Часть 50

Рон вернулся домой. На экранах по-прежнему пусто. Малфой жив. Она спасла его. Спасла. Сука. Кровь ударила в голову такой горячей волной, что перед глазами поплыли алые круги. Он слышал, как скрежещут зубы — его собственные зубы — и не мог остановиться. — Ооох, ты пожалеешь, — выдохнул он, и этот выдох больше походил на рык раненого зверя. Кулак впечатался в стену — та, старая и шаткая, даже не сопротивлялась. Гипсокартон треснул, доски разлетелись в щепки, и Рон пробил её насквозь, не почувствовав боли. Только глухую, пульсирующую ярость, которая требовала ещё. Ещё разрушений. Ещё крови. Он наливает себе целый стакан огневиски и выпивает его одним глотком, не поморщившись. Жидкость обжигает горло, но внутри и так всё пылает. Ещё один. И ещё, но легче не становится. Становится только злее — тупая, тягучая злоба пропитывает каждую клетку. — Ты заплатишь за всё, — голос срывается на хрип. — Вы оба. Он сжимает стакан с такой силой, что толстое стекло лопается у него в руках. Осколки впиваются в ладонь, кровь смешивается с огневиски и капает на пол, но Рон даже не смотрит. Боль сейчас — единственное, что напоминает ему: он ещё жив. А они пожалеют. Шатаясь, он идёт в комнату, оставляя кровавые следы на половицах. Берёт коробку, которую так нежно ласкал и охранял — гладил её, как любимую женщину, спал с ней в обнимку, потому что внутри было то, ради чего стоило жить. Теперь он срывает крышку одним движением, ломая хлипкие застёжки. Вытаскивает кольцо — холодное, тяжёлое, пульсирующее какой-то древней, голодной силой. Сжимает в кулаке, и металл, кажется, сам впивается в плоть, ища крови. Глаза полны ярости — такой, что в них не осталось ничего человеческого. Только жажда. Только ненависть. Она аппарирует с треском, разрывая тишину как живую ткань. Он нашёл это место на старой карте, где вместо названий были только родимые пятна гнили — влажные, дышащие, словно сама земля здесь болела и гнила заживо. Отмель на слиянии трёх подземных рек встретила их тишиной, которую невозможно выдержать. Она давила на череп, высасывала мысли, оставляя только голую, первобытную злобу. Воздух здесь не двигался — он висел липкой, ледяной плёнкой, и с каждым вдохом казалось, что в лёгкие заливают затхлую воду, в которой тонули другие до него. Свет факелов не разгонял тьму, а лишь подсвечивал её изнутри — туман стелился по земле рваными когтистыми пальцами, облизывая сапоги, пробуя на вкус чужую ненависть. Земля под ногами была жидкой, чёрной, как дёготь. Она чавкала и засасывала ступни, будто хотела утащить его вниз, к тем, кто уже сгнил здесь. А когда Рон выдернул ногу, в ямке осталось не месиво из грязи — там на мгновение мелькнуло чьё-то лицо, искажённое беззвучным криком. Рон плюнул в него и пошёл дальше. Его не запугать. Его уже ничего не запугает. Вода не текла. Она медленно вращалась широкими маслянистыми воронками, и с каждым кругом на поверхность всплывали пузыри газа. Они лопались с влажным чавканьем, оставляя после себя запах серы и гниющих корней. Рон зажал нос рукавом, но уже понял: этот запах въедается не в лёгкие, а в память. Навсегда. Как и её лицо, когда она смотрела на Малфоя. Как и её руки, тянущиеся к этому мерзавцу. Из грязи торчали стволы деревьев без коры — чёрные, скрученные, словно застывшие в предсмертной судороге пальцы. Некоторые были наклонены так низко, что казалось, они пытаются уползти прочь, но грязь не пускает. Грязь держит крепче любых клятв. А потом он увидел валун. Он лежал в центре самой широкой воронки — огромный, плоский, антрацитово-чёрный. Единственное сухое место во всей этой промёрзшей отмели. Ни капли влаги не задерживалось на его поверхности — вода скатывалась по краям, будто камень отплёвывался от неё. Валун ждал. И Рон пришёл. В руках — кольцо и кинжал. Кинжал, который он заточил в ночь, когда увидел их вместе. Когда понял, что вернет ее любой ценой. Рон не долго думая, разрезал себе ладонь — глубоко, от основания пальцев до запястья, — и сжал окровавленной рукой кольцо. Кровь зашипела, закипела, впитываясь в чёрный металл. Кольцо пило. Оно было голодным. Он начал читать какие-то заклинания — слова рвались из горла хрипом, проклятием, молитвой к твари, которая не слушает. Вокруг взбушевался ветер, поднялись магические символы — чёрные, рваные, они кружились в бешеном танце, врезаясь в землю и оставляя шрамы, которые не заживут никогда. Разжав руку, кольцо взлетело на уровне его лица, пульсируя в такт его сердцу. И заговорило с ним. — Ты уверен в своём желании? — магический злобный шёпот накрыл его голову, заползая в уши, как черви, сворачиваясь кольцами вокруг сознания, душа последние остатки разума. — Да. Я хочу этого! — прокричал рыжий, и в голосе его слышалась такая ярость, что содрогнулась сама грязь. — Я хочу, чтобы она страдала. Чтобы каждый день, каждую минуту. — Твоя воля, — прошелестело кольцо с улыбкой в голосе. — Прощай, хозяин. Ветра не стало. Вокруг сплошная тишина — такая плотная, что закладывало уши, такая мёртвая, что он слышал, как кровь стучит в разорванной ладони. Кольцо, ещё минуту назад внушающее страх, просто лежало на окровавленной руке мужчины. Тусклое. Пустое. Использованное. — Вот и всё, — не человеческим голосом произнёс Рон. — Он уничтожил кольцо. Как и возможность вернуть воспоминания её родителей. Все, что она так хотела. Все, ради чего она жила. Я забрал это. В его голосе не было сожаления. Не было боли. Только холодная, пустая, абсолютная тьма. И аппарировал, оставляя отмель в покое — на секунду, прежде чем три подземные реки взревели, празднуя рождение нового чудовища.