Глава 2: Острое отделение и неожиданная встреча

Палата №... Белизна пустоты Врачи физически «подлатали» Кристину: вены наполнились калием, сердце перестало частить, как загнанный зверь, а в желудке больше не было той жгучей пустоты. Но вместе с физической силой пришло осознание — ясное и острое, как скальпель. Она поняла, что завтра её снова накрасят и выставят на витрину. Это случилось в четыре утра. Тихо, без театральных жестов Нагиева. Кристина просто зашла в ванную, взяла лезвие от дорогой бритвы Дмитрия — символ его безупречной гладкости — и попыталась вырезать из себя ту самую «грязь под кожей». Она не хотела умирать красиво. Она просто хотела, чтобы эта бесконечная роль наконец-то закончилась. Центр Психического Здоровья Вместо пафосного открытия фонда Кристина оказалась в ЦПЗ. Здесь не было зеркал во весь рост, не было дизайнерских платьев и, самое главное, здесь не было Нагиева. Первые два дня она просто смотрела в потолок, наслаждаясь отсутствием необходимости улыбаться. На третий день пришёл Он. Дмитрий вошел в палату в своём обычном дорогом пальто, которое здесь выглядело вызывающе чужеродным. Он сел на пластиковый стул, брезгливо оправив складки брюк. — Ну что, Кристиночка? — голос его был тихим, но в нём звенела ярость. — Поздравляю. Ты сделала то, чего не удавалось ни одному моему конкуренту. Ты выставила меня идиотом перед всей Москвой. «Жена Нагиева в психушке» — заголовки уже печатают. Ты этого хотела? Кристина медленно повернула к нему голову. На её запястьях были белые бинты. Без макияжа она выглядела прозрачной, почти невидимой. — Я хотела тишины, Дима, — прошептала она. — Здесь тихо. Здесь никто не говорит, что я «жирная» или «испортила кадр». Вердикт хозяина Нагиев наклонился к ней. В его глазах не было жалости — только холодный расчёт. — Слушай меня внимательно. Доктор сказал, что у тебя «депрессивный эпизод» на фоне истощения. Я договорился. Официальная версия для прессы: «тяжелая форма гриппа и переутомление». Ты пробудешь здесь неделю. Тебя накачают таблетками, чтобы ты перестала видеть чертей, и ты выйдешь отсюда с идеальным лицом. — Я не хочу выходить, — Кристина закрыла глаза. — Я хочу к маме. В глушь. Где косички и мороженое... Нагиев грубо перехватил её забинтованную руку. — Забудь! — отрезал он. — Той девочки больше нет. Ты — Кристина Нагиева. Ты — мой бренд. И я не позволю тебе уничтожить этот бренд из-за минутной слабости. Ты подпишешь бумаги о добровольном лечении, придешь в норму и вернешься домой. А если нет... Он сделал паузу, и его лицо превратилось в маску из сериала, только теперь это не было игрой. — Если нет — я сделаю так, что ты останешься здесь навсегда. И поверь, в закрытом отделении мороженое не выдают. Ты будешь овощем в овощехранилище, пока я не решу, что пора сменить декорации. Тишина Он встал, поправил манжеты и направился к выходу. У самой двери он обернулся: — И вытри слезы. От них под глазами остаются мешки, которые потом никакой косметолог не уберет. Увидимся через неделю, радость моя. Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным звуком. Кристина осталась одна. Она посмотрела на свои забинтованные руки. Она поняла, что даже смерть — это слишком дорогая роскошь, которую Нагиев ей не продаст. Дорожка была выбрана неверно, и теперь эта дорожка вела только в один конец: обратно в золотую клетку, где её будут чинить, пока она окончательно не сломается. Она закрыла глаза и впервые за долгое время не заплакала. У кукол не бывает слез. У кукол бывает только гарантийный срок. Дмитрий вышел из палаты, и его лицо моментально изменилось. Маска раздраженного мужа сползла, обнажив холодного хищника. В коридоре его уже ждал главный врач — человек, чья лояльность имела очень конкретную, шестизначную цену. — Она нестабильна, — бросил Нагиев, не замедляя шага. — Она бредит какой-то «глушью», косичками... Это портит мой график, портит контракты. Мне не нужна «депрессивная Кристина». Мне нужна тишина. — Дмитрий Владимирович, мы делаем всё возможное... — начал врач. — Плохо делаете. Переведите её в Острое. Там, где закрытый режим. Где нет телефонов, нет случайных свидетелей и где врачи знают, как заставить пациента забыть всё лишнее. Назовите это «интенсивной терапией». Я хочу, чтобы через неделю она вышла оттуда чистым листом. Если для этого нужно стереть ей память таблетками — стирайте. Вне зоны доступа Железная дверь с маленьким окошком захлопнулась, отрезая Кристину от мира. У неё забрали всё: телефон, шелковый халат, даже заколку для волос. Теперь на ней была бесформенная серая пижама из грубого хлопка, которая натирала её истощенную кожу. **Реальность без фильтров** В остром отделении не было зеркал. Нагиев знал, что это ударит по ней сильнее всего — лишить куклу возможности проверять свой «фасад». Здесь она была просто «пациенткой №402». — Кристиночка, радость моя, — прошептала она сама себе, пробуя это имя на вкус в пустой палате. Оно звучало как издевательство. Её пичкали нейролептиками. Слой за слоем сознание покрывалось вязким, липким туманом. Это было хуже, чем сорок пять слоев тонального крема. Тональник скрывал морщины, а таблетки скрывали её саму от себя. Она больше не чувствовала боли, не чувствовала голода. Она превращалась в то, что Дима всегда хотел — в абсолютно послушный, тихий объект. **Визит надзирателя** Через неделю он пришел. Но не в палату. Её вывели в общую комнату для свиданий под присмотром санитара. Нагиев сидел за обшарпанным столом, и его идеальный костюм здесь казался галлюцинацией. Кристина шла медленно, волоча ноги. Её взгляд был расфокусированным, губы пересохли. — Ну как тебе здесь, детка? — он даже не встал. В его глазах было холодное любопытство биолога, наблюдающего за подопытной мышью. — Нравится тишина? Нравится отсутствие «грязи под кожей»? Кристина попыталась что-то сказать, но язык был как ватный. Она просто смотрела на его безупречно выбритые скулы и понимала: он победил. Окончательно. — Я договорился с главврачом, — Нагиев наклонился вперед, понизив голос. — Тебя продержат здесь еще две недели. «Интенсивная терапия». А потом, если ты пообещаешь мне, что больше никогда не будешь портить мои контракты своими венами, я заберу тебя домой. Мы скажем прессе, что ты была в аюрведическом ретрите в Индии. Будешь загорелой, отдохнувшей... и очень тихой. **Слом** В этот момент Кристина поняла: «острое» отделение было не для лечения. Оно было для того, чтобы она сломалась так сильно, чтобы даже мысль о побеге вызывала у неё физическую тошноту. — Я... я буду тихой, Дима, — прошептала она. Голос был чужим, лишенным всяких эмоций. — Вот и умница, — он достал из кармана золотую зажигалку, щелкнул ей и тут же убрал. — Я купил тебе новое платье. Изумрудное. Оно идеально скроет твою бледность. Скоро увидимся, Кристиночка. Он ушел, чеканя шаг. Санитар взял её за локоть и повел обратно в палату. Кристина легла на жесткую койку. Она смотрела в потолок и пыталась вспомнить вкус ванильного мороженого. Но память подводила. В голове был только белый шум таблеток и лязг железной двери. Та девочка с косичками не просто ушла. Её убили в этом отделении. На её месте осталась пустая оболочка, которую скоро снова накрасят, оденут в изумрудное и выведут под вспышки камер. И самое страшное было в том, что ей уже было всё равно. Палата №6: Встреча с подругой из прошлого В «остром» отделении время плавится. Кристина сидела на кровати, раскачиваясь взад-вперед. Её взгляд был прикован к трещине на стене, которая напоминала ей очертания Москвы-реки. Внезапно дверь лязгнула, и в палату впихнули новую пациентку. Девушка была молодой, с растрепанными волосами и в грязной толстовке. Она кричала что-то о свободе, пока санитары не пристегнули её к соседней койке. Когда шум утих и санитары ушли, девушка повернула голову к Кристине. Её глаза, расширенные от шока, вдруг сузились. — Кристина?.. — прошептала она. — Кристина из параллели «Б»? С косичками? Кристина вздрогнула. Это имя из прошлой жизни ударило её сильнее, чем электрошок. Она медленно повернулась. Это была Юлька — та самая подруга, с которой они когда-то делили одну порцию ванильного мороженого на двоих и мечтали покорить мир, не продавая душу. — Юля? — голос Кристины был похож на шелест сухой травы. — Боже, что они с тобой сделали? — Юля заплакала, не скрывая слез. — Ты же была как солнце... А сейчас ты... как прозрачная обертка от конфеты. Пустая. Весь вечер Юля шепотом рассказывала ей о той, другой жизни. О дожде, о старых кроссовках, о том, что их любимый дворик всё еще стоит, и там всё так же пахнет липами. Кристина слушала, и внутри неё, под слоем нейролептиков, начало что-то пульсировать. Настоящее. Болезненное. Живое.