Часть 20. Чудовище.

Глава 20. Чудовище.

      Дверь закрылась — тихо, почти бесшумно. Так, будто он вышел не из комнаты, а из её жизни. Санса смотрела на дверь, за которой уже не было слышно шагов, прислушивалась и надеялась, что он вернется — не для того, чтобы продолжить ссору, а чтобы просто сесть в свое кресло у камина. Но время шло и она поняла, что не дождется. Стояла так минуту, может две, может десять. До тех пор, пока ноги не подкосились, и она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной и отсыревшей стене. Санса зажмурилась — видеть эту комнату, эту дверь, этот камин, где догорал огонь, было невыносимо.       В комнате было тихо — слишком тихо, треска дров почти не было слышно, стражники за стеной стояли молча, и даже мысли из её головы куда-то делись, уступая все место звенящей тишине. Она сидела на полу, поджав ноги. Через время наконец открыла глаза, посмотрела на свои руки, на бокал и массивный золотой перстень. Он казался ей невероятно тяжелым и горячим, но снять не было сил. В голову начали возвращаться мысли, она вспомнила последнее, что он сказал ей. Или не последнее, но то, после чего она перестала его слушать.       «Это не твои дети, Санса»       Он сказал правду. Ту правду, которая была настолько болезненно очевидной, что слышать её было ужасно. Тогда Сансе казалось, что он сказал это нарочно, что он пытался надавить и она решила ударить побольнее.       «Покровитель убогих и бастардов. Ублажить мужчину с мозгами.»       Она хотела сделать ему больно — и сделала, а теперь сидела здесь и не могла выдохнуть, потому что самой стало ещё хуже. Боль не уходила, а наоборот жгла сердце с каждым ударом все сильнее, расходясь по всему телу и пытаясь вырваться из кончиков пальцев.       Время тянулось медленно и летело ужасно быстро, она не понимала сколько уже сидит тут одна, спина сильно замерзла, бокал выпал из руки на пол. В дверь тихо постучали, — так тихо, что она думала, ей показалось, но нет. Дверь вскоре открылась, в комнату вошла Бриенна. Надежда, мелькнувшая в глазах Сансы, быстро погасла. — Ваше величество, это я.       Она остановилась в дверях, явно растерявшись. Санса не знала, зачем она пришла, хотела было сказать «уйди», но не смогла выдавить из себя и звука. Быть королевой сейчас она не могла. Рыцарь быстро взяла себя в руки, обернулась в коридор и сказала негромко, но твёрдо: — Королева велела никого не пускать.       Девушка не помнила, чтобы велела. Может, сказала, когда она вошла, а сама не услышала себя. Может, не сказала ничего, и Бриенна просто взяла на себя. Она не стала спрашивать.       Женщина убедилась, что её не прогоняют и прошла ближе. Расстегнула ремень, отложила меч в сторону, а затем села на пол рядом с девушкой и замерла.       Санса смотрела на камин, на тлеющие угольки и молчала. Бриенна молчала рядом — и это молчание было тяжелее любой жалости, любого успокоения, ведь в нем не было ничего кроме присутствия. Санса не знала благодарна ли за это или зла. —Я сказала ужасные вещи… — наконец сказала она и голос прозвучал другим, севшим, будто она не говорила несколько дней, а не несколько минут.       Услышав себя, Санса не смогла продолжить. Пустота, боль внезапно сменились другим. Ей стало горько, обидно, она жалела себя и его. В горле образовался тяжелый липкий ком, а глаза наполнились слезами. Ей внезапно ужасно захотелось плакать, даже рыдать. Так, как она не плакала давно. И она начала. Громко, навзрыд, даже чересчур театрально, так, как она не умела и у неё не получалось. Всхлипы были слишком протяжными, иногда больше напоминали рёв животного, дыхание ужасно сбивалось, она прекращала и начинала заново, терла глаза руками, мазала текущие сопли рукавами платья. Санса прекрасно знала как сдержать слезы, как не дать глазам намокнуть, хорошо понимала, как заглушить стоны в подушке, так, чтобы никто не понял, что ей больно. Но сейчас ей нужно было другое, она пыталась вытянуть это из себя, чувствовала, как с каждым всхлипом обида раздирает горло все сильнее, но успокоиться уже не могла.       Сквозь собственные рыдания ей вдруг послышались голоса за дверью. Тихие, приглушённые. Один — стражника. Второй… Она замерла, затаила дыхание, прислушалась. Ничего. Только гул ветра за холодной стеной — и её собственное прерывистое дыхание. Ей показалось. Наверное. Она снова заплакала, но теперь ещё и от того, что не поняла — он приходил или нет. Пришёл, услышал её и ушёл? Или не приходил вовсе? Она не знала. И это было хуже всего.       Бриенна молчала, а может и говорила что-то — Санса не слышала. Но чувствовала, что та не ушла.       Было стыдно. Стыдно перед Бриенной, которая не плачет, сидит рядом и молчит, стыдно перед собой — королева, леди Винтерфелла, Старк, — а сидит на полу и ревёт, как ребенок, которого наказали. Она попыталась засмеяться над собой: получился всхлип, смешанный с горьким стоном, что-то настолько идиотское, что разозлило её ещё больше. Она ударила кулаком по полу, потом ещё раз и замерла, глядя на покрасневшую кожу на костяшках и слезы потекли с новой силой — от злости? от бессилия? Она не знала и ей было все равно.       Бриенна не двигалась. Просто сидела рядом и это почему-то помогало. Не перестать, но хотя бы не захлебнуться.       Санса вытирала нос тыльной стороной ладони, кашляла, шмыгала, начинала успокаиваться — и снова срывалась. Потому что вспомнила его лицо, когда он смотрел на неё перед уходом. Он ничего не ответил на её колкость, но то, как тихо он закрыл за собой дверь ударило сильнее. Она хотела встать и пойти за ним — не для того, чтобы извиниться, а чтобы ударить снова. Или упасть в ноги. Она не знала, но не могла, потому что ноги не держали, и она осталась здесь, на полу, в дурацком помятом платье с грязными рукавами, с этим дурацким тяжелым перстнем, с этой дурацкой болью, которую причиняла себе сама.       Через время слезы кончились также внезапно, как появились. Осталась только сухая, колючая дрожь и пустота внутри. Она наконец прикрыла тяжелые опухшие веки, чувствуя, как Бриенна пристально смотрит. Тартская дева наконец-то позволила себе движение — опустила свою большую, холодную руку сверху на ладонь Сансы. Но жалеть не стала. — Я принесу вам воды.       Она подержала руку ещё пару секунд, а затем тяжело поднялась на ноги и вышла из комнаты.

***

      Утром леди Старк проснулась от того, что в комнате было холодно и светло. Она села на кровати, осмотрелась — никого не было. Видимо Бриенна ушла ещё затемно. А он так и не вернулся. Санса подошла к зеркалу и ахнула: веки сильно опухли, длинные рыжие ресницы склеились, кожа была настолько бледной, что мешки под глазами казались иссиня-чёрными. Она отошла, налила вина, выпила не садясь, налила ещё и села у камина - вино не помогало, но она пила, потому что не знала, что ещё делать. Ругала себя за расточительство, за пьянство, за то, что не может просто собраться и выйти из комнаты. Ругала, но сидела.       В первые дни она почти не выходила из покоев, не ела, пила много — больше, чем когда-либо, потому что иначе не могла заснуть, а если и засыпала, то просыпалась от того, что рядом никого нет, и снова тянулась к кувшину. Служанки заходили, ставили еду, убирали пустые бутылки, но она их не замечала. Иногда приходила Барбара — та, рыжая, служанка её мужа, — и Санса рассеянно слушала её отчёты о том, что Тирион работает в библиотеке, почти не выходит, почти не ест. Она велела передать, чтобы он ел, и ограничить вино — не для того, чтобы контролировать, а потому что не могла иначе. Барбара кивала, уходила и возвращалась с бумагами — он присылал отчёты по турниру, длинные, подробные, и Санса читала их поверхностно, иногда зачёркивала что-то, иногда ставила кляксы. Иногда она не находила ошибок, но все равно отправляла документы обратно. Боялась, что если перестанет, то прервет последнее подобие общения, что между ними осталось. На третий день она написала внизу «хорошо» и отдала служанке, не глядя. Просто поняла, что эта бессмысленная переписка не заменит его.       Одной ночью было совсем тяжело. Мысли прожигали в голове большую дыру, а вино размывало ее края. Санса ворочалась в постели, пыталась спать на его месте, пыталась даже уснуть сидя — ничего не выходило. В голове заиграла идея. Глупая, странная, но как бы Санса её не гнала — ничего не менялось. Девушка аккуратно спустила ноги на холодный пол, не стала обуваться или натягивать чулки, просто встала. Тихо, почти на цыпочках подошла к своему столику, зажгла свечу и пошла к его вещам, которые до сих пор стояли в сундуках в их общих покоях. Она не решилась отправить их ему, а он не решился об этом просить. Остановившись в шаге от сундука, Санса бросила быстрый взгляд на дверь, будто боясь, что кто-то зайдет и застукает её за чем-то ужасно странным и неприличным. Будто она была не королевой, подошедшей к вещам супруга, а запуганной девчонкой, воровавшей яблоки у лавочника. Пару секунд она колебалась, а затем все же открыла сундук одной рукой и достала оттуда небольшую шкатулку. Быстро, почти бегом, но тихо она отнесла её к столику с зеркалом, свечу поставила рядом. Санса достала из коробки массивную золотую подвеску с огромным красным рубином, затем серьги с такими же камнями и длинную золотую шпильку, которой Серсея иногда собирала волосы. Пальцы плохо слушались, а сердце билось чуть чаще, но Санса все же смогла собрать волосы в небрежную высокую прическу, затем застегнула на шее подвеску и вставила серьги в уши. Взяла свечу в руки, подошла к зеркалу и замерла.       В маленьком тусклом зеркале, которое стояло на столике, отражалась не она — бледная, с провалившимися щеками, с красными глазами, с южной высокой прической и тяжелыми рубинами на шее и в ушах. Санса смотрела в отражение и не узнавала себя, не понимала что ищет — силу Серсеи, её красоту, страх, который она вселяла в людей, или пустоту, которой была наполнена ее душа. Она повернула голову сначала в одну сторону, потом в другую, рубины блеснули в свете свечи, и ей вдруг показалось, что её губы налились краской, шея стала длиннее, взгляд тверже — как у той, кого она так ненавидела всю жизнь. Но внутри было всё также пусто. Ни силы, ни страха, ни даже злости, только обжигающий зимний холод. Санса подошла ближе к зеркалу, вгляделась в свое отражение, теперь ей казалось, что глаза поменяли цвет, а на губах появилась ядовитая улыбка. Из зеркала на неё смотрела не Санса — Серсея, молодая, красивая, злая. Та, что сводила с ума мужчин и женщин, та, чьим именем позже стали пугать детей и та, чей перстень жёг пальцы Сансы каждую ночь. Тихий, чужой голос внутри спросил:

Ты стала такой, как я?

      Но Санса не знала, кем она стала. Не знала радоваться этому незнанию или бояться его. Она резко отшатнулась от зеркала и резким движением сдернула с шеи украшение. Застежка впилась в кожу, но все же расстегнулась и Санса поспешила кинуть подвеску обратно в шкатулку, следом туда же отправились серьги, а затем и шпилька. Остался только перстень. Его снять она не смогла. Девушка захлопнула шкатулку резко, быстро убрала её обратно в сундук и уронила крышку с громким звуком.

***

      На следующую ночь он пришел. Санса услышала шаги в коридоре, когда уже почти забылась в тяжелой полудреме, и сразу проснулась — сердце забилось где-то в горле, и она села на кровати, прижав ладони к груди, стараясь унять сердечный стук.       Шаги стихли у двери, и наступила тишина — такая напряженная, что Санса слышала как потрескивают дрова в камине, как сбивается её дыхание и как колотится сердце. А потом раздался стук — тихий, осторожный и его голос. Она не смогла разобрать, что именно он сказал, но это было не важно. Это был он.       Она встала, не зажигая свечи, и подошла к двери, открывая её ровно настолько, чтобы он смог увидеть её болезненное лицо в полутьме.       Тирион стоял на пороге — уставший, в том же камзоле, что был в день, когда вышел из покоев. Он смотрел на неё не просяще, не зло и от этого взгляда почему-то кольнуло под сердцем. Он молчал, она рассматривала его грязные брюки, потом отросшую бороду, шрам, проходящий через лицо, и, наконец, заглянула в глаза. Они оба замерли, будто пытаясь найти ответы в глазах друг друга, пытаясь уловить надежду во взгляде, но оба, казалось, не видели ничего.       Мужчина хотел что-то сказать, но она не дала. Она знала, что если он войдет, она бросится ему на шею, разрыдается или снова начнет винить его и не сможет остановиться. Она точно знала, что если пустит — рассыпется снова и он увидит ее такой, какой она стала. Жесткая, ледяная королева Севера, что ставила матерых лордов на место взглядом сейчас стала другой. Загнанной в угол, забитой зверушкой, которая сама не понимала отчего страдает больше — от немилости своего человека, от собственных ошибок или от старой раны, обливающейся свежей кровью.       Она закрыла дверь и прислонилась лбом к холодному дереву, замерла. За дверью было тихо, она не знала ушел он или остался, но точно знала, что он больше не придет. Она сделала достаточно для того, чтобы он больше не пришел. Может, так будет легче, но не сейчас.

***

      На пятый день Санса не выдержала. Встала рано, подошла к сундуку, где хранились её платья — не те, что она носила теперь, строгие северные, с высокими воротниками и длинными рукавами, а старые, привезённые из Королевской Гавани, которые не надевала годами. Долго перебирала их, задумчиво водя пальцами по шёлку и бархату, пока не наткнулась на одно — нежно-розовое, с глубоким вырезом, с длинными широкими рукавами, которое она надевала когда-то, будучи девчонкой. Она надела его сама, не стала звать служанку. Ткань была узковата в груди, но сидела странно правильно, будто оно всегда ждало этого часа, — и в зеркале отразилась чужая, но знакомая фигура: молодая женщина с бледным лицом, с длинной рыжей косой, с открытой шеей и грудью, на которой темнела уродливая полоса старого шрама, идущего от ключицы к животу. Память о той ночи, когда она перестала быть девочкой и стала тем, кем стала.       Потом она взяла корону, не ту, что носила каждый день, а массивную, с камнями. Она села на удивление плохо, чуть сползла на лоб, но Санса не стала поправлять. Корона давила и девушка хотела чувствовать эту тяжесть где-то, кроме сердца.       Королева снова подошла к вещам мужа, открыла шкатулку Серсеи, уже спокойно, собственнически, будто все это принадлежало ей. Перебрала украшения — подвески, серьги, броши, но ничего не надела. Не смогла. Достала из другой, своей шкатулки старую жестяную подвеску с волком, которую носила ещё в детстве, и застегнула ее на шее. Волк — её отец, её дом, её корни. Волк, который смотрел на неё с шеи холодным взглядом, казалось, спрашивая:

Ты ещё помнишь кто ты?

      Санса посмотрела на себя в зеркало в последний раз - чужое платье, неуместная корона, серый волк на груди, золотой лев на пальце, длинный шрам.       Она вышла из покоев и направилась в крыло, где жили её гости, завернула к самым роскошным гостевым покоям - к тем, где остановились Аррены.       Дверь была открыта и Санса вошла без стука. Робин ещё не вернулся с охоты, Эйли сидела в комнате вместе с детьми и служанкой, кормила одну из девочек грудью. Увидев это Санса почувствовала ноющую боль где-то в груди, но лица не потеряла. — Кузина, — она поверхностно улыбнулась, проходя ближе, — Ты позволишь?       Не дожидаясь ответа Санса села в кресло рядом с камином. Леди Аррен сидела на кровати, вторая девочка лежала в люльке — спала. Санса бросила взгляд на их служанку. — Принеси нам вина.       Девушка кивнула, не поднимая на королеву глаза, а Эйли молчала, позволяя кузине хозяйничать в своих покоях. Она долго и пристально рассматривала Сансу — её странный наряд, неуместный набор украшений. Взгляд остановился на шраме и Санса это чувствовала. — Как ты, Эйли? Как девочки? Я совсем не вижу вас с тех пор, как Робин уехал на охоту. Ты наверное ужасно переживаешь за него? — Спасибо, ваше величество. Мы в порядке, я просто решила немного отдохнуть от дворцовой суеты, простите за это, — Девушка говорила вполголоса, иногда переводя взгляд на дочь, — А за Робина я не переживаю, он не впервые на охоте. — Конечно не впервые, но он ведь такой.. Нежный. Конечно, понимаю, ты его не любишь и все же — от него зависит твое положение. Неужели ты нисколько не волнуешься?       Голос Сансы звучал неестественно мягко и сладко, будто в ней не было и капли того холода, что царил раньше. Она пела, в голосе слышалась фальшь. — Я люблю Робина, кузина. Рядом с ним твои гвардейцы, неужели они так плохи, что мне стоит переживать?       Санса усмехнулась — коротко, безрадостно, но с лица не сходила улыбка. Она подалась вперёд на кресле, пристально смотря на собеседницу. — Ты правда хочешь сказать мне, что спишь с ним по любви, Эйли? Что тебе не все равно, кто окажется рядом, когда ляжет ночью в твою постель? Не все равно, кто будет тащить тебя и твою семью со дна?       Эйли не ответила, только поджала губы. Девочка на её руках перестала есть и, кажется, уснула. — Не молчи, когда я говорю с тобой. Я всё вижу, кузина, и видят все. Ты ведешь себя как дура рядом с ним, но ты не такая. Ты носишь платья, которые любила его мать, красишь волосы, собираешь их как она. Ты просто стараешься быть удобной, он любит не тебя — а её в тебе и ты это знаешь. — Ты ничего обо мне не знаешь, Санса. Не знаешь какая я. — Милая, но я ведь не дура, — Санса откинулась на спинку кресла и скрестила руки на груди, — Я вижу как ты смотришь на него со снисхождением, с отвращением, с жалостью. Мне даже жаль тебя. Ты сама выбрала себе эту клетку. — А ты? — Эйли отложила дочь в сторону, помотала платье и подняла глаза на Сансу, в её взгляде зажглась злость, — Что ты знаешь о любви? Хочешь сказать, ты смотришь на Робина не так, как я? Искренне любишь кузена и желаешь ему добра? Ты манипулируешь им, давишь на слабые места. — Я? — Санса прижала ладонь к груди, изображая удивление, но едкая улыбка не сходила с лица, натянутая как струна, — Я желаю ему добра, Эйли. Я просто помогаю ему. — Помогаешь? Пытаясь забрать его ребёнка? — Это политика, дорогая кузина. Мой отец вместе с Робертом Баратеоном, если тебе это неизвестно, долгое время жили в Орлином гнезде, на воспитании у Джона Аррена — отца твоего благоверного. Аррены поддержали их в восстании. Ваши дети в моем доме — память о том, что наши дома тесно связаны, не только кровью, но и историей. Тебе не стоит в это лезть, если не хочешь нажить врагов. — Политика? — Эйли покачала головой, опустила глаза, а затем снова заговорила, с новой твердостью, будто наконец-то решила перейти в атаку, — Но почему я ни разу не слышала, чтобы ты говорила это Робину? Про ваших отцов, про политику, про воспитание? Потому что ты знаешь, что дело не в этом. И потому что знаешь, что для Робина это пустой звук. Для него играет роль только одно — любовь. Любовь его матери и твоя. И ты давишь на это каждый раз, вспоминаешь ваших матерей, стараешься быть для него похожей на леди Лизу.       Санса сжала подлокотники кресла, костяшки забелели. — Я долго думала, Санса, в чем же дело? Мне было тебя жаль. Жаль, что ты не можешь иметь детей, жаль, что ты вышла замуж за карлика. Но потом я поняла — ты просто эгоистичная дрянь, — Слова вылетели из горла так быстро, что Эйли не успела осознать, что сказала. Но остановиться сейчас означало подписать приговор и она продолжила, — Ты не думаешь о политике, не думаешь о Севере, о дружбе домов. Ты просто пытаешься добиться своего любой ценой. Ты просто не можешь слышать слово «нет». Ты не заботишься о Робине, ты используешь его точно также, как используешь своего мужа. — Не смей говорить о моем муже. — Почему? — Эйли не отступала, хотя голос дрожал, а руки сцепились в замок, — Ты любишь говорить о том, что я не люблю Робина, но что насчет тебя? Думаешь, что кто-то хоть на секунду поверит, что ты выбрала его сердцем? Ты даже не спишь с ним, Санса, он спит как пес — на лавке в библиотеке. И если об этом знаю я — знают и другие. Он не нужен тебе, ты выкинула его сразу после того, как получила свое — золото, Утес Кастерли, сильную армию и Запад. — Заткнись, — голос Сансы сорвался на шепот, улыбка наконец сломалась, превратившись в злобный оскал. — Правда глаза режет? — Эйли уже не контролировала себя, слова лились рекой и она не остановилась бы даже если бы захотела, — И что ты сделаешь, прикажешь меня казнить? Покажешь всем, что боишься слова девчонки с грудным ребёнком на руках? Я не знаю, что случилось с тобой, наверное ужасное. Но мне тебя не жаль. Нисколько. Я рада, что ты никогда не сможешь стать матерью. И я никогда не отдам ребёнка женщине, у которой нет сердца.       Слова падали на сердце, как камни — глухо, тяжело, больно, но она почти не слышала. В ушах шумело, подобно тому как шумят раковины у моря, если приложить их к уху, только этот шум был внутри, забивал собой голос Эйли, шум камина, гул ветра за стеной. Все плыло перед глазами, комната стала пугающе незнакомой, изменилось всё — и стены, и потолок, и кресло, на котором она сидела, — будто она смотрела на все сквозь водную толщу, сквозь мутное стекло. А в голове проступили слова, не её — чужие, но сказанные её голосом. Санса не могла остановиться, не могла спрятаться, не могла закрыть уши, потому что они были внутри.       Хорошо, что ты можешь рожать, кузина. И ты будешь, обещаю, ты будешь рождать каждый год. Не от Робина, конечно. От конюхов, от свинопасов, от старых мерзких лордов — от любого, кто согласится поиметь твое грязное тело за добрую монету.       Голос её, но чужой. Тонкий, высокий, как у Серсеи, когда та отдавала приказы. И следом другой — мокрый и гортанный, который она слышала в темноте, когда она не видела лица, но знала — Рамси. Он стоит над ней и улыбается, говорит почти с любовью и режет её нежную девичью кожу охотничьим ножом.       И ни один из них не будет твоим, Эйли, они будут моими. Ты не познаешь любви никогда.       Этот уже другой. Джоффри — писклявый, противный, с ревностью и собственничеством срывающийся на визг, когда ему перечат.       Твое тело будет рваться на части, пока ты не сдохнешь рожая очередного тупого уродца, такого же убого и отвратительного, как его шлюха-мать.       Шелковистый, приятный, мягкий тембр внушающий доверие. Мизинец — змеиный холод и яд. От него хочется вымыться с головой, выскрести из себя каждое слово, но они уже слились внутри в один мерзкий черный ком, и Санса не понимала где кончаются они и начинается она сама. И были ли они там вообще? Была ли она? — Ваше величество, леди Аррен. Лорды вернулись с охоты. Лорд Аррен просит вас обеих.       Голос служанки прорвался сквозь шум, тонкий и испуганный, как иголка, лопающая шар. Санса дернулась, моргнула и комната на миг собралась воедино. Эйли сидела напротив — бледная, с трясущимися губами, смотрела на неё с ужасом. Или с ужасом смотрела сама Санса, видя свое отражение где-то в глазах девушки? Она не знала. Неужели она сказала это вслух? Неужели эти грязные, мерзкие слова прорвались наружу и теперь висят в воздухе мертвым грузом? Неужели все теперь видят кто она на самом деле?       Она не помнила, как поднялась, как вышла из комнаты, как прошла по коридору. Шум в ушах вернулся, гулкий, давящий, и в этом шуме снова зазвучали слова — её голосом, но не её, чужие, страшные, и она уже не понимала, где реальность, а где тот липкий, чёрный комок желчи, который застрял в горле и душил её. Перед глазами всё плыло, стены двигались, пол уходил из-под ног, и она шла, держась за стену, не чувствуя ни холода камня, ни собственных пальцев.       Она вышла на улицу не накинув плащ, прямо в тонком, открытом южном платье. Голоса лордов, топот и ржание лошадей, свист холодного ветра, звон оружия, чей-то громкий раскатистый хохот, крик знакомого голоса, просящий её внимания — всё обрушилось на неё одновременно, ударило по ушам, по глазам, по лицу, и она чувствовала, как начала задыхаться. Ноги несли Сансу через внутренний двор, люди расступались, кто-то кланялся, кто-то задавал вопросы, кто-то даже пытался коснуться плеча, беспокоясь о том, что королева замерзла. Она не мерзла, её опоясывал всеобъемлющий жар, Санса чувствовала, как горят щёки, как тесная ткань платья болезненно впивается в грудь, мешая дышать, как тяжелый перстень тянет руку вниз и как давит на голову большая корона, так, будто на неё обрушили все камни стен Винтерфелла.       Санса влетела в свои покои, захлопнула дверь и оперлась спиной. Воздуха не хватало и она резким движением развязала пояс, фиксирующий платье, а затем трясущимися пальцами потянула за шнуровку корсета, он ослаб, но легче не стало. Сердце колотилось где-то в горле, пульсировало в висках и кончиках пальцев, она, шатаясь, подошла к столу и взяла бокал с вином, хотела выпить, но промахнулась, вино вылилось на грудь и платье. Она внезапно почувствовала себя ужасно грязной, волосы прилипали к мокрым от липкого пота щекам, ткань платья неприятно липла к спине и вся она была будто вымазана в смердящей жиже. Санса со злостью откинула бокал в сторону, он отскочил от стены, но она даже не вздрогнула, смела со стола остатки: кувшин с вином, подсвечник, бумаги — все рухнуло на пол с грохотом и треском, а потом она оперлась руками о столешницу , опустила голову. Тяжелая корона упала сначала на стол, а затем укатилась куда-то в угол, но без её тяжести легче не стало, Санса стояла согнувшись почти пополам, ловила ртом воздух, но его все равно не хватало. — Ваше величество, — голос служанки прорвался сквозь шум, тонкий, испуганный. Девушка стояла на пороге, вжавшись в косяк, и смотрела на разгром, на вино, которое растекалось по полу липкой тёмной лужей, на разбросанные пергаменты и на корону, закатившуюся в угол. — Мне позвать мейстера? Или… короля?       Санса подняла голову. Движение вышло резким, почти животным, и Барбара невольно сделала шаг назад, но не убежала. Санса смотрела на неё, не узнавая, не видя, сквозь пелену, сквозь шум, сквозь липкий, душный ужас, который расползался по телу от груди к горлу. А потом бросилась вперёд — Барбара не успела даже вскрикнуть, — схватила её за лицо, сжала пальцы на щеках, притянула к себе, разглядывая каждую веснушку, каждый волосок, каждую плавную линию на испуганном, застывшем лице. Рыжие волосы, почти такие же, как у неё самой, светлые, мягкие, пахнущие дымом и снегом. Молодое лицо — гладкое, без шрамов, без морщин, без той тяжёлой, чёрной усталости, которая выедала Сансу изнутри, голубые, глубокие, как озера глаза, в которых виднелся безмятежный покой.       Санса развернула Барбару к зеркалу, встала сзади, всё ещё держа одной рукой за лицо, и смотрела — на себя, бледную, разбитую, мокрую от пота, с растрёпанными волосами и красными глазами, и на неё — светлую, целую, настоящую. Похожа. Слишком похожа. Она смотрела и не понимала, кто из них настоящая, кто из них живая, кто из них Санса Старк. Барбара пискнула — тонко, жалобно, — попыталась дёрнуться, и только тогда Санса заметила, что другая её рука сжимает воротник платья служанки сзади, тянет назад, душит. Она отдёрнула руки, будто обожглась, и отшатнулась, ударившись о край стола. Они стояли так — королева, тяжело дышащая, с расширенными зрачками, и служанка, растирающая шею и смотрящая на неё с животным страхом. — Ванну, — выдохнула Санса, и голос сел, сорвался. — Воду. Горячую.              Барбара замялась, опустила глаза, переступила с ноги на ногу, не уверенная, что можно уйти, и не смея остаться. — Ваше величество… ванну несколько часов нагревать…       Ждать несколько часов она не могла. Но и сидеть здесь, в этой комнате, в этом платье, в этой коже, которая казалась чужой и грязной, — тоже.       Она шагнула к девчонке, схватила её за запястье — больно, почти до хруста — и потащила за собой, не объясняя, не спрашивая, просто шла коридорами, спускалась по лестницам, туда, где пахло гарью и сыростью. За тяжёлой железной дверью стояли огромные чаны на углях — для стирки, для уборки, для всей замковой нужды. Барбара семенила следом, не смея вырвать руку, не смея спросить, куда они идут.       Вода в чанах была тёмной, мутной с плавающими хлопьями золы и грязи. Пар поднимался от поверхности, обжигал лицо, но Санса не остановилась. Она отпустила запястье Барбары, стянула платье через голову, скинула корсет, сорочку, сапоги, чулки — всё на пол, не глядя. Корона осталась где-то там, наверху, в пустой комнате, и слава семерым — не при ней. Она полезла по деревянной лесенке, приставленной к краю чана, и шагнула в воду. Вверху было почти холодно, но она пошла дальше, вниз по скользкому дну, и когда вода дошла до груди — обожгла кожу.       Под слоем тёплой воды скрывался почти кипяток, идущий от углей снизу. Санса замерла, вцепившись пальцами в край чана, и стояла, задыхаясь от жара, чувствуя, как кожа плавится, как огонь расползается от ног к животу, от живота к груди. Девчонка замерла у двери, не зная, смотреть или отвернуться, не зная, бежать ли за помощью или остаться, — и только смотрела, как королева стоит в темной, мутной воде — грязная, распаренная, с закрытыми глазами — и не кричит, не плачет, не говорит ни слова. — Чего стоишь? Выгреби угли, я сварюсь здесь, — сказала Санса, не открывая глаз. — И принеси мочалку. И чистое платье.       Барбара кивнула и принялась выгребать угли из-под чана кочергой. Санса не смотрела, не могла открыть глаза. Стояла в почти кипятке, чувствуя, как боль разъедает тело, и это было единственное, что она чувствовала, кроме пустоты. Жар проникал в мышцы, и напряжение постепенно отступало, шум в голове начал стихать. Мысли отступали, паника отступала, оставалось только тело — тяжелое, горячее, чужое, но свое.       Санса не заметила, как Барбара ушла и как вернулась обратно. С мочалкой, полотенцем, сменной одеждой. В небольшой темной комнатушке не было ни стульев, ни зеркал — ничего, только несколько огромных чанов с водой, поэтому девчонке пришлось положить на пол все, кроме мочалки. Держа её в руках, она поднялась по лестнице и аккуратно коснулась плеча королевы — думая, что придётся помочь ей мыться.       Санса тяжело открыла глаза, но на девчонку не смотрела. Забрала у неё из рук твердый кусок лыка и кивнула в сторону двери. —Иди.       Барбара замерла на секунду, потом кивнула и вышла, притворив за собой тяжёлую дверь. Санса осталась одна.       Она опустила мочалку в воду и начала тереть. Сначала плечо — сильно, до красноты, потом грудь, руки, живот, бёдра. Тёрла, будто пыталась смыть с себя всё — грязь, пот, ужас, слова Эйли, голоса в голове, душащий её ком в горле. Тёрла до тех пор, пока кожа не стала розовой, потом красной, потом начала покрываться мелкими ссадинами. Тёрла шрамы и не чувствовала боли, потому что боль стала такой же обычной, как дыхание.       Вода остывала, становилась тёплой, потом прохладной, но она не могла остановиться, пока взгляд не упал на грудь — старый шрам, длинный, неровный, который тянулся от ключицы к животу. Он раскраснелся, будто рана стала свежей, будто кожа не выдержала грубого трения, и теперь он горел, выделяясь на бледном, распаренном теле тёмной, лиловой полосой.       Санса замерла. Смотрела на него долго, не дыша. Провела пальцами — не по самому шраму, рядом, боясь прикоснуться, будто он мог открыться снова, истечь кровью прямо здесь, в этой мутной, противной воде. Она убрала руку, выронила мочалку, выпрямилась, чувствуя, как дрожат ноги, как тело не слушается, как внутри всё та же пустота, но шум в ушах прошёл, и голоса замолкли. Осталась только она.       Санса вылезла из чана сама, не позвала служанку. Не стала натягивать сорочку, только чистое серое платье, не застегивая верхние пуговицы, не поправляя воротник. Волосы — мокрые, спутанные — откинула назад. Посмотрела на чулки, на корсет, на сапоги — сил не было.       В коридорах было тихо — слишком тихо для Винтерфелла, но сейчас она была благодарна этой тишине, потому что каждый звук, каждый шорох, каждый далёкий голос отзывался в голове глухой пульсирующей болью. Она шла босиком по холодному камню, не чувствуя холода, не замечая, как подол платья намокает от луж, оставленных слугами, не обращая внимания на редких стражников, которые при её виде вытягивались в струну и опускали глаза, не смея спросить, что случилось с королевой, куда она идёт без обуви, без корсета, с мокрыми, спутанными волосами. В другой ситуации ей было бы стыдно, она ни за что не показалась бы в таком виде ни перед кем, даже перед простыми гвардейцами. Но сейчас она не думала о них, не думала вообще ни о чем.       Санса остановилась перед дверью, тяжелой, дубовой, с потёртой бронзовой ручкой. Внутри было тихо — ни голосов, ни шагов, только мерное потрескивание свечей или камина, она не могла разобрать. Она смотрела на дверь и не могла заставить себя открыть её. Пальцы не слушались, ладонь не ложилась на ручку, она стояла и смотрела, и внутри, где ещё недавно была пустота, начинало что-то шевелиться — не страх, не надежда, а что-то липкое, мешающее дышать, заставляющее сердце биться чаще.       Она открыла дверь. Не помнила, как. Просто — оказалась внутри.       В библиотеке было темно, только свечи на столе и камин у дальней стены огромной комнаты отбрасывали неровные, пляшущие тени. Тирион сидел за столом — спиной к ней, склонившись над бумагами, не обернулся. Перо застыло в руке, но он не писал — просто смотрел на чистый лист, на чернильное пятно, которое расползлось по пергаменту грязной, бесформенной кляксой. Она подошла тихо и остановилась в шаге. Хотела протянуть руку, сказать что-то или сесть рядом. Но руки обессиленно болтались вдоль тела, голос будто давно пропал, а стульев рядом не было. Санса бесшумно опустилась на пол, подгибая под себя юбку, чтобы не сесть голой кожей на холодный, грязный пол.       Тирион наконец нашел в себе силы опустить глаза. Она сидела около с его стула, не в ногах, но рядом, а затем плавно прислонилась плечом к ножке стула, не в силах держать спину самостоятельно. Он смотрел на неё — мокрую, замерзшую, с ободранными руками, которые она прятала в складках юбки, немного грязную и совершенно разбитую. Она смотрела на него в ответ, без надежды, без вопроса, в ее глазах будто не было совершенно ничего — только пустота и усталость.       Он молчал. Мысли менялись в голове, он злился на неё за то, что она сказала, за то, что не пустила его, злился за то, что она сидит сейчас перед ним раздавленная и он не имеет представления о том, что с ней и как ей помочь. Одновременно с этим пришла и злость на себя. Как он смог допустить это? Его жена, ободранная, как простолюдинка, одетая слишком легко для Севера, сидит на полу и не может сказать ему ни слова. Сердце кольнуло больное осознание — ему хотелось сейчас просто поднять её на руки, унести прочь, положить в постель и согреть теплом своих рук. Глупо было думать о своем уродвстве в такой момент, эгоистично и даже жестоко, но он не мог иначе. Не мог не винить себя за то, что не может сделать для этой прекрасной, сломленной женщины то, что муж должен сделать для своей жены.       Сейчас ему казалось, что единственное, что он может — аккуратно коснуться её волос. Он поднял руку и положил ей на макушку, потом спустил на затылок по мокрым, холодным волосам, будто гладил измученное животное.       Это простое, но такое честное и нежное прикосновение заставило Сансу наконец выдохнуть. Не глубоко, не облегчено — скорее, как если бы она ослабила пару петель душащего корсета. Она опустила голову и прикрыла глаза, наклоняясь ближе к его руке. Это движение было безотчетным, почти инстинктивны — она искала тепло и опору. Тирион чувствовал это и продолжал гладить медленно, не переставая, иногда аккуратно разбирая пальцами сбившиеся в ком пряди. — Я, — она попыталась говорить, но звук застрял где-то в горле и ей пришлось продолжить с большим усилием, — Ты был прав, Тирион.       Санса проговорила его имя медленно, почти по буквам, будто сомневалась может ли звать его так после всего, что произошло за эти дни. Она отвыкла от того, как оно звучит и произносить его снова было странно. — Ты был прав. Я — чудовище... Я не хотела им быть, но стала... Я сказала столько всего тебе, сказала Эйли такие вещи... Или не сказала. Не знаю, но если она слышала, я больше никогда не смогу смотреть ей в глаза.       Она замолчала, сглотнула, и её плечи дрогнули — не от плача, не от всхлипа, а от сухой, выматывающей дрожи, которая сотрясала её тело, будто она пыталась сдержать то, что уже не могло оставаться внутри. — Я поняла, почему Боги сделали меня такой, — голос звучал тихо, почти безжизненно, но в нем звучала страшная ясность, — Если бы я когда-нибудь смогла стать матерью — я бы сошла с ума. Как сейчас. Хуже, чем сейчас.       Санса подтянула колени к груди, обнимая себя обеими руками и впиваясь ногтями в бёдра. — Ты не сошла с ума, Санса, — Он наконец нашелся, что ответить. Говорить сейчас было странно, но он заставлял себя это делать. — Ты просто устала. — Нет, ты не знаешь, —Она покачала головой, не поднимая глаз, — То, что я сказала тогда тебе — это низко, подло. Это было ужасно. Но это не сравниться с тем, о чем я думала, смотря на Эйли, на её дочерей.       Она замолчала, и в паузе повисло что-то тяжёлое, почти осязаемое. Тирион чувствовал, как её дыхание сбивается, как она борется с тем, что рвётся наружу, и не торопил. Просто продолжал гладить тяжелые от влаги волосы. — Ты запуталась и устала, — мужчина не повышал голоса, говорил ровно и спокойно без тени снисхождения, — Ты можешь быть злой, жестокой, сломленной, но ты не сумасшедшая. Безумец никогда не покается.       Санса подняла голову. В её глазах — пустых, красных, обведённых тенями — что-то дрогнуло. Не надежда, нет — скорее, робкое, испуганное удивление. — Ты так думаешь? — Я видел много безумцев, — Он перестал и ладонь, тыльной стороной скользнула по щеке девушки, — Ты не виновата в том, что с тобой происходит, не виновата в том, что сорвалась. Мне жаль, что я не был рядом.       Она отвела глаза, смотрела куда-то в сторону, в стену, на стеллажи с книгами, но не на него. Было стыдно, ужасно стыдно за всё, что она сделала. — Я сама тебя не пустила. — Пустила. Я упустил шанс. — Он помолчал, давая ей время поднять глаза. И когда она снова посмотрела на него, закончил: — Но больше не упущу.       Она не ответила. Только смотрела на него, и в её взгляде — усталом, разбитом — постепенно таял лёд, который сковывал её всё это время.       Тирион убрал руку с её щеки, отодвинулся, давая ей пространство, и встал со стула. Санса вздрогнула, инстинктивно подалась вслед за ним, но он не отошёл. Протянул руку. Ладонью вверх. Как тогда, в Королевской Гавани, когда стоял между ней и позором — карлик, над которым смеялись все, но который не отвернулся. —Вставай. Я помогу.       Санса смотрела на его ладонь, которая была чуть меньше её собственной, с короткими пальцами и следами чернил. Она недолго сомневалась, но вложила в неё свою. Его рука была теплой и мягкой, её — холодной, мокрой, с трясущимися пальцами. Он сжал их, чтобы унять дрожь и аккуратно потянул на себя, не сильно, не дергая, просто поддерживая. И она внезапно почувствовала в нем то, чего не видела раньше.       Она искала силу там, где её не было. В холоде Серсеи. В каменном лице, которого боялись лорды. В короне, которая давила на лоб, напоминая, что она — королева, а значит, не имеет права на слабость. Санса давила на слабых, чтобы скрыть свою уязвимость. И верила, что это и есть сила.       Но сила была не в этом. Не в холоде. Не в давлении. Не в одиночестве на троне.       Сила была здесь. В руке мужчины, который не отвернулся. В его пальцах, которые не дрожат. В его голосе, который не просит, не требует, не обещает — просто говорит: «Вставай. Я помогу».       Санса наконец встала, тяжело, с трудом опираясь на ватные ноги, но он держал достаточно крепко, чтобы не дать ей упасть. Она и не думала, что в нём столько силы, а он, кажется, не сомневался ни секунды. Просто стоял и держал, принимая на себя часть её веса. Девушка не могла полностью выпрямить спину, и не хотела, тогда она потеряла бы то, что только что обрела — точку опоры.       Она смотрела на мужа, на его лицо, на шрам, на усталые глаза, и внутри, там, где ещё недавно была только пустота, что-то шевельнулось. Тёплое. Живое. Не счастье, нет. Слишком громко. Но что-то, что позволило ей выдохнуть. И поверить, что она действительно стоит. Сама. Что ноги держат. Что она не упадёт. А если упадёт — есть рука, которая подхватит.