Пролог. Часть 1

18 мая 1560 года. Провинция Овари, пара лиг от границы с Микавой. Том облизал пересохшие губы и зашипел от боли. Сырая, промозглая земля впивалась в открытые участки тела и неприятно царапала кожу, поэтому он приподнялся на здоровой руке и опёрся спиной о низкую каменную ограду. Левое плечо горело так, словно кто-то вогнал в сухожилия раскалённый чугунный прут, но Том, стиснув зубы, глотал каждый спазм и рык, рвущийся наружу. Он мог кричать. Вопить, раздирая стиснутую глотку, моля Тэнгу об исцелении, и никто в радиусе сотни кэн от полузаброшенного святилища, в котором он обосновался, не услышал бы этого вопля. Плотная завеса переплетённых ветвей и мясистого лесного мха скрывала его от врагов, соратников и случайных путников. Здесь было абсолютно безопасно. Но Том давно забыл о том, что такое безопасность. Десять лет назад его отец променял фамильное поместье в Кенте на два места в трюме португальской каравеллы. Жадный, малодушный, но всё же любящий старик грезил о несметных богатствах восточных земель и удаче, отвернувшейся от их семьи в суровой, дождливой Англии. «Золото — это живая и до неприличия мудрая материя, сынок. И приручить её смогут только истинные смельчаки». Это были последние слова отца. Через час мечты невезучего купца вместе с его никчёмной жизнью поглотил необъятный тайфун, разломивший хрупкую каравеллу о прибрежные рифы Сакаи. У Тома остались только искажённые детской наивностью воспоминания да шерстяная рубаха с прохудившимися штанами, стянутыми грубой верёвкой. Разведчики, рыскавшие по побережью после стычки с соседями, нашли обессиленного восьмилетнего мальчишку лишь на третье утро после кораблекрушения. Связав и бросив маленького Тома поперёк лошади, они доставили его в лагерь к тому, кого называли Нобухидэ. Тот сидел в своём шатре на походном стуле, чистил клинок и даже не поднял головы, когда бледнолицего чужеземца швырнули в грязь. Он обратил внимание, только когда Том, поднявшись на колени и сплюнув застрявший в дёснах песок, метнул в него ледяной, презрительный взгляд. Нобухидэ гортанно рассмеялся и одобрительно кивнул. Так Тома отдали одному из младших самураев в замке Суэмори. Он учил язык через побои, держал стремя, чистил доспехи и дрожащими скрюченными пальцами сжимал деревянный меч, пока ладони не покрывались грубыми мозолистыми ранами. Через два года Нобухидэ скосила инфекция, клан погряз в кровавых междоусобных распрях, а трудолюбивый мальчишка перешёл к старшему сыну, угловатому Нобунаге, под чьим предводительством Том и прожил последние восемь лет. Даймё дал ему защиту, кров и базовые военные навыки, без которых выжить во время ожесточённых феодальных войн периода Сэнгоку было невозможно. А что до безопасности? Эту потребность, вместе со своими чувствами, эмоциями и переживаниями, Том предпочёл замуровать в несуществующий сундук и спрятать на дне залива Идзуми, забравшего у него отца. От размышлений его отвлёк тихий шелест травы. Том повернул голову в сторону источника звука и увидел её. Нагайна приближалась к нему размеренной поступью, походкой человека, в ДНК которого было вшито величие японской знати. Будучи дочерью Ода Нобухидэ и младшей сестрой действующего даймё Ода Нобунаги, она росла в роскошных замках, воспитывалась умнейшими из мыслителей, и к двадцати четырём годам её разум был настолько чист, а образ мыслей настолько незауряден, что минута разговора с ней могла скрасить самый скверный день. И, несмотря на то, что в её жилах текла кровь великих завоевателей и легендарных правителей, она решила стать целительницей. Вместо того чтобы управлять поместьями, диктовать вассалам волю брата или ждать выгодного брачного договора, Нагайна каждое утро обходила хижины при замковых воротах, промывала раны, прижигала культи, выслушивала хриплые проклятия и сохраняла прекрасное, невозмутимое лицо, когда фаланги пальцев тонули в жирной самурайской крови. — Как ты узнала, где я? — поинтересовался Том, опасливо глядя по сторонам. После того как отряд вражеского клана Имагавы ворвался на укреплённый сторожевой пост Васидзу, гарнизон из семисот человек, в число которых входил и Том, был практически полностью вырезан. Те немногие, кому удалось отступить, скрывались в лесах, превратившись в преследуемых беглецов. Том оказался в числе счастливчиков. Он смог пробиться через оцепление в суматохе, вызванной плотным дымом горящих казарм, и теперь был вынужден трусливо скрываться на территории старого, разрушенного святилища. Том ненавидел прятаться, не испытывал страха и готов был прогрызать себе путь к даймё зубами, окропляя землю кровью несчастных, что встанут у него на пути. Однако потеря собственной крови из-за ранения путала координацию и оставляла без сил, поэтому самым правильным решением было затаиться и подлатать пульсирующее плечо. Но одна только мысль о том, что поблизости могут ошиваться ликующие воины Имагавы, стягивала глотку тугим обручем. Тому было плевать на себя, но она… Жизнь Нагайны была магистерием. Самым ценным и дорогим сокровищем, которое он охранял с такой самоотверженностью, словно на кону была безопасность целого континента. Но в ад континент, пусть горит в адском пламени хоть целая планета, единственное, что по-настоящему интересовало Тома, — возможность ещё хоть раз взглянуть в искрящиеся жизнелюбием радужки глубокого малахитового цвета. — Я знала, что найду тебя на нашем месте, — Нагайна осторожно подогнула дорожное косодэ из тёмного шёлка и опустилась на колени рядом с ним. «Наше место». «Своё место» у них появилось два года назад. Тогда Том был нелюдимым шестнадцатилетним мальчишкой, понурым, путавшим интонацию, сжимающим меч с несуразной хваткой скорее европейца, нежели опытного японского воина. При дворе его пренебрежительно называли «гайдзин». Чужак. Беспризорный варвар, уцелевший после того, как суровый залив Идзуми покарал чужеземцев за безрассудную попытку освоить святую землю. Самураи сторонились его, откликаясь на малейшую боевую неудачу Тома колкими насмешками. Крестьянские дети откровенно опасались проникновенного взгляда угольно-чёрных радужек. По неведомой им причине зрительный контакт с Томом пробирал до костей, а кровь стыла в жилах, покрываясь наростом инея. И лишь Нагайна смотрела на него без тени страха, упрёка или желания продемонстрировать своё превосходство. Её зрачки пылали интересом, и этот интерес был настолько живым и гипнотическим, что Том даже не заметил, в какой момент его собственная грудная клетка запылала от любопытства и увлечённости. Почувствовать что-то, кроме равнодушия, походило на долгожданный глоток воздуха после удушья. Рядом с Нагайной Том ощущал себя живым. Ему так сильно нравились эти ощущения, что он старался проводить с ней каждую свободную минуту. А потом потребности, любопытство и интерес смешались в крови, трансформируясь в какое-то сложное, непонятное, но ошеломляющее чувство. И на это чувство Нагайна ответила ему взаимностью. Иронично, что угрюмый мальчишка, для которого культурные ценности и обычаи Японии были чужды, так и не смог стать своим в этой стране. Но именно здесь он смог найти родственную душу. — Мне нужно осмотреть твою рану. Поставив компактную лакированную шкатулку на землю, Нагайна откинула крышку. В миниатюрных ячейках лежали мешочки с высушенными кореньями, скатанные шарики из толчёного порошка неизвестного Тому происхождения и стопка белоснежного льняного полотна. Стоило ей коснуться раненого плеча, вся боль ушла. Дискомфорт, усталость и опасения испарились, растворяясь в сумерках холодной ночи. Ничего больше не имело значения, лишь теплота мягких пальцев Нагайны, от которых каждая молекула кожи напитывалась таким редким, но приятным умиротворением. — Рана глубокая, но кость цела. Тебе повезло, что ты не остался в цитадели. — Между бровей Нагайны залегла тонкая складочка, а голос стал тише и мягче, когда она добавила: — Я молилась духам, чтобы ты выжил. — Не духи помогли мне спастись, а мысли о тебе, — Том нащупал её пальцы и сжал их своей ладонью с привычным отчаянием. — Как ты себя чувствуешь? Как он себя чувствовал? Так, словно на улице бушевал проливной ливень, а он наблюдал за ним из тёплой постели. Как голодный путник, съевший ароматную овощную похлёбку. Как воин, принявший горячую ванну после изнурительной тренировки. Но выразить весь спектр своих истинных чувств словами Том не мог, поэтому ответил: — Уже намного лучше. Нагайна достала из мешочка пучок измельчённых бузинных листьев и корня окопника. Она смешала их с капелькой рисового вина из небольшой чаши и наложила влажную кашицу на рану. — Имагава Ёсимото, наверняка, празднует победу. — Предположила Нагайна, растирая мазь по сочащейся кровью плоти. — Надеюсь, что это так, ведь духи сурово наказывают смертных за излишнюю самонадеянность. Том стиснул челюсть и напряг мышцы, стараясь игнорировать дрожь в теле от разрастающегося жжения. — У нас не было шансов, — он посчитал нужным объясниться, — мы даже тревогу забить не успели. Пальцы над раной дёрнулись, но Нагайна за миг вернула себе контроль над эмоциями и принялась наносить тугую повязку. — Я сделаю подношение Хатиману и попрошу бога войны, чтобы войско Имагавы больше не знало побед на этой земле. — Она секунду помедлила, прежде чем решилась спросить: — Что ты планируешь теперь делать? — Отправлюсь к замку Киёсу и принесу господину Нобунаге голову Имагавы, — сказал Том таким твёрдым голосом, словно другого ответа не существовало в природе, — стану храбрейшим из самураев Овари, и тогда у нашего даймё не останется выбора, кроме как позволить мне взять тебя в жёны. — Спасибо за то, что бережёшь мысли о нас в своей голове. Том пожал плечами, подчёркивая незначительность собственных действий. Он был уверен в том, что в его поступках нет ничего выдающегося. Беречь мысли в голове? Уже несколько лет фантазии о почтеннейшей целительнице не покидали его изголодавшийся разум. Что до свадьбы… Том бы никогда не позволил другому мужчине смотреть на Нагайну, как и не смог бы жить в мире, где его возлюбленная счастлива с другим. Том был эгоистом до стволовых клеток мозга, просто волей судьбы все его желания и чувства сводились к густым ресницам той, что прямо сейчас придвинулась ближе и опустила руки ему на грудь. Прохлада ночного воздуха разбудила вереницу острых мурашек, и Том, желая согреть этих пронырливых невидимых существ, сжал хрупкую талию в своих ладонях в поисках тепла. Он судорожно вздохнул в её волосы, растворяясь в аромате жасмина и сушёных трав, и тут же рухнул в невидимую пропасть, сокрушённый силой собственных эмоций. Спасая других от болезней и травм, Нагайна даже не предполагала, что каждый день исцеляет его разбитую душу, помогая Тому вспомнить, каково это — быть цельным. Том прижался губами к шее, позволяя рукам собирать и расправлять складки прохладного шёлка, не нуждаясь ни в чём, кроме ощущения её тела под своими пальцами. И едва только жар вспыхнул у него чуть ниже живота, реальность ударила обомлевшего Тома усиливающимся шелестом травы. К ним кто-то приближался.