3. «Взрослая жизнь. Свадьба и клятва»

В двадцать лет Майки сделал ей предложение. Это случилось в дождливый ноябрьский вечер, когда они шли домой из ресторана. Он вел ее длинным путем, через парк, который был пуст из-за погоды. Фонари отражались в лужах, и капли дождя падали на листья гинкго, устилавшие дорожки золотым ковром. — Такемичи, — сказал он, останавливаясь под большим зонтом, который держал над ними обоими. Она обернулась. Он стоял на одном колене. В луже. Его белые брюки промокли насквозь, но он, казалось, не замечал этого. В руке у него была маленькая коробочка из черного бархата. — Выходи за меня, — сказал он. Не спросил. Сказал. В коробочке лежало кольцо. Черный камень в платиновой оправе — необычный, мрачный, но красивый. Как он сам. — Ты уверен? — спросила она, чувствуя, как слезы смешиваются с дождем на ее щеках. — Я… я ничего не умею. Я не сильная, не умная, я только… — Ты — моя, — перебил он. — Этого достаточно. Она кивнула. Она всегда кивала, когда он говорил это. Он надел кольцо ей на палец. Оно было тяжелым, холодным, но когда его пальцы сжали ее руку, она почувствовала тепло. Свадьба была скромной по меркам Майки. Он хотел устроить грандиозное торжество, с сотнями гостей, с фейерверками, с такой помпой, чтобы весь Токио знал, что Такемичи отныне принадлежит ему. Но она попросила тихую церемонию, и он уступил. — Только свои, — сказал он Дракену, составляя список. — Эмма. Ты. Пара верных ребят. — Ты уверен? — Дракен поднял бровь. — Весь криминальный мир знает, что ты женишься. Если не пригласишь нужных людей… — Мне плевать на нужных людей, — Майки оторвал взгляд от списка. — Это мой день. Только она имеет значение. Платье он выбрал сам. Белое, закрытое, с высоким воротником, который скрывал старую метку на ее шее — след его укуса, который он обновлял каждые несколько месяцев, чтобы запах не выветривался. Платье было красивым, элегантным, но оно же было и клеткой — напоминанием о том, что она принадлежит ему. В день свадьбы Такемичи стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Длинное белое платье, волосы, уложенные в замысловатую прическу, макияж, который скрывал бледность. Она выглядела как кукла. Красивая, дорогая, идеальная. — Ты прекрасна, — сказал Майки, входя в комнату. Он был в черном костюме, белая рубашка расстегнута у ворота, волосы зачесаны назад. Он выглядел как ангел смерти, который пришел на собственное венчание. Он подошел к ней сзади, обнял за талию, прижался губами к плечу. — Теперь ты будешь носить мою фамилию, — прошептал он. — И мой запах. Весь мир будет знать, что ты принадлежишь самому опасному альфе в Токио. — Я знаю, — ответила она, и ее голос был спокойным. Она давно смирилась. Церемония проходила в небольшом храме на окраине города. Дождь прекратился, и солнце пробивалось сквозь облака, освещая дорожку, по которой она шла к нему. Майки ждал у алтаря, и на его лице не было обычной скуки — он смотрел на нее с таким напряженным, голодным выражением, что у нее подкосились колени. — Я беру тебя в жены, — сказал он, когда священник спросил о клятвах. Он не стал повторять стандартные фразы. — Я клянусь защищать тебя, пока жив. Я клянусь, что никто и никогда не причинит тебе боль. Я клянусь, что ты всегда будешь в безопасности. Он не сказал: я клянусь любить тебя. Потому что для него это было слишком очевидно. Любовь была не клятвой — она была его природой, такой же естественной, как дыхание. — Я… я клянусь быть с тобой, — прошептала она, и ее голос дрожал. — Всегда. Он надел ей кольцо. Она надела ему. И когда священник объявил их мужем и женой, Майки наклонился и поцеловал ее. Не в губы — в лоб. Как что-то священное. Как реликвию. Брачная ночь была другой. Майки больше не сдерживался. Три года после их первого раза он был с ней нежным, осторожным, всегда спрашивая разрешения, всегда останавливаясь, если она говорила нет. Но в ту ночь он не спрашивал. Он раздел ее медленно, снимая каждый слой одежды, как разворачивают драгоценный подарок. Его пальцы дрожали, когда они касались ее обнаженной кожи, и его глаза — черные, расширенные — впитывали каждый сантиметр. — Я ждал этого так долго, — прошептал он, толкая ее на кровать. — Ты даже не представляешь, как долго. Он был груб. Не жесток — он никогда не был жесток с ней, — но в его ласках была такая сила, такое желание сломать все барьеры, что она задыхалась. Он кусал ее везде, куда мог дотянуться — плечи, живот, бедра, — оставляя следы, которые будут видны неделями. Он входил в нее снова и снова, пока она не потеряла счет времени, пока ее тело не перестало принадлежать ей. — Ты плачешь? — спросил он, когда она всхлипнула от очередного толчка. — Немного, — прошептала она. — Хорошо, — он наклонился и слизнул слезу с ее щеки. — Сладкие слезы. Только мои. Когда все кончилось, он не отпустил ее. Он лежал на ней, тяжелый, горячий, его дыхание было неровным, сердце билось где-то у ее горла. Он уткнулся лицом в ее волосы и замер. — Ты моя, — сказал он, и в его голосе не было вопроса. — Теперь и по закону. И по крови. И по запаху. Ты — моя. — Я знаю, — ответила она, и в этот раз это была правда. Она была его. С того самого дня в переулке, когда он стер кровь с ее лица и сказал, что она — цветок. Она всегда была его. И теперь, когда кольцо на ее пальце отбрасывало черные блики на потолок, она поняла, что свобода, которой у нее никогда не было, окончательно и бесповоротно потеряна. Но, возможно, она и не нужна была ей. Потому что рядом с ним — в этой клетке, в этой любви, в этой одержимости — она впервые в жизни чувствовала себя не одинокой.