5. «Башня из слоновой кости»

После похищения мир Такемичи сузился до размеров их квартиры. Майки установил систему слежения — камеры на каждом углу, датчики движения, сигнализация, которая могла разбудить весь квартал. Он нанял охрану — не десять человек, а двадцать, круглосуточно патрулирующих периметр. Но главной охраной был он сам. Он оставил пост главы «Токийских Мстителей». Передал дела Дракену без единого сожаления. — Ты уверен? — спросил Дракен, когда Майки сообщил ему об этом. — Ты строил это годами. — Я строил это для нее, — ответил Майки. — Чтобы защитить. Но я не смог. Значит, я должен делать это сам. По-другому. Он больше не выходил из дома без нее. А она не выходила из дома вообще. Сначала это было оправдано — ей нужно было восстановиться после травм, залечить синяки, прийти в себя. Но недели превратились в месяцы, а она все еще была взаперти. — Может, я схожу в магазин? — предложила она однажды, чувствуя, как стены начинают давить. — Я куплю все сам, — ответил Майки, даже не подняв головы от ноутбука. — Или просто пройдусь по парку. Рядом с домом. — Нет. — Майки… — Нет. — Он поднял глаза, и в них не было злости — только страх. Глубокий, животный страх, который она видела в его глазах каждую ночь, когда он просыпался от кошмаров. — Я не могу. Пожалуйста. Не заставляй меня. Она замолчала. Она не могла спорить с этим взглядом. Через три месяца после похищения она поняла, что беременна. Тест показал две полоски, и она сидела на краю ванны, глядя на них, и не знала — радоваться или бояться. Майки нашел ее через минуту — он всегда знал, где она, даже без камер. — Что случилось? — спросил он, входя в ванную. Его взгляд упал на тест в ее руках, и он замер. Тишина длилась вечность. — Такемичи, — его голос был низким, хриплым. Он опустился перед ней на колени, взял ее руки в свои. — Это правда? — Да, — прошептала она. Он прижался лбом к ее коленям и замер. Она чувствовала, как его плечи трясутся — теперь уже точно от слез. — Я не заслужил этого, — сказал он, поднимая голову. Его глаза были красными, но в них горело что-то новое — надежда. — Но я обещаю. Я обещаю, что сделаю все, чтобы вы были в безопасности. Я построю для вас мир, где никто не сможет причинить вам боль. Даже если мне придется уничтожить всех, кто посмотрит в вашу сторону. — Майки, — она коснулась его лица, вытирая слезы. — Ты не можешь контролировать все. — Могу, — он повернул голову и поцеловал ее ладонь. — Я уже сделал это однажды. Я нашел тебя в грязи и сделал своей королевой. Теперь я сделаю нашу дочь принцессой. — Откуда ты знаешь, что это дочь? — Я знаю, — сказал он уверенно. — Она будет похожа на тебя. Маленькая, нежная, сладкая. И я буду любить ее так же сильно, как люблю тебя. Он обнял ее, прижимая к себе, и она чувствовала, как его сердце бьется в унисон с ее — и с маленьким сердцем, которое только начинало биться внутри нее. Беременность изменила Майки. Он стал еще более одержимым, но одержимость эта приобрела другие формы. Он читал книги о беременности — толстые тома, которые заказывал из-за границы. Он консультировался с лучшими врачами, установил в квартире родильную комнату со всем необходимым оборудованием. Он готовил еду сам — полезную, питательную, без консервантов и усилителей вкуса. — Тебе нужно больше железа, — говорил он, ставя перед ней тарелку с печенью. — И кальция. И витамина D. — Я не могу есть печень, — морщилась она. — Можешь. Ради дочери. Он разговаривал с ее животом. Каждый вечер он ложился рядом, клал голову ей на колени и говорил с еще не рожденной девочкой — о том, как будет защищать ее, как научит всему, что знает сам, как построит для нее мир, где она никогда не узнает боли и страха. — Она будет сильной, — сказал он однажды, когда ножка толкнулась изнутри в его ладонь. — Как ты. Но ей не придется быть сильной. Потому что я буду достаточно силен за всех нас. — Ты не можешь защитить ее от всего, — тихо сказала Такемичи. — Могу, — он посмотрел на нее, и в его глазах был тот же огонь, что и в день их встречи. — Я защитил тебя. Я защищу и ее. — Ты не защитил меня от себя, — сказала она, и это вырвалось прежде, чем она успела подумать. Майки замер. Его лицо на мгновение стало пустым, а потом — боль, такая острая, что она почувствовала ее физически. — Я… — начал он, но она перебила. — Я не жалуюсь, — быстро сказала она. — Я просто… я просто хочу, чтобы у нее было больше свободы, чем у меня. Чтобы она могла выбирать. Он долго молчал. Потом прижался губами к ее животу и прошептал: — Она будет свободной. Я обещаю. Но я всегда буду рядом. Всегда. Роды были тяжелыми. Такемичи промучилась восемнадцать часов. Майки не отходил от нее ни на секунду — держал за руку, вытирал пот со лба, шептал слова поддержки, которые она не слышала сквозь боль. Когда врач предложил кесарево сечение, он чуть не вышвырнул его из комнаты. — Нет, — рычал он. — Она не будет… она и так… — Майки, — позвала она сквозь пелену боли. — Послушай его. Пожалуйста. Он послушал. Только потому, что она попросила. Когда они услышали первый крик — тонкий, требовательный, — Майки замер. А потом, когда медсестра положила маленький сверток ей на грудь, он опустился на колени у кровати и заплакал. Девочка была крошечной, сморщенной, с пушком светлых волос на голове. Она открыла глаза — черные, как у отца — и посмотрела на мир с тем же требовательным выражением, которое Такемичи видела в Майки тысячи раз. — Она прекрасна, — прошептал Майки, касаясь пальцем крошечной щечки. — Как ты. — Как ты, — поправила Такемичи, улыбаясь сквозь усталость. — Нет, — он покачал головой. — Она — это ты. Моя маленькая Такемичи. Он взял девочку на руки — осторожно, как что-то бесконечно хрупкое — и прижал к груди. Его феромоны, обычно резкие, угрожающие, вдруг стали мягкими, теплыми, окутывая дочь защитным коконом. — Я назову ее Хана, — сказал он, не глядя на жену. — Цветок. Как ты. — Хана Сано, — повторила Такемичи, пробуя имя на вкус. — Красиво. Майки наклонился и поцеловал ее в лоб — долгим, благодарным поцелуем. — Спасибо, — прошептал он. — За то, что ты есть. За то, что ты осталась. За то, что подарила мне свет. Такемичи закрыла глаза, чувствуя, как усталость накрывает ее теплой волной. Рядом с ней был Майки — ее тюремщик, ее защитник, ее одержимость. А на его руках — маленькая девочка, которая, возможно, будет свободнее, чем была она. Но в этот момент, слушая, как Майки тихонько напевает колыбельную их дочери, она чувствовала только одно: покой. Прошел год. Хана росла здоровой и любопытной девочкой. Она уже делала первые шаги, держась за мебель, и пыталась произносить первые слова. «Ма-ма» у нее получалось лучше, чем «па-па», и Майки делал вид, что не расстроен, но Такемичи видела, как он ревнует. — Она сказала «па-па» утром, — соврала она однажды, чтобы его утешить. — Правда? — его глаза загорелись. — Правда. Ты просто не слышал. Он знал, что она врет. Но улыбнулся и поцеловал ее в щеку. Они жили в своей крепости — светлой, уютной, но все еще крепости. Такемичи не выходила на улицу без Майки. А Майки выходил только в крайних случаях, оставляя ее с охраной, которая была такой плотной, что муха не пролетела бы незамеченной. Но однажды ночью, когда Хана спала в своей комнате, а Майки, казалось, тоже спал, Такемичи выскользнула из постели и подошла к балконной двери. Луна светила ярко, заливая комнату серебряным светом. Она открыла дверь и вышла на балкон. Свежий воздух — настоящий, уличный, не кондиционированный — коснулся ее лица. Внизу шумел город — далекий, манящий, свободный. Она оперлась на перила, глядя на огни. Ей хотелось спуститься вниз. Пройтись по улице, почувствовать асфальт под ногами, вдохнуть запах выхлопных газов и цветов из магазина на углу. Просто быть обычной женщиной, которая может выйти из дома, когда захочет. Она перекинула ногу через перила. Не чтобы спрыгнуть — просто чтобы почувствовать, каково это. Свобода. Риск. — Куда ты, моя сладкая? Голос раздался из-за спины. Тихий, спокойный, но в нем была сталь. Она обернулась. Майки стоял в проеме балконной двери, прислонившись плечом к косяку. Он был босиком, в расстегнутой рубашке, волосы растрепаны. В правой руке он держал нож — не для нее, она знала. Он всегда носил оружие после того случая. Даже спал с ним под подушкой. — Я просто подышать, — сказала она, и ее голос дрогнул. — Подышать, — повторил он, делая шаг вперед. — На перилах. Второго этажа. Он подошел к ней, медленно, как к дикому зверю, который может сорваться в любой момент. Его свободная рука легла ей на талию, пальцы впились в ткань ночной рубашки. — Заходи, — сказал он, и это был не вопрос. Она послушалась. Она всегда слушалась. В комнате он убрал нож в ящик тумбочки и повернулся к ней. Его лицо было спокойным, но глаза… глаза горели. — Если ты хочешь уйти, — прошептал он, прижимаясь губами к ее шее, к старой метке, — я убью весь мир, чтобы у тебя не осталось вариантов, кроме как остаться со мной. — Я не хочу уходить, — ответила она. — Врешь, — он поднял голову, и в его взгляде была такая боль, что у нее сжалось сердце. — Ты хочешь свободы. Я знаю. Я вижу это каждый день, когда ты смотришь в окно. — Майки… — Но я не могу дать тебе свободу, — продолжил он, и его голос стал жестче. — Я пытался. Один раз я дал тебе свободу — на две недели. И чуть не потерял тебя навсегда. Я не переживу этого снова. Он обнял ее, прижимая к себе так крепко, что она не могла дышать. — Я знаю, что я чудовище, — прошептал он ей в волосы. — Я знаю, что я держу тебя в клетке. Но эта клетка — единственное, что защищает тебя от мира. И если ты выйдешь из нее, я последую за тобой. И убью любого, кто посмотрит на тебя. А потом приведу обратно. Снова и снова. Пока ты не поймешь, что твое место — рядом со мной. Такемичи закрыла глаза. Слезы — горькие, беспомощные — потекли по щекам. — Я не хочу, чтобы ты убивал, — прошептала она. — Тогда не заставляй меня, — ответил он. — Останься. Будь со мной. Будь в безопасности. Она стояла в его объятиях, чувствуя, как его сердце бьется у ее груди, и понимала, что не может уйти. Не потому, что он не пустит. А потому, что она больше не знает, как жить без него. Майки сломал ее. Ровно настолько, чтобы она никогда не захотела свободы без него. Он был ее насильником и спасителем, монстром и героем, тюремщиком и единственной защитой. Он превратил ее слабость в свою силу, а ее страдания — в алтарь, на котором поклонялся только ей одной. — Я остаюсь, — сказала она, и это была правда. Он поцеловал ее в губы — мягко, почти нежно — и улыбнулся. Впервые за долгое время его улыбка была не пугающей, не кукольной, а настоящей. Светлой. Почти счастливой. — Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, что ты есть. Он взял ее за руку и повел обратно в постель, где их дочь спала в соседней комнате, где стены были высокими, а окна запертыми. Где мир был маленьким, но безопасным. Такемичи легла рядом, чувствуя, как он обнимает ее сзади, как его дыхание становится ровным, как его руки, обвившие ее талию, постепенно расслабляются. Она знала, что завтра она снова будет смотреть в окно, мечтая о свободе. А он будет смотреть на нее, мечтая, чтобы она никогда не ушла. Но в этот момент, в тишине их спальни, под мерное дыхание мужа и тихое сопение дочери, она позволила себе почувствовать то, что всегда чувствовала рядом с ним — странное, противоречивое, пугающее и сладкое одновременно. Покой. Он был ее клеткой. Но в этой клетке она впервые в жизни чувствовала себя в безопасности. Абсолютной. Беспросветной. И от этого не менее желанной.