Дать им вырасти

Феанаро слушал молча. Он не сидел в кресле — он стоял посреди студии, замерев со скрещенными на груди руками, и его фигура казалась вылитой из того же темного металла, что и корпуса его ракет. Когда раздался первый низкий гул — этот невидимый, обволакивающий звук радиации — ноздри Феанора дрогнули. Он узнал этот «вкус» энергии. Для него это не было просто шумом, это была память материи, которую заставили кричать. Когда в ритм вплелись сухие щелчки счетчика Гейгера, Феанор медленно закрыл глаза. Эти звуки в его сознании накладывались на удары молота по наковальне. Раньше его молот ковал форму, теперь этот ритм «ковал» распад. Он чувствовал, как Мелькор через гитарный фидбэк передает ту самую серую пыль, которую они оба видели в Хиросиме. Шёпот Маглора, пробивающийся сквозь помехи старого радио, заставил пламя в глазах Феанора на мгновение потухнуть, сменившись глубокой, колодезной чернотой. Он услышал в этом шепоте не просто эльфийскую скорбь, а приговор всему их прошлому величию. Все их битвы за камни, все их знамена и клятвы померкли перед этим тихим звуком ветра в пустом городе. Когда песня оборвалась на полуслове, оставив в студии оглушительную, звенящую тишину, Феанаро долго не открывал глаз. Он понял без единого слова: Мелькор был там. Мелькор прошел по тем же плитам, коснулся тех же теней и вынес из этого ту же самую ледяную трезвость. Феанор медленно подошел к пульту, где сидели Маглор и Мелькор. Он положил свои тяжелые, испачканные графитом руки на плечи обоим. — Ты поймал это, Вала, — негромко сказал Феанор, глядя на Мелькора. — Тот самый «песочный» звук. Звук того, как гордыня превращается в радиоактивный пепел. Он перевел взгляд на сына. — И ты, Канафинвэ... твой ветер. Он пахнет так же, как Хэлкараксэ, только в нем больше нет надежды на берег. * * * Этот разговор происходил в полумраке ангара, под аккомпанемент шипения старого проектора и горький аромат абсента. Феанаро стоял у чертежей, излучая тяжелый, созидательный гнев. — Мы не уйдем в Пустоту, просто захлопнув за собой дверь, — отрезает он, и его пальцы, испачканные графитом, сжимаются в кулак. — Оставить их здесь с их атомами и их жаждой мести — значит бросить ребенка в комнате с заряженным пистолетом. Я создам системы. Я вплету в их технологии плату по счетам. Мои механизмы контроля просто не дадут нажать кнопку тому, чье сердце полно диссонанса. Я заблокирую их ярость на уровне кода. Мелькор, сидя в тени штабеля титановых листов, медленно поднимает взгляд. Его голос звучит пугающе трезво. — Так это не работает, Мастер. Я пробовал навязывать свою волю через страх и стены. Итог всегда один — взрыв. Контроль — это лишь отложенный хаос. Им не нужны замки на кнопках. Им нужно взаимопонимание с собственной тьмой. Не запирать их в клетке «правильного» поведения, а разбудить. Дать им вырасти из этих детских игр в «Звезды Смерти». Маглор молча подходит к пульту. — Совесть не навяжешь, — негромко говорит он. — Но её можно вызвать резонансом.