Часть 3

Тревога напоминала Тому человеческое лицемерие — она тоже имела множество масок. Тревога могла походить на истеричную женщину, что барабанила по ушам накатами крови и мастерски доводила до мигрени. Иногда тревога, крадучись, пробиралась в душу. Пряталась под рёбрами, оседала в костях и мышцах, чтобы напомнить о себе при каждом шаге, каждом вздохе и повороте головы. Тихая и липучая, она медленно заполняла тело, словно плесень, и, добравшись до мозга, окутывала его паутиной тревожных мыслей. Сейчас тревога Тома была именно такой. Вздрогнув от хруста засохшей глины под подошвой, Том посмотрел на Нагайну, а затем бросил настороженный взгляд на Мокуро. Монах двигался плавно и бесшумно — словно тень, под которой заблудившийся странник мог укрыться от зноя и глаз неприятеля. Он и был тенью. Неприметный и быстрый, осторожный и наблюдательный, список его достоинств можно было продолжать до захода солнца, но все они умещались в одно ёмкое слово: Преданность. Мокуро был предан Нагайне, и этого было достаточно для того, чтобы доверить ему выбор маршрута и не тратить редеющий запас энергии на беспокойство. И всё же, Том был обеспокоен. А поведение монаха только усиливало этот острый, колючий зуд. Мокуро нервно поглаживал посох, вертел головой и подолгу всматривался в просветы между кронами. Словно он тоже чуял подвох и ждал, пока его страхи примут не то человеческую, не то звериную форму. Видимо, тревога была не только настырной, но и заразной дрянью. Тропа сузилась и теперь напоминала Тому змею, лениво раскинувшую тушу до самого ручья. Они остановились у искрящейся от солнечных бликов кромки воды, и Том вцепился глазами в своё отражение. Неестественно бледное лицо колыхалось на ряске чёрного водоёма. Том походил на призрака, чью шею уже стискивал безжалостный Бог смерти. Кто знает, вдруг верховный жрец подземного мира уже отправил армию за душой английского чужака? Нагайна, вслед за Мокуро, перешла на другой берег по скользким камням и остановилась, дожидаясь Тома, однако ему потребовалось ещё несколько секунд, чтобы скинуть с себя боязливое оцепенение и двинуться дальше. Он едва не оступился на качнувшемся булыжнике, но в последний момент успел раскинуть руки в стороны и удержать равновесие. Теперь его разум донимала ещё и глухая боль раненого плеча. За ручьём лес стал гуще: криптомерии плотно сомкнули кроны, сквозь которые свет пробивался лишь тонкими хаотичными нитками. Том запер воздух глубоко в лёгких и сжал рукоятку клинка так сильно, что металл согрелся от пульсации в его пальцах. С каждым шагом тишина вокруг них становилась всё тише и плотнее. Тревога уже не кралась по венам — она давила на них, истошно вопя об опасности. В этот момент напряжённую тишину вспорол тихий, свистящий щелчок. С десяток стрел вошли в сухие стволы криптомерий, попутно отражая косые солнечные блики. Самая близкая вонзилась на расстоянии ладони от лица Тома. Дальше события развивались с лихорадочной скоростью: из тени деревьев выплыли самураи в тёмных железных кирасах и соломенных шляпах, которые пестрели на периферии зрения, не давая Тому сконцентрироваться. Но ему всё же удалось обуздать рефлексы и выхватить глазами золотистый герб, мерцающий на тканевых фляжках врагов. Это был герб Имагавы. Во взгляде Нагайны отпечаталось обречённое, почти болезненное понимание. И чем дольше Том смотрел на это понимание, тем сильнее в висках бурлила кровь. Не прошло и мгновения, как его накрыл неистовый жар, от которого обмякли колени и сжалось горло. Не думая о последствиях, он сделал то, что могло стоить ему жизни. Том кинулся вперёд. Компульсивно стискивая челюсть, он уклонился от стрелы, прыжком сократил расстояние до ближайшего асигару и вонзил клинок ему между рёбер.Мышцы скрипели под натиском лезвия, и тьма, скопившаяся в душе у Тома, ликовала от этого фантастического ощущения. Почти животный адреналин оседал мурашками вдоль позвоночника и притуплял жжение в больном плече. Отнимать жизни врагов всегда было приятно. Ещё приятнее карать тех, кто посягнул на Нагайну. Том вытащил окровавленный вакидзаси, ногой отшвырнул от себя обмякшее тело и бросился влево — на самурая, посмевшего нацелить на него копьё. Уворачиваясь от острого жала, он наклонился так низко, что почувствовал хруст глины между зубов. На ломаном выдохе Том махнул клинком, целясь в небольшой просвет на щиколотке между кирасой и обнажённой кожей. Лезвие рассекло сухожилие асигару, и тот с надсадным воплем повалился на землю. Но прежде чем Том успел распороть ему глотку, его отвлёк оглушительно громкий голос вражеского командира. — Стоять! — Приказы людей Имагавы интересовали Тома не больше комариного писка в летнюю ночь, но сейчас интуиция требовала от него повиновения. Том выпрямился, обернулся и увидел, как копья смыкаются вокруг Нагайны. Два самурая сжимали её плечи, не позволяя двигаться. Том замер на мгновение. Вся энергия была потрачена впустую. Вся жестокость и ярость, копившаяся у него внутри, стала незначительной, а фокус сузился до страха за жизнь Нагайны. Том всё ещё сгибал локоть и сжимал вакидзаси лезвием наружу — его поза была агрессивной и боевой, но он уже сдался. Отказался бороться, видя обруч металлических наконечников, стягивающих тело Нагайны. Если честно, он сдался Нагайне уже очень, очень давно. — Бросай клинок, — самодовольным тоном приказал командир, кивая одному из асигару. Тот приподнял копьё, наставляя остриё на шею Нагайны. Даже сейчас, сглатывая сквозь заострённую металлическую преграду, она смотрела на него без тени страха или покорности. В её взгляде плескалось то болезненное принятие, от которого под языком у Тома начала скапливаться кислая, вязкая слюна. Пальцы выпустили клинок раньше, чем Том успел об этом подумать. Каждая мышца, каждое нервное окончание работали рефлекторно, управляемые желанием спасать и оберегать женщину, ставшую смыслом жизни. — На землю, — командир приправил приказ снисходительной улыбкой. Том знал, что такое напускное дружелюбие. Он уже видел, как расползаются уголки губ даймё Нобунаги прежде, чем один из его самураев вскинет клинок и окропит траву россыпью тёмных капель. Улыбка командира была чем-то вроде подсказки. Предзнаменованием о неизбежной гибели. Тэнгу свидетель, Том был готов встретить смерть как давнюю подругу, уйдя с ней в низины подземного мира. Но Нагайна… Пока она не будет в полной безопасности, умирать он себе запретил. Том принялся медленно опускаться на колени, сохраняя на лице фальшивую невозмутимость. Как только оба его колена коснулись земли, перед глазами пронёсся искрящийся звездопад, и тело рухнуло в пугающей неподвижности. Кто-то со спины ударил его по затылку. Пятна, похожие на нити чёрного ила, поплыли перед глазами, уползая куда-то под пульсирующий от жгучей боли череп. Он плотнее сжал белеющие губы, пытаясь вцепиться в землю жёсткими крюками, форму которых приняли его пальцы. Голова горела так, словно кто-то вылил на неё раскалённую магму, но даже на этой боли ему не удавалось сконцентрироваться, потому что жёсткий деревянный ботинок вдавливал раненое плечо в рыхлую почву. Идя на поводу у ощетинившихся инстинктов, Том поджал голову, пытаясь закрыть тело здоровой рукой, и тошнотворная ненависть за собственное бессилие давила на грудь так, словно кто-то наступил ему на рёбра. — Достаточно, — хватка ослабла, но голос командира доносился до Тома обрывками, приглушённый гулом бушующей крови, — … с ним покончить. Вот и всё. Чужак, воспитанный на самурайских постулатах, умрёт как трус, не сумев защитить ни любимую женщину, ни честь своего даймё. Тома сызмальства готовили к смерти. Воспитанник одного из самых суровых феодалов обучался на философии героической жертвенности, где храбрость, доблесть и иные качества истинного воина ставились выше собственного выживания. Перед битвами он снова и снова прокручивал в мыслях свою смерть, представляя, как уверует в духов и богов и даже успеет произнести молитву за упокой того крошечного осколка души, что ещё остался у него под лёгкими. Но сейчас вера не приходила. Не проснулось и желание помолиться. Вместо этого разум с назойливым натиском подбрасывал перед ним образ матери, переданный так чётко и ярко, словно его нарисовало не воспалённое сознание, а талантливый живописец. Это было странно, ведь мать покинула Тома, едва ему исполнилось три года. А сейчас, живая и невредимая, она стояла перед ним в шёлковом платье цвета распустившейся сирени и улыбалась так тепло и приветливо, что у него щемило сердце. — Тоно. — Из предательски знакомого голоса исчезла привычная покорность. — Ваше решение для меня закон, но я считаю, что гайдзина нужно оставить в живых. Пусть бежит к Нобунаге и расскажет о том, что видел. Горе сломит даймё. К тому же… — он помедлил, — Ода уже выступил. Его отряд движется через горы, надеясь на покровительство Тэнгу и пелену дождя. К полудню он будет у вашего лагеря. Веки, налитые усталостью бесконечного дня и физической болью, разлепить было тяжело, но Том сделал это и, вглядываясь в туманную дымку перед глазами, пытался найти фокус, зацепиться в реальности и посмотреть в глаза предателю. Если бы над разумом Тома не нависла пелена любви, он бы смог присмотреться к Мокуро с должной подозрительностью и понять, что с кротким, смиренным монахом всё-таки не так. Слишком откровенный для самурая, он яростно оберегал собственные секреты, охотно делясь чужими. Но если болтливость можно было списать на желание услужиться перед новой госпожой, то поразительную осведомлённость монаха Том не должен был оставлять без внимания. И теперь эта ошибка будет стоить ему головы. Том пропустил в горящие лёгкие струйку холодного воздуха и сжал дрожащие пальцы. Разум, словно крыса, загнанная в бамбуковую клетку, пытался найти выход — слабое звено в отряде Имагавы, удар в которое поможет ему выиграть несколько секунд, спасти Нагайну и покарать предателя. Том осознал, что не сможет уйти в другой мир, не сможет упокоить истерзанную душу, пока святая земля Овари не раскиснет от крови Мокуро. — Госпожа, для меня было честью служить вам. — Монах приблизился к Нагайне и выдержал её взгляд, но не стал склонять головы. — Надеюсь, вы понимаете, что жертвы в войне — это не вражеская прихоть, а суровая неизбежность. — Пора начинать, — объявил командир. — Держите гайдзина. Том почувствовал, как пальцы стальными капканами впиваются в его плечи, прибивая колени к земле. Боль хлестала по зрачкам алыми вспышками, но, несмотря на неё, он продолжал размахивать раненой рукой, стараясь сбросить хватку и вернуть контроль над собственным телом. В Томе было слишком много скопившейся ярости. Необузданный гнев напитывал его изнутри, помогая терпеть боль и черпать энергию из собственного бессилия. Стискивая зубы до немеющего подбородка, Том скрутил корпус, пытаясь зацепиться пятками за глину, но подошвы его сандалий бесполезно скользили по земле, не находя точки опоры. Ему удалось высвободить здоровую руку, и подушечки пальцев, скребясь по песку, почти дотянулись до рукоятки клинка, но чьи-то колени навалились на его спину, придавили к земле тяжестью веса и рывком завели запястья за спину. Весь фокус сузился до царапающих десны глины и тел, привязывающих Нагайну к старому дереву. Тысячи мелких невидимых насекомых проникли под кожу, заставляя тело дрожать. Отчаянье с несвойственной интенсивностью встало в горле комом, и Том попытался сглотнуть его, надеясь, что так он сможет избавиться от горечи и вернуть себе способность к хладнокровному здравомыслию. Но все его потуги разбивались о верёвку на талии Нагайны, и чем сильнее натягивали эту верёвку, тем больше становился камень, перекрывающий дыхательные пути. — Дочь Оды, — шуршащим змеиным голосом произнёс Мокуро, — кровь правителя, текущая в жилах женщины, питает удачу её рода. Сегодня эта удача умрёт. Мокуро поднял нож, рывком задрал подол её косоде, обнажив ногу до колена, и вонзил лезвие в голень. Сквозь рвущийся из горла хрип Том слышал сдавленный выдох Нагайны. Сокрушённый тишиной этого звука, он принялся бешено дёргать собственным телом, словно рыба, выброшенная на берег безжалостью морского прилива. Мир вокруг теперь виделся Тому в насыщенном алом цвете, но даже сквозь него он мог разглядеть тёмную струю крови, оставляющую на косоде Нагайны липкий, маслянистый след. Мокуро поднёс к её ране медную чашу, и внутренности Тома упали с каменной тяжестью. Он понял, что пытается сделать монах. Байки про ритуалы, навлекающие несчастья на врагов, ходили и среди людей даймё, но прагматичный Ода сурово пресекал любые разговоры о тёмной магии. Нобунага верил в силу клинка и мощь военной стратегии, и Том, разделяя его принципы, не мог даже вообразить, что кто-то имеет другое мнение. Но окровавленный клинок в руке предателя прямо сейчас указывал Тому на его вторую ошибку. Нагайна держалась куда достойнее него. Она с величием родовитой правительницы удерживала зрительный контакт с Томом натиском изумрудных дисков и слегка приподнятым уголком губ. Тома раздирало изнутри от отчаянного желания найти выход до принятия их прощания. Он не хотел и не мог сдаваться, но всё же часть его смотрела в упор, осознавая, что время, заботливо отведённое богами на взаимную любовь, подходит к концу. И лишь когда её губы произнесли беззвучное «живи», его взгляд исказило горячее слезное марево. — Кровь сестры омывает былую удачу брата, оставляя на своём месте лишь гибель и разрушительный пепел, — набатом протянул Мокуро. — Я забираю жизнь, которая могла давать жизнь, забираю кровь, которая бурлила в венах забытых победителей, я насылаю проклятие на род Ода. И смерть принесёт сестре вечное горе. Рождаясь и умирая, умирая и рождаясь, ты, Нагайна Нобунага, будешь ползать во тьме, пока последний потомок твоего рода не исчезнет с лица земли. Такова плата духам за вознесение Оды. И живые, и мёртвые будут чевствовать самого мудрого и великого даймё Имагаву! И резким ударом Мокуро вогнал клинок в её сердце. Из глубины, из недр того, что когда-то звалось душой, вырывается пронзительный, нечленораздельный крик. Том истошно орёт в никуда, раздавленный тяжестью собственного горя. Гайдзин, чужак, мальчишка, не державший в руках святых железных орудий — он познал, что такое боль, едва его прозябшие от холода пальцы впервые коснулись японской суши. Его били и пороли, его тело покрывала россыпь шрамов, а кости не раз хрустели от грубых надломов, но всё это было ничем по сравнению с болью разрывающегося на части сердца. Том продолжал кричать до головной боли, до сенсорной перегрузки, до удушья в глотке, но даже оно не могло его заткнуть. Скорбь полыхала в его крике с такой унылой и пронзительной безрассудностью, что даже хватка асигару ослабла от её давления. Но Том не ощутил этого послабления. Боль захлестнула разум, заслоняя собой все органы чувств. Он не слышал Мокуро, передающего кровавую чашу своему томо, не видел чёрного платка, опускающегося на лицо его любимой женщины, не осязал шуршания грязной глины. Только боль, которая тянула его к себе плотной бездонной пропастью. А потом в затылок пришёлся острый, резкий удар, и Том потерял сознание.