? — голос Нагиева прозвучал от двери, сухой и резкий, как удар хлыста. Кристина вздрогнула и быстро вытерла лицо рукой, размазывая косметику. Она не хотела, чтобы он видел её такой. Она знала, что за это последует наказание. Дмитрий вошел в комнату. Он был в домашнем халате, расслабленный, но в его глазах горел опасный огонек пренебрежения. Он подошел к ней вплотную, заставляя отступить к окну. — Ну и что на этот раз? — он скрестил руки на груди, глядя на неё сверху вниз. — Опять «грязь под кожей»? Или косички вспомнились? Кристина молчала. В горле стоял ком, мешающий дышать. Она просто не могла больше терпеть этот холод, это отношение к ней как к дорогой, но неодушевленной вещи. — Отвечай! — его голос стал громче, заставляя её втянуть голову в плечи. **Приговор** — Мне... мне просто больно, Дима, — прошептала она, и новая слеза скатилась по её щеке. — Я... я чувствую себя пустой. Как кукла, которую ты достаешь, когда тебе скучно. Нагиев усмехнулся. Эта усмешка была страшнее любого крика. В ней было столько презрения, что Кристине захотелось провалиться сквозь землю. — Больно? Пустой? — он подался вперед, так что она почувствовала запах его дорогого парфюма. — Кристиночка, радость моя, ты вообще понимаешь, что говоришь? Ты живешь в пентхаусе, о котором миллионы девушек могут только мечтать. Ты носишь бриллианты, цена которых равна бюджету небольшого города. У тебя есть всё, о чем ты когда-то просила, стоя в своих драных кроссовках под дождем. Он бесцеремонно взял её за руку и поднес к зеркалу. — Посмотри на себя! — приказал он. — Посмотри на это лицо, на этот тон, на эти губы. Я сделал из тебя королеву. Я вложил в тебя миллионы. Я дал тебе статус, имя, власть. А ты стоишь тут и смеешь лить слезы из-за какой-то «пустоты»? Он отпустил её руку и брезгливо вытер пальцы о халат. — Твои слезы — это оскорбление для меня, Кристина. Это плевок в лицо всему тому, что я для тебя сделал. Ты не имеешь права на боль. У кукол не болит сердце. Куклы должны сиять и радовать глаз своего хозяина. А если ты не можешь с этим справиться... Он сделал паузу, заставляя её замереть от ужаса. — ...то, может быть, пришло время заменить тебя на более... качественную модель? На ту, которая будет ценить то, что имеет, и не будет устраивать мне эти дешевые истерики. **Удушье** Кристина замерла. Эти слова ударили её сильнее, чем любая пощечина. Угроза замены прозвучала так реально, так обыденно, что у неё перехватило дыхание. Она поняла, что её боль для него — это просто неисправность механизма, которую нужно устранить. — Нет, Дима, прости... — прошептала она, давясь слезами. — Я... я больше не буду. Я справлюсь. — Вот и умница, — он похлопал её по щеке, как послушную собаку. — А теперь иди в ванную и смой этот ужас со своего лица. Тон должен быть идеальным. И улыбка тоже. Завтра у нас важный день. Ты должна сиять, Кристиночка. Помни об этом. Он повернулся и вышел из комнаты, оставив её одну в холодном свете пентхауса. Кристина осталась стоять у зеркала. Она смотрела на свое отражение — размазанная тушь, красные глаза, лицо, испачканное слезами и тональным кремом. «Кукла», — пронеслось в её голове. «Я кукла. И куклы не имеют права на боль». Она пошла в ванную. Рука потянулась к банке с кремом. Слой за слоем. Броня должна быть идеальной. Потому что завтра она должна сиять. Даже если внутри неё — лишь выжженная пустыня и растоптанные мечты той девочки, которая когда-то любила дождь. Лишние граммы совершенства Утро в пентхаусе началось не с кофе, а с холодного щелчка напольных весов. Кристина замерла, глядя на цифры. Разница с прошлым замером была ничтожной — всего триста граммов, — но в её мире это приравнивалось к катастрофе. Она услышала шаги Дмитрия. Он вошел в ванную, застегивая запонки, и бросил быстрый, рентгеновский взгляд на табло весов. — Плюс триста, Кристиночка? — его голос был тихим, но в нём сквозило такое разочарование, будто она только что обрушила акции его главного холдинга. — Опять сорвалась на тот салат с заправкой в ресторане? — Дима, это просто вода... — начала она, судорожно натягивая халат, чтобы скрыть от него свое тело. **Зеркальная пытка** — Вода? — он подошел сзади, положив тяжелые ладони ей на талию. Его пальцы слегка сжали кожу, и Кристина вздрогнула. — Вода не откладывается на боках, радость моя. Посмотри в зеркало. Твоя линия талии плывет. Ты теряешь ту острую форму, за которую я плачу персональным тренерам. Он развернул её к огромному зеркалу и бесцеремонно распахнул её халат. Кристина зажмурилась, но он приказал: — Смотри! Смотри, во что ты превращаешься. Ты видела эскизы для завтрашней съемки? Платье от «Schiaparelli» рассчитано на модель, а не на... домохозяйку, которая по ночам тайно мечтает о хлебе. На тебе оно будет сидеть как на чехле для танка. Ты хочешь, чтобы над нами смеялся весь глянец? **Удушающий контроль** Кристина чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Она смотрела на себя и видела не молодую женщину, а набор «проблемных зон», которые он так методично подчеркивал. — Я... я сегодня ничего не буду есть, Дима. Только воду. — Правильно, — он одобрительно похлопал её по бедру, и этот жест был лишен всякой нежности. — И добавь еще час кардио. Я не могу позволить себе выходить в свет с женщиной, которая не может держать себя в руках. Помни, Кристина: твоя красота — это твой единственный капитал. Если ты его проешь, ты станешь мне не интересна. Кому нужна кукла, которая не влезает в свои платья? **Тихая война** Весь день Кристина провела в тумане. Желудок ныл от пустоты, но страх перед его взглядом был сильнее голода. Вечером, когда привезли то самое платье, она дрожащими руками пыталась застегнуть молнию. Ткань впилась в кожу, оставляя красные следы. — Не сходится? — Дмитрий стоял в дверях, наблюдая за её мучениями. В его руке был бокал вина, аромат которого казался Кристине божественным даром. — Почти... еще чуть-чуть... — она выдохнула весь воздух из легких, чувствуя, как темнеет в глазах. — Хватит врать себе, — он подошел и резко дернул молнию вниз. — Ты жирная, Кристин. Для этого платья ты — жирная. Снимай это и иди в туалет. Выпей свои таблетки или сделай то, что ты там обычно делаешь, когда «переедаешь». Чтобы к утру живот был плоским, как этот пол. Иначе на съемку поедет другая. Та, что умеет закрывать рот. Он вышел, оставив её одну в груде дорогого шелка. Кристина опустилась на пол. Слезы капали на платье, но она тут же начала их вытирать — не дай бог останутся пятна на арендованной вещи. Она посмотрела на свои руки, которые казались ей огромными и уродливыми. «Триста граммов», — пульсировало в голове. — «Триста граммов позора». Она встала и побрела в сторону ванной, чувствуя, как внутри умирает последняя капля той девочки, которая когда-то счастливо ела ванильное мороженое под дождем. Теперь еда была врагом. Тело было тюрьмой. А Нагиев был надзирателем, который никогда не оставит её в покое. Стерильное сияние унитаза Студия залита ослепительным светом. Вокруг Кристины суетятся стилисты, визажисты, ассистенты. Она — центр этой вселенной, богиня в платье от «Schiaparelli», которое наконец-то застегнулось. Цена этого — три дня на воде и слабительных. Голова кружится, во рту металлический привкус, но в зеркале она видит то, что требовал Дмитрий: острые скулы, впалый живот, бесконечные ноги. Кукла готова к показу. **Явление перфекциониста** Нагиев стоит за спиной фотографа. Он не улыбается, он инспектирует. Его взгляд скользит по ней, как скальпель хирурга. — Хорошо, Кристина. Поза №4. Помни про линию подбородка. Ты должна выглядеть дорого, а не голодно. Кристина послушно принимает позу. Улыбка натягивается на лицо, как маска. Вспышка. Еще вспышка. Свет обжигает глаза. Вдруг к горлу подступает удушающая волна тошноты. Это не голод, это желудок, сжавшийся в комок, бунтует против пустоты и химии. **Падение** — Кристина, держи взгляд! — кричит фотограф. — Сияй! Но сияние гаснет. Мир вокруг Кристины вдруг начинает вращаться, как бешеная карусель. Свет вспышек сливается в одну сплошную белую стену. Ноги, ставшие ватными, подкашиваются. Она пытается ухватиться за стойку с одеждой, но пальцы соскальзывают. Кристина падает. Глухой стук тела о деревянный пол студии обрывает музыку. Платье от кутюр задирается, открывая её пугающе худые ноги. — Черт! — выкрикивает Нагиев, делая шаг вперед. — Остановите съемку! **Стыд** Вокруг неё сразу образуется суета. Кто-то несёт воду, кто-то пытается расстегнуть воротник. Дмитрий расталкивает людей. Он смотрит на неё сверху вниз, и в его глазах нет ни капли тревоги. Только ледяная, уничтожающая ярость. — Кристина! — его голос звучит как приговор. — Что это за цирк? Я плачу бешеные деньги за эту студию, за команду, за этот наряд! А ты падаешь в обморок как кисейная барышня? — Дима, мне... плохо... — шепчет она, пытаясь подняться на локтях. — Плохо? — он брезгливо поджимает губы. — Плохо — это когда ты портишь мне кадр. Плохо — это когда из-за твоей некомпетентности срывается контракт. Посмотри на себя! Ты же помяла платье! Он оборачивается к стилистам: — Приведите её в порядок. Быстро. У вас десять минут. Если она не встанет, я поеду домой, а вы будете объяснять заказчикам, почему «Жена года» не умеет держать себя в руках. ** Очищение** Её уводят в гримерку. Стилисты в панике пытаются отпарить помятый шелк. Кристина сидит на стуле, её трясет. Тошнота не проходит, она становится только сильнее, смешиваясь с диким, животным страхом перед его гневом. «Помяла платье», «Сорвала контракт», «Заменят на новую модель». Эти фразы пульсируют в её голове. Кристина встает. В глазах темнеет, но она доходит до туалета и запирает дверь. Она смотрит в зеркало. Идеальный тон лица, который она наносила сорок пять минут, теперь кажется ей маской смерти. Она опускается на колени перед унитазом. Руки дрожат. Она засовывает два пальца в рот, туда, где застрял металлический привкус и страх. Сдавленный звук. Тело содрогается в рвотном позыве. Наружу выходит только желчь и вода — всё, что было в её желудке за последние три дня. Слезы текут по лицу, смешиваясь с тушью, но Кристина не чувствует облегчения. Она чувствует только пустоту. «Очистилась», — проносится в голове. — «Теперь живот будет плоским. Платье сядет. Дима будет доволен». Она встает, шатаясь. Смывает воду. Полощет рот ледяной водой, чтобы убить запах кислятины. Возвращается к туалетному столику. Берёт хайлайтер и начинает наносить его на скулы. Слой за слоем. Больше сияния. Больше счастья. Больше успеха. Через десять минут она снова стоит под софитами. Платье отпарено. Улыбка на месте. Сияние безупречно. — Отлично, Кристина! — кричит фотограф. — Вот это жизнь! Вот это успех! Дмитрий удовлетворенно кивает из-за его спины. Счёт оплачен. Кукла починена. Шоу продолжается. Техническое обслуживание Через неделю после той злополучной съемки тело Кристины окончательно сдало. Она не смогла встать с кровати — мир просто отказался обретать вертикаль, рассыпаясь на серые пятна. Нагиев, раздраженно захлопнув ноутбук, вызвал частного врача. Не обычную скорую, которая могла бы поднять шум в прессе, а «своего» специалиста, привыкшего лечить звезд от последствий их собственных амбиций. **Диагноз за закрытыми дверями** Доктор Левицкий, пожилой мужчина с холодными руками и непроницаемым лицом, закончил осмотр. Кристина лежала под капельницей, ее рука казалась прозрачной на фоне белых простыней. — Ну? — Нагиев стоял у окна, нетерпеливо постукивая пальцами по подоконнику. — Что с ней? Когда она сможет выйти в свет? У нас через четыре дня открытие фонда. Доктор медленно снял очки и посмотрел на Дмитрия. В его взгляде читалась усталость человека, который слишком часто видит «золотую молодежь» на грани истощения. — Дмитрий Владимирович, ваша супруга на грани системного отказа. Критический дефицит калия, аритмия, истощение слизистой желудка... — он сделал паузу, подбирая слова помягче. — Это не просто «усталость». Это последствия... специфического образа жизни. Если она продолжит в том же духе, ее сердце просто остановится во сне. Или прямо на подиуме. **Торг за фасад** Нагиев поморщился, как от зубной боли. — Доктор, мне не нужны лекции по биологии. Мне нужны сроки. Сколько ей нужно капельниц, чтобы она снова «засияла»? Какие таблетки? Я заплачу любую сумму, просто приведите её в рабочее состояние. Кристина слышала этот разговор через полуоткрытую дверь. Каждое слово Нагиева вонзалось в нее острее, чем игла капельницы. «Рабочее состояние». «Сроки». Она была для него не больной женой, а неисправным гаджетом, который нужно поскорее починить к важному мероприятию. — Ей нужен покой, Дмитрий Владимирович. И нормальная еда. Психотерапевт, возможно... — начал врач. — Психотерапевт — это долго и дорого в плане репутации, — отрезал Нагиев. — Пишите список лекарств. И чтобы через три дня она стояла на ногах. Я не могу позволить себе «больную» жену. Это плохо для имиджа. **Тихий бунт** Когда врач ушел, Нагиев зашел в спальню. Он подошел к кровати и посмотрел на Кристину. В его глазах не было сочувствия — только досада. — Ну что, доигралась в свои голодовки? — он сел на край постели, и его вес заставил матрас прогнуться. — Ты хоть понимаешь, сколько проблем мне создала? Врач стоит как небольшая яхта, а мне еще пришлось договариваться, чтобы информация о твоем «состоянии» не ушла в таблоиды. Кристина отвернулась к стене. По её щеке скатилась слеза, размывая бледность кожи. — Дима... мне страшно... Доктор сказал, сердце может остановиться... — Сердце остановится, если ты не перестанешь ныть, — Нагиев взял её за руку, но его хватка была сухой и жесткой. — Послушай меня внимательно, Кристиночка. Ты сейчас пьешь всё, что он прописал. Ты ешь этот чертов бульон, который тебе приготовили. И через три дня ты надеваешь улыбку и идешь со мной на открытие. Если ты снова упадешь или устроишь истерику — я найду того, кто умеет беречь свое здоровье без лишнего драматизма. Поняла? Она кивнула. У неё не было сил спорить. Она смотрела на капельницу, из которой по капле в её вены вливалась жизнь — искусственная, дорогая, купленная только для того, чтобы она могла еще немного постоять на витрине его успеха. Грязь под кожей теперь смешалась с лекарствами. И Кристина окончательно поняла: она не просто кукла. Она — биоробот на гарантийном обслуживании. И срок этой гарантии стремительно истекал.