Яд памяти

Маэдрос долго сидел над чистым полем ввода в ноутбуке. Мысль о потере друга — о Фингоне, чьё имя он до сих пор не мог произнести вслух без физического спазма в горле, — была той самой зоной, куда он не пускал ни жалость, ни забвение. Это была выжженная земля. То, что он чувствовал, когда небо Нирнаэт Арноэдиад рухнуло ему на плечи, не имело эквивалента в ударах тока или отрезанных пальцах. Это была внутренняя аннигиляция. Когда внутри всё выгорает, оставляя лишь едкую, серую золу. Мелькор сидел напротив, привалившись к стене, и в его глазах не было понимания. Друзей у него не было от начала мира. Для него утрата была лишь потерей ресурса или уязвленным самолюбием. — Ты не поймешь, — негромко сказал Маэдрос, глядя на бутыль едкого промышленного растворителя, которую он только что заказал. — В тебе нет того органа, который болит от любви к равному. Поэтому будем имитировать. Маэдрос поставил бутыль на стол. — Пей, — приказал Маэдрос. Его голос был сухим, как пергамент. — Это должно жечь изнутри. Медленно. Так, чтобы ты чувствовал, как внутри всё превращается в труху. Мелькор взял бутыль левой рукой. Он видел лицо Маэдроса — на нем не было злорадства, только бесконечная, беспощадная память. Вала откупорил крышку, и едкий химический запах ударил в нос. Он начал пить. Маэдрос смотрел, как кадык Мелькора судорожно ходит вверх-вниз. Он видел, как глаза Валы начали слезиться, как он согнулся, прижимая культю к животу, когда растворитель начал свой путь, выжигая пищевод. Это была плата по счетам за пустоту в груди Майтимо. — Мало, — бросил Маэдрос, когда Мелькор, хрипя, отставил бутыль. — Моя боль длилась не пять минут. И не один день. Она до сих пор со мной. Регенерируй, Мелькор. Завтра повторим. И послезавтра. Это было самое страшное саморазрушение. Мелькор восстанавливал внутренности за ночь, чтобы утром снова влить в себя химический огонь. Маэдрос стал свидетелем этой растянутой во времени агонии, которая была лишь слабой тенью его собственного горя. С каждым днем Мелькор становился всё тише. Он больше не огрызался. Он просто молча брал бутыль, глядя на Маэдроса с каким-то запредельным, пугающим сочувствием — не к себе, а к той бездне, которую Майтимо носил в себе всё это время. — Теперь... теперь я немного слышу, — просипел Мелькор после десятого сеанса, вытирая химическую пену с губ. — Твой диссонанс... он очень горький, Майтимо. Маэдрос отвернулся. Его жалость к Мелькору в эти моменты исчезала, подавленная величием его собственной утраты. Он понимал, что даже если Мелькор выпьет океан этого яда, счет за Финдекано никогда не будет закрыт до конца. Месяцы складывались в годы. Чтобы возместить равное причиненному, Мелькору нужно было выжечь внутренности дотла столько раз, сколько раз сердце Маэдроса пропускало удар от боли по Финдекано. Маэдрос стоял у стены, опираясь на нее плечом так, как будто пытался продавить камни и погрузиться в пустоту, которая окружала тихим коконом их прибежище. В руке он сжимал пустой стакан, и пальцы его побелели от напряжения. — Это было... аж вот так? — прошелестел Мелькор. Он сидел, согнувшись, прижимая единственную руку к груди, а по его подбородку стекала мутная химическая пена. В глазах, покрасневших от едких паров, стоял не просто страх перед ожогом, а запредельное изумление. Бывший Вала, никогда не знавший привязанности, впервые касался края чужой бездны. Маэдрос не отвёл взгляда. Он стоял над ним, держа в руках мерный стакан. Майтимо помнил, как в первые годы после Нирнаэт его внутренности превратились в выжженную пустыню, как яд потери разъедал каждый вдох. Тогда он заставлял Мелькора пить чистый растворитель. Но память Маэдроса была честной: любая боль, даже самая страшная, со временем теряет свою острую, режущую кромку. Она не исчезает, но она затягивается серой коркой, притупляется, становится привычным фоновым гулом. И Маэдрос вел честную «математику скорби»: С каждым разом он доливал воду в бутыль. Порция становилась меньше, концентрация — слабее. Это была высшая форма платы по счетам: Мелькор должен был прожить не только пик катастрофы, но и это долгое, изматывающее послевкусие угасающей боли. Видя, как Мелькор судорожно глотает разбавленную, но всё ещё обжигающую жидкость, Маэдрос чувствовал странную пустоту. Он не радовался. Он просто фиксировал: «Да, сегодня это жжёт именно так, как жгло меня на десятый год скитаний». Его жалость теперь была направлена на них обоих — на того, кто пьёт яд, и на того, кто вынужден его дозировать, сверяясь со своим израненным сердцем. — Да, — негромко ответил Маэдрос, глядя, как Мелькор пытается отдышаться. — Именно так. Сначала ты горишь заживо. Потом ты просто тлеешь. А потом... потом ты привыкаешь к вкусу пепла во рту. Ты сейчас на середине пути. Мелькор посмотрел на недопитую бутыль. В ней было больше воды, чем химии, но для него она была тяжелее океана. Он понял, что Маэдрос не просто наказывает его — он проводит его через свою жизнь, заставляя по капле выпивать чужую судьбу. — Ты... ты уменьшил дозу, — просипел Мелькор, вытирая губы культей. — Боль — не константа. — ответил Маэдрос. — Она убывает. Пей до дна, Мелькор. Завтра воды будет ещё больше. Но это не значит, что тебе будет легче. Это значит, что ты будешь дольше помнить этот привкус. Маэдрос забрал пустую тару и ушёл на кухню. Его личность в этот момент была монолитом. Он не был палачом, он был зеркалом, в котором отражалось то, что осталось от Финдекано — горькая, разбавленная временем, но всё ещё ядовитая память.