2. «Клетка из золота»

К семнадцати годам Такемичи превратилась в тень Майки. Не потому, что он заставлял ее — хотя он действительно не отпускал ее ни на шаг, — а потому, что она сама не хотела отходить. Мир за пределами его защиты был враждебным, жестоким, полным альф, которые смотрели на нее как на мясо. А рядом с ним она была в безопасности. Единственная проблема заключалась в том, что эта безопасность стоила свободы. Майки не бил ее. Никогда. Даже когда злился, даже когда его феромоны становились такими удушающими, что стены начинали дрожать. Но у него были другие способы контроля. — Ты куда? — спросил он однажды, когда она надела пальто и направилась к двери. — В магазин. У нас закончился рис. — Я пошлю кого-нибудь. — Майки, я сама могу сходить в магазин. Это в двух кварталах. — Я не хочу, чтобы ты выходила одна. — Я не буду одна. Я просто… — Такемичи. — Его голос стал тише, и это было страшнее крика. Он подошел к ней, взял за плечи, заглянул в глаза. — Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда ты вышла одна? Она помнила. Три месяца назад она пошла в аптеку, и какой-то альфа на велосипеде поравнялся с ней, схватил за волосы, понюхал. Его не было рядом. Она отбилась сама, но когда вернулась домой, Майки уже знал. Он нашел того альфу через три часа. Что с ним случилось, она не спрашивала. — Я буду осторожна, — сказала она. — Нет, — он покачал головой. — Я не хочу рисковать. Он сам сходил в магазин. Вернулся через десять минут с двумя пакетами, поставил их на стол и, не сказав ни слова, ушел в ванную. Она слышала, как течет вода — он мыл руки. Долго. Слишком долго. В тот вечер он был особенно нежным. Он обнял ее сзади, пока она готовила ужин, уткнулся носом в ее волосы и долго, мучительно медленно вдыхал ее запах. — Ты пахнешь страхом, — прошептал он. — Ты боишься меня? — Нет, — ответила она. И это было правдой. Она боялась не его. Она боялась, что однажды он перестанет ее защищать, и она останется одна, и весь мир обрушится на нее, и она не сможет выжить без него. Эта мысль пугала ее больше всего. Дракен, лучший друг и правая рука Майки, был единственным, кто позволял себе критиковать. — Ты душишь ее, — сказал он однажды, когда они стояли на крыше штаба, наблюдая, как Такемичи внизу разговаривает с кем-то из младших членов банды. — Она не дышит без твоего разрешения. — Она в безопасности, — ответил Майки, не отрывая взгляда от фигурки внизу. — Она в клетке. — Клетка защищает. — Клетка — это клетка, — Дракен затянулся сигаретой. — Ты не можешь держать ее взаперти всю жизнь. — Могу, — Майки повернулся, и его глаза были холодными, как зимнее небо. — И буду. Ты не понимаешь. Она — единственное, что держит меня здесь. Без нее… — он не закончил фразу. Дракен замолчал. Он знал, что Майки не блефует. Без Такемичи он бы давно сорвался — в ту бездну, из которой не возвращаются. И если для этого нужно было держать омегу в золотой клетке, Майки построил бы клетку своими руками. Течка в шестнадцать лет стала переломным моментом. Она случилась, когда они были вдвоем в квартире Майки. Он купил эту квартиру специально для них — просторную, светлую, с окнами на юг и звукоизоляцией, которая могла выдержать его ночные кошмары. В тот день она проснулась с таким жаром, что простыни были мокрыми насквозь. Майки почувствовал это мгновенно. Он спал рядом — последние полгода они спали в одной постели, хотя он никогда не настаивал на близости. Просто лежал рядом, обнимал ее, иногда просыпался среди ночи и долго смотрел на нее, пока она притворялась спящей. — Такемичи, — его голос был низким, хриплым. — У тебя… — Знаю, — прошептала она, сворачиваясь клубком. — Я приму успокаивающее. — Не поможет. Это сильная. Он был прав. Успокаивающие, даже альфа-маркированные, не могли подавить такую волну. Ее тело горело, каждый нерв был обнажен, и единственное, что могло унять этот огонь, был альфа. Ее альфа. Тот, чей запах был вплетен в ее ДНК, чье присутствие заставляло сердце биться ровнее. — Майки, — позвала она, когда жар стал невыносимым. — Пожалуйста… Он вошел в комнату через секунду — он был на кухне, пытался дать ей пространство, но не мог уйти далеко. Его глаза были черными, зрачки расширились до предела, и она видела, как он борется с собой. Его руки дрожали. — Если я останусь, — сказал он, и его голос срывался, — я не смогу остановиться. — Я не хочу, чтобы ты останавливался, — прошептала она. Это была неправда. Она хотела, чтобы он остановился. Но она также хотела, чтобы он был рядом, чтобы его запах заполнил комнату, чтобы его руки обнимали ее, чтобы он… чтобы он… — Ты не понимаешь, что говоришь, — он шагнул к кровати, и его феромоны ударили в нос такой волной, что у нее закружилась голова. — Если я сделаю это, я никогда не отпущу тебя. Никогда. — Ты и так никогда не отпускаешь, — выдохнула она. Он замер. А потом сломался. Это было не так, как она представляла. В ее фантазиях — а она позволяла себе фантазировать иногда, по ночам, когда он думал, что она спит, — это было нежно. Но Майки не умел быть нежным, когда терял контроль. Он был хищником, который ждал слишком долго, и теперь его голод был ненасытным. Он накрыл ее своим телом, вжимая в матрас, и его поцелуи были болезненными, почти жестокими. Он кусал ее шею, плечи, ключицы, оставляя следы, которые будут видны неделями. Его руки сжимали ее запястья так сильно, что наутро остались синяки в форме пальцев. — Скажи, что ты моя, — рычал он ей в ухо, входя в нее резко, без подготовки. — Скажи. — Твоя, — выдохнула она, плача от боли и чего-то еще, что она отказывалась называть наслаждением. — Еще, — он двигался быстрее, его зубы впились в ее плечо, прорывая кожу. — Скажи еще раз. — Твоя. Только твоя. Когда он закончил, когда жар наконец спал, она лежала неподвижно, чувствуя, как он все еще внутри нее, как его дыхание постепенно выравнивается. Он обнимал ее сзади, прижимая к себе, и его губы двигались по ее спине, запечатлевая поцелуи на каждом синяке. — Прости, — прошептал он. — Я не хотел делать тебе больно. — Все хорошо, — ответила она, и это тоже была неправда. Но она простила его. Потому что когда он смотрел на нее так — с благоговением, с обожанием, с той пугающей, всепоглощающей любовью, которая была сильнее его самого, — она не могла злиться. Он помыл ее в ванной. Аккуратно, осторожно, как будто она была сделана из стекла. Он нанес мазь на укус на плече, перевязал его бинтом и поцеловал поверх повязки. — Теперь ты моя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — По-настоящему. Навсегда. Она закрыла глаза и позволила себе поверить, что это не проклятие, а благословение.