4. «Падение»

Две недели разлуки стали катастрофой. Майки не хотел уезжать. Он отказывался, метался, предлагал взять ее с собой, но Такемичи настояла. Ей нужно было остаться — у нее была плановая проверка у врача, визит к стоматологу, несколько неотложных дел, которые она откладывала месяцами. И, возможно, в глубине души ей хотелось побыть одной. Всего несколько дней. Просто чтобы вспомнить, каково это — дышать без его рук на талии. — Я оставлю с тобой охрану, — сказал Майки в аэропорту, сжимая ее руки так, что хрустнули костяшки. — Десять человек. Никуда не выходи без них. Если что-то случится, сразу звони мне. Не Дракену, не в полицию — мне. Я вернусь через час, если ты позвонишь. — Майки, все будет хорошо, — она улыбнулась, хотя внутри все сжималось от тревоги. — Я всего на две недели. Ты же едешь по делам, а не на войну. — Для меня это одно и то же, — сказал он серьезно. — Без тебя я не в безопасности. Он поцеловал ее в лоб — долгим, медленным поцелуем, словно запоминал ее запах. Потом развернулся и ушел, не оглядываясь. Она знала, что если он оглянется, то не уедет. Первые три дня прошли спокойно. Она ходила по магазинам, смотрела телевизор, разговаривала по телефону с Эммой, которая забеспокоилась, что брат слишком навязчив. На четвертый день она почувствовала себя свободнее — впервые за долгое время она могла выйти на улицу без его руки на плече, без его взгляда, который следил за каждым ее шагом. Она даже уволила охрану. Ненадолго, всего на час. Ей нужно было зайти в супермаркет за продуктами, и она не хотела, чтобы здоровенные мужчины в черных костюмах маячили у полок с овощами. — Я быстро, — сказала она старшему охраннику. — Ждите здесь. Он заколебался, но кивнул. Майки не дал бы разрешения, но Майки не было рядом. Супермаркет был почти пуст. Она бродила между рядами, выбирая рис и овощи, чувствуя непривычную легкость. Прохожие не оборачивались, не смотрели с любопытством или вожделением — она была просто еще одной женщиной с тележкой. Это было так… обычно. Так чудесно. Она не заметила, как двое мужчин вошли в магазин следом за ней. Не заметила, как они разделились, перекрывая выходы. Не заметила ничего, пока сильная рука не зажала ей рот, а в спину не уперлось что-то острое. — Не кричи, омежка, — прошептал голос на ухо. — Или твой драгоценный альфа получит тебя по частям. Мешок на голову натянули так быстро, что она не успела вздохнуть. Темнота. Запах бензина и чужого пота. Ее потащили куда-то, ноги не слушались, колени подкашивались. Последнее, что она услышала перед тем, как потерять сознание, был крик охранника — далекий, отчаянный. А потом тишина. Очнулась она в подвале. Бетонные стены, голый пол, одна лампочка под потолком, которая мигала с равномерным, сводящим с ума интервалом. Шею сковывал металлический ошейник, тяжелый, с грубой цепью, которая тянулась к стене. На запястьях и лодыжках были пластиковые стяжки — врезались в кожу при каждом движении. — Очнулась, — голос раздался из темноты. Из тени вышел мужчина. Высокий, лысый, с татуировкой дракона на шее. Альфа. Его запах — гниль и порох — ударил в нос, вызывая тошноту. — Знаешь, сколько твой муженек заплатит за твою шкуру? — он наклонился, схватил ее за подбородок, поворачивая лицо к свету. — Хотя, может, я сначала сам попробую. Говорят, омега Майки самая сладкая. — Не трогайте меня, — прошептала она, и ее голос прозвучал жалко, по-детски. — А что ты сделаешь? — он засмеялся. — Позовешь Майки? О, он уже в пути. Мы ждали этого. Он ударил ее. Несильно, скорее для устрашения — открытой ладонью по щеке. Голова дернулась в сторону, во рту появился привкус крови. — Это за то, что он сделал с моим братом, — сказал мужчина спокойно. — Это только начало. Три дня. Три дня боли, унижений, страха. Ее били не систематически, как в детстве, когда это были случайные тычки и щипки. Здесь была система. Профессиональная жестокость, рассчитанная на то, чтобы сломать не тело — дух. Ей кололи подавители — сильные, дешевые, от которых кружилась голова и немели конечности. Без них ее запах привлек бы Майки за сотни километров. Ей не давали есть, давали только воду, и та была соленой, противной. Ей не давали спать — каждые два часа кто-то входил в камеру, бил, плевал, кричал. Они не насиловали ее. Это был единственный просвет в аду. Потому что Майки не простил бы этого. Они знали — если они переступят эту черту, их смерть будет не быстрой. Поэтому они били. Унижали. Ломали. — Посмотрим, как твой бешеный альфа будет выть, когда получит твой палец, — сказал главный на третий день, разбивая ее губу в кровь. Он стоял над ней с плоскогубцами в руках, и его глаза горели предвкушением. Она сжалась, готовая к боли, но в этот момент где-то наверху раздался взрыв. Она слышала это сквозь пелену боли и голода. Сначала — далекий гул. Потом — крики. Мужские крики, полные ужаса, переходящие в мольбы. Звук разрываемого металла — дверь, выбитая с корнем. И сквозь все это — рев. Нечеловеческий, яростный, животный рев, который, казалось, сотрясал самые стены. Мужчина с плоскогубцами побелел. Он выронил инструмент и шагнул назад, но не успел. Дверь подвала вылетела внутрь с такой силой, что слетела с петель. В проеме стоял Майки. Он был залит кровью. Не своей — чужой. Его белая рубашка превратилась в красное месиво, на лице — чьи-то ошметки. Его глаза, обычно черные , стали такие темные, что казалось смотришь в черную дыру. Его феромоны ударили такой волной удушающей, первобытной ярости, что мужчина с плоскогубцами рухнул на колени, не в силах стоять. Майки даже не посмотрел на него. Он шагнул через порог, и его взгляд — пустой, бешеный — нашел ее. Скрюченную на бетонном полу, в разорванной одежде, с синяками на лице, с цепью на шее. — Такемичи, — его голос был тихим. Спокойным. Слишком спокойным для человека, который только что прошел через кровавую баню. Он подошел к ней, опустился на колени. Его руки дрожали, когда он коснулся ее лица, поворачивая к свету. — Кто до тебя дотронулся? — спросил он, и в этом вопросе не было ничего, кроме ледяной, абсолютной злобы. — Майки… — прошептала она, и слезы — первые слезы за три дня — хлынули из ее глаз. — Ты пришел. — Тихо, — он разорвал цепь голыми руками. Металл врезался в его ладони, рассекая кожу до кости, но он не заметил. Он снял ошейник, перерезал стяжки на запястьях — ножом, который появился неизвестно откуда. — Все кончилось. Я здесь. Он поднял ее на руки — легко, как пушинку, — и прижал к груди. Его сердце билось где-то у ее уха — быстро, неровно, как у загнанного зверя. — Не смотри, — сказал он, когда они проходили мимо мужчины с плоскогубцами. Тот лежал на полу, свернувшись калачиком, и тихо скулил. В его глазах было такое выражение, которое она видела только раз — у крысы перед тем, как ее раздавили. Майки вынес ее наверх, усадил в машину, закутал в свою куртку — пахнущую озоном, кровью и чем-то сладким, его сладким. А потом вернулся. — Не надо, — прошептала она, но он уже ушел. Она сидела в машине, прижимая к лицу его куртку, и слушала, как звуки бойни постепенно затихают. Крики. Мольбы. И снова рев — теперь уже победный, торжествующий. Сорок минут. Она отсчитала их по ударам сердца. Когда дверь машины открылась, Майки сел за руль. На его лице не было эмоций — только усталость и какая-то страшная, всепоглощающая пустота. — Я оставил одного, — сказал он, не глядя на нее. — Чтобы он рассказал остальным, что случается с теми, кто трогает мое. Он завел двигатель и тронулся с места. Его руки, сжимавшие руль, были в крови — его собственной, от порезов цепью. — Майки, твои руки… — начала она. — Не важно, — перебил он. — Ты жива. Остальное не важно. Дома он не отпускал ее ни на секунду. Он отнес ее в ванную, поставил на ноги, но когда она покачнулась, подхватил и усадил на край ванны. Он мыл ее сам — аккуратно, осторожно, с такой нежностью, которая не вязалась с его видом человека, только что устроившего резню. Губка скользила по ее телу, смывая грязь, кровь, пот. Его руки дрожали, когда он касался синяков — на ребрах, на лице, на бедрах. — Прости, — шептал он. — Прости, прости, прости. — Это не твоя вина, — сказала она, но он не слышал. Он намылил ее волосы, прополоскал, высушил полотенцем. Он нанес мазь на каждый синяк, перевязал разорванную губу, ввел успокаивающее — дорогое, импортное, которое сняло остаточный жар и боль. Потом он уложил ее в кровать, лег рядом и обнял так, что она не могла пошевелиться. Его лицо было уткнуто в ее волосы, и она чувствовала, как его плечи вздрагивают. — Ты плачешь? — спросила она. — Нет, — солгал он, но она чувствовала влагу на своей шее. — Я здесь, — прошептала она, проводя пальцами по его белым волосам. — Я жива. Ты спас меня. — Я не должен был оставлять тебя, — его голос был глухим, срывающимся. — Никогда. Никогда больше. Он сжал ее так сильно, что затрещали ребра, и она не стала просить ослабить хватку. Она знала — ему нужно было чувствовать ее, живую, настоящую. Иначе он бы сошел с ума. — Никогда больше, — повторил он, и это прозвучало как клятва. Или как приговор.