Песня

Песня не имела названия на обложке, только пустой квадрат, напоминающий вспышку. Она начиналась не с грохота и не с пафосного вступления, а с того самого звука, который Мелькор выуживал из синтезаторов всю ночь после возвращения из Хиросимы. Песня: «Радиация и Пепел» Низкочастотный, почти неслышный гул, напоминающий работу трансформаторной будки или гудение высоковольтных проводов. Это был звук «белого шума» — так Мелькор передал присутствие радиации, невидимой смерти, которая заполняет пространство после того, как огонь угас. Ритм-секция была неровной. Это не был четкий марш, это были сухие, отрывистые удары, похожие на щелчки счетчика Гейгера, которые учащались в моменты эмоционального пика и затихали до одинокого «пика» в пустоте. Вместо привычного дез-метального рыка гитара Мелькора издавала тонкий, режущий фидбэк. Звук был «песочным», рассыпающимся, словно струны превращались в серую пыль прямо под пальцами. Это был звук остывающего бетона и теней, впечатанных в камень. Голос Канафинвэ вступал на середине. Он не пел слова — он шептал на синдарине, и его голос был пропущен через фильтры так, что казалось, будто он доносится из старого радиоприемника 1945 года. Это был плач не по героям, а по тем, кто просто стоял на остановке или спал в своей постели, когда солнце упало на землю. Маглор снял наушники и долго смотрел на Мелькора. В студии пахло жженой изоляцией и крепким кофе. — Это... слишком, Мелькор, — тихо сказал он. — Это не музыка. Это эхо морга. Зачем ты вставил туда этот треск? Мелькор сидел, ссутулившись, его левая рука нервно перебирала медиатор. — Потому что Хиросима — это не Тангородрим, Канафинвэ, — голос его был сиплым. — В Тангородриме была ярость, там была воля, там был я. А там... там остался только этот звук. Звук того, как материя обиделась на дух. Это звук «чистой» мести, из которой вынули личность. Люди додумались до того, чтобы убивать, не глядя в глаза. Просто... вспышка — и пепел. — Я написал это, чтобы мы помнили: наш диссонанс был детской игрой в песочнице. Мы ломали игрушки. Они ломают атомы. Я хочу, чтобы этот треск счетчика Гейгера шел фоном через весь альбом. Как напоминание о том, что у нас нет права на ошибку. Маглор молча кивнул. Он подошел к пульту и начал выкручивать частоты своего вокала. — Значит, я добавлю туда Эхо Пустоты, — сказал он. — Твой пепел должен на что-то ложиться. Я вложу туда звук ветра, который гуляет по пустым городам. Тот самый ветер, который я слушал на берегу тысячи лет. Но теперь это будет ветер, которому некого баюкать. Маглор вложил в трек финальную ноту — длинный, затихающий звон колокола, который обрывался на полуслове. — Это будет наш «Пепел», — подвел итог Маглор. — Пусть слушают. Пусть боятся. Пусть знают, что мы видели их тени и не хотим стать такими же.