Глава 1. "Год. Ради тебя."

Они не помнили своих имён. Это было не просто забвенье. Это была ампутация. Без наркоза, без повязки, без права на крик. Однажды ты просыпаешься — и имени больше нет. Как будто его выскребли из черепной коробки тупой ложкой. Остаётся только эхо. Только смутное чувство, что что-то было. Что кем-то ты был. А теперь ты — никто. Вот так Цирк забирал первое. Самое человеческое. Тела — пожалуйста, держите. Голоса — носите на здоровье. Рефлексы, привычки, даже эта дурацкая походка, которую ты вырабатывал годами — всё при вас. Работает исправно. Даже лучше, чем когда-либо работало в реале. Кейн любил говорить, что апгрейднул их «для комфорта». Для комфорта. В тупом, нелепом скине фиолетового кролика с дурацкими ушами, которые постоянно мешают, которые всегда выдают твоё состояние и лезут на лицо. В красно-синем комбинезоне с бубенцами на колпаке, которые звенят при каждом шаге, будто насмехаются. В пластиковых телах, которые выглядят как игрушки с помойки 90-х. Кейн любил эстетику. Кейн любил, чтобы было «весело». Никому не было весело. Вместо имён — прозвища. Случайные, пустые, ничего не значащие звуки. Джекс. Помни. Рагата. Гэнгл. Зубл. Королёр. Шесть людей, которые когда-то были кем-то. У кого-то были семьи. У кого-то — мечты. У кого-то – цели. У кого-то — просто завтрашний день. Обычный, скучный, настоящий завтрашний день, которого они ждали. Теперь у них нет ничего. Только они сами. Только эти дурацкие скины, в которых стыдно показаться даже перед собой. Только надежда — тонкая, как волос, натянутый над пропастью. Надежда, что там, в реальном мире, их кто-то помнит. Кто-то ждёт. Кто-то смотрит на пустую кровать. На тёмный экран телефона с непрочитанными сообщениями. На стул, на котором кто-то всегда сидел. И думает: «Вернись. Пожалуйста, вернись». Джекс не думал об этом. Он запретил себе думать об этом на второй неделе. Когда понял, что ответа на вопрос «ждут ли меня?» он боится больше, чем самой бездны под цифровым полом. Потому что если ответ — «нет»… — это будет конец. Не физический. Тот, который хуже. Тот, после которого незачем просыпаться даже здесь, в этом дурацком цирке. Лучше не знать. Лучше закопать этот вопрос так глубоко, чтобы он никогда не выполз. Лучше притвориться, что тебе всё равно. Что ты всегда был один. Что это нормально — когда никто не смотрит на пустую кровать. Он врал себе так хорошо, что почти поверил. Но правда была проще. И страшнее. Никто не ждал Джекса. Никто никогда не ждал. — К чему спешка? Тебя разве кто-то ждёт снаружи? Слова вырвались раньше, чем он успел их остановить. Он и сам не понял, зачем спросил. Может, хотел сделать больно. Может, хотел проверить — а вдруг? Вдруг у кого-то есть то, чего нет у него? — А тебя нет? — спросила Зубл. Смотря на него с прищуренными глазами. Джекс отвёл взгляд. Его длинные кроличьи уши, которые обычно торчали в стороны или нервно дёргались, вдруг поджались к голове — плотно, будто он пытался стать меньше. Спрятаться. Исчезнуть. — Ну… да. Два слова. Два удара ножом, которые он нанёс себе сам. «Ну… да». Словно говорил о погоде. Словно не признавался в том, от чего хотелось выть. Помни стояла в стороне. Она слышала. Он не смотрел на неё. Боялся увидеть в её глазах жалость. Или, что хуже — понимание. Эти слова дали трещину. Не в нём — он был треснут уже давно, с первого дня. С первой секунды, когда открыл глаза в этом разноцветном кошмаре. Трещина прошла по тому хрупкому льду, под которым он прятал всё. Всё, о чём запретил себе думать. О том, что никому нет дела. О том, что если он исчезнет прямо сейчас — в реале некому будет заметить пропажу. О том, что он всегда был один. И в Цирке — тоже. И до Цирка — тоже. И после, если это «после» вообще наступит — тоже. Он пытался смириться. Каждый день. Каждый час. Каждую бесконечную минуту. Не думать. Ни о чём. Ни о чужих принципах. Ни о реальной жизни. Ни о людях, которым плевать. Просто существовать. Просто дышать цифровым воздухом. Просто делать вид, что его это устраивает. Просто смириться, что ему не повезло. В покупке грёбаной гарнитуры. В жизни. В самом первом дне, когда он родился не тем человеком. Не в той семье. Не в том месте. Он не смирился. Он просто научился не чувствовать. Или думал, что научился.

***

Тишина возле цифрового озера была обманчиво спокойной. Слишком спокойной. Такое спокойствие бывает перед бурей. Или после неё — когда уже ничего не осталось, даже боли. Вода не шевелилась. Пиксельные волны застыли на полпути к берегу, будто кто-то нажал на паузу. Воздух — этот ненастоящий, программный воздух — висел тяжёлой ватой. Где-то в глубине Цирка слышались искажённые голоса других. Тех, кто ещё не сдался, но уже балансировал на грани. Смех Рагаты — слишком громкий, слишком наигранный. Шёпот Генгл. Психическое бормотание Королёра. Звуки людей, которые держатся друг за друга, потому что иначе рассыплются. Джекс сидел на берегу один. Он прижал колени к груди, обхватил их руками и смотрел в никуда. В пустоту. В чёрную дыру между пикселями, где не было ничего — даже тьмы. Его фиолетовый скин сегодня казался особенно тусклым. Будто пиксели устали светиться. Будто даже они знали, что всё это не имеет смысла. Уши безвольно свисали по бокам, касаясь плеч. Он не поправлял их. Ему было всё равно. Оно тоже ненастоящее, — думал он о воде, о песке, о небе. — Всё ненастоящее. И я. И они. И эта боль в груди, которой не должно быть, потому что у меня нет сердца. Только код. Только тупой, бесконечный код, который переписывает меня каждую секунду. Он опять не думал ни о чём. Он врал себе об этом каждую секунду. Шаги послышались неожиданно. Мягкие. Почти неслышные. Кто-то старался идти тихо, но не получалось — потому что вместе с шагами приходил звон. Бубенцы на дурацкой шапке. Этот звук, который поначалу бесил Джекса до скрежета зубов. Который преследовал его повсюду, от которого нельзя было спрятаться. А теперь… За всё время в Цирке этот звон стал таким родным, что от одного его присутствия плечи чуть опускались. Дыхание — хоть оно вообще было нужно — выравнивалось. Ком в горле рассасывался. Успокаивающим. Тёплым. Единственным звуком, который не хотелось заглушить. Помни села рядом. Она не касалась его. Не навязывалась. Не спрашивала «как дела?» или «ты в порядке?», потому что они оба знали ответ. Она просто опустилась на песок достаточно близко, чтобы он чувствовал её тепло. Программируемое. Пиксельное. Такое же ненастоящее, как и всё вокруг. Но для них обоих — единственное настоящее, что у них было. Она не заговорила. Не полезла с расспросами. Она просто молчала. Просто сидела. Просто… была рядом. Джекс покосился на неё краем глаза. Тёмные волосы, растрёпанные — она давно перестала их укладывать. Бездонные глаза, в которых отражалась искусственная гладь озера. Колпак с бубенцами, съехавший набок. Она выглядела уставшей. Не так, как он — сломанной, выгоревшей дотла. А по-другому. Так, будто несла на плечах что-то тяжёлое и не могла сбросить. Уже не было сил язвить. Не было сил шутить. Не было сил надевать маску «мне всё равно», которая так хорошо сидела первые месяцы. Он просто устал. Она слышала те слова. «Ну… да». Она уловила в его голосе нотку — не лжи, нет. Что-то другое. Дрожь. Тонкую, почти незаметную вибрацию, которую никто другой не расслышал бы. Момент, когда стена дала трещину, и за ней на секунду показалось что-то настоящее. Что-то, что Джекс прятал так долго, что уже сам забыл, как оно выглядит. Она не стала навязываться. Не сказала «ты врёшь» или «расскажи мне». Она просто села рядом. И ждала. — Знаешь… — голос Джекса прозвучал глухо, будто из-под воды. Он не смотрел на неё. Глаза были прикованы к озеру, которое ничего не отражало. — Я не помню, когда в последний раз говорил правду. Наверное… никогда. — Потому что некому было, — кивнула Помни. Не вопрос. Утверждение. Она говорила тихо, спокойно, без намёка на осуждение. Она помолчала секунду, подбирая слова. — Здесь все либо лгут, чтобы не сойти с ума, либо молчат, чтобы не навредить. Но остальные хотя бы держатся вместе. Дают опору друг другу. А ты нет. Джекс не ответил. Потому что она была права. — А ты не боишься? — спросил он вдруг. — Чего? — Что я рано или поздно тоже рассеюсь. Вопрос повис в воздухе. Тяжёлый, липкий, как сироп. Помни посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах — цифровых, но таких живых — горело что-то, чего Джекс не мог прочитать. Не жалость. Не страх. Что-то тяжёлое и тёплое одновременно. Будто она видела то, чего не видел он. — Ты не рассеешься, — сказала она твёрдо. В её голосе не было сомнений. — Потому что теперь я буду рядом. Джекс хотел усмехнуться. Хотел сказать что-то колкое — «какой трогательный героизм», «ты мой личный цифровой ангел-хранитель?». Губы уже сложились в привычную, насмешливую, кривую улыбку. Но комок застрял в горле. Он не смог. Просто не смог. — Не обещай того, чего не можешь контролировать, Пом-Пом, — выдохнул он. В голосе не было яда. Только усталость. — А я и не обещаю. — Она чуть склонила голову набок, и бубенцы тихо звякнули. — Я просто констатирую факт. Они помолчали. Мысли Джекса метались, как звери в клетке. Тесной, железной клетке, которую он сам для себя построил. «Она не понимает. Никто не понимает. Они все цепляются друг за друга, как утопающие, и думают, что это спасёт. Держатся за руки, обнимаются, обещают быть рядом. А я не умею. Я даже не знаю, за что цепляться. За Помни? Она исчезнет. Все они исчезнут. Или я исчезну. Рассеивание, ошибка, сбой системы. И тогда зачем? Зачем эта близость, если от неё только больнее, когда теряешь?» Но другая часть — та, которую он затыкал каждый день, которую душил в себе с первого дня в Цирке — шептала. Тихо, настырно, как вода, капающая на камень: «Ты врёшь. Ты уже держишься. За неё. Только за неё. Помнишь, когда ты хотел отшутиться, что бы не продолжать разговор на больную тему? Кто шутил вместе с тобой? Она. Кто не сбежал, когда ты говорил, что забудешь её? Она. Кто каждый день подходит, даже зная, что ты снова будешь язвить? Она. Если она уйдёт — ты рассыплешься быстрее, чем любой глюк в этом чёртовом цирке. Ты это знаешь. Ты всегда это знал». Мысли Помни были тише, но тяжелее. Как камни на дне. «Он не верит. Он никогда не верил, что кто-то может остаться. Каждый раз, когда я подхожу, он ждёт, что я уйду. Каждый раз удивляется, что я всё ещё здесь. Смотрит на меня — и в его глазах вопрос: "Ну и когда ты сломаешься? Когда надоест? Когда поймёшь, что я не стою того?"» «Кто сделал это с тобой, Джекс? Кто убедил тебя, что ты не заслуживаешь, чтобы рядом кто-то был? Или… может, ты сам в это поверил? Так давно, что уже и не помнишь, когда это началось?» Она посмотрела на его руки — скрещённые на коленях, сцепленные в замок. Напряжённые. Будто он сжимал себя, чтобы не развалиться. «Ты так боишься поверить, что тебя можно не бояться». — Как думаешь, там есть что-то? — голос Джекса вырвал её из мыслей. — Снаружи? — Да. Помни задумалась. Не притворно, не для вида — по-настоящему. Она смотрела на озеро, но видела что-то другое. Что-то далёкое, расплывчатое, как сон на грани пробуждения. — Понятия не имею, — сказала она наконец. В её голосе не было фальшивого оптимизма. Только честность. — Но я хочу верить, что да. — А если нет? — Джекс повернул голову, посмотрел на неё впервые за весь разговор. В его глазах — усталых, пустых — мелькнуло что-то похожее на страх. — Если мы никогда не выберемся? Помни не отвела взгляда. Не отвела руку, которая лежала на песке между ними. Она просто протянула её и взяла его ладонь. Её пальцы были прохладными — как всегда в Цирке. Кожа — если это можно было назвать кожей — гладкая, без единой морщинки. Пиксели под ней мерцали ровно, спокойно. — Тогда мы просто будем держаться здесь, — сказала она. — Вместе. Джекс посмотрел вниз. На их переплетённые руки. На то, как её маленькие пальцы переплелись с его. Пиксели пульсировали в такт его сердцу — или тому, что его заменяло. Странное чувство. Он не помнил, когда кто-то в последний раз просто брал его за руку. Не чтобы успокоить. Не чтобы заставить замолчать. Не чтобы отвести куда-то. А чтобы сказать: «Я здесь. Я не уйду». — Почему ты не бросаешь меня? — спросил он шёпотом. Слова давались с трудом. Будто он выталкивал их из самой глубины, оттуда, где не было воздуха. — Постоянно пытаешься докопаться до меня. Я никчёмный циник. Я тебе столько сказал. А ты… — Потому что ты не никчёмный. Помни сжала его пальцы чуть сильнее. В её голосе не было сомнений. Ни капли. — Ты просто сломанный. А это не одно и то же. Джекс закрыл глаза. Впервые за долгое время — за все эти бесконечные дни, недели, месяцы в Цирке — ему не хотелось, чтобы этот разговор закончился. Не хотелось снова надевать маску. Не хотелось убегать в сарказм, как в крепость. Не хотелось быть одному. Впервые за долгое время он позволил себе просто… быть. Рядом с ней. Она вспомнила те слова снова. Они въелись в память, как заноза, которую нельзя вытащить. «К чему спешка? Тебя разве кто-то ждёт снаружи?» — «А тебя нет?» — «Ну… да» Она услышала тогда дрожь в его голосе. Такую тонкую, что любой другой принял бы её за помехи связи. Но Помни услышала. И поняла. Он один. Не только в Цирке, где все держатся друг за друга, как за спасательный круг. А в реальной жизни. Там, где нет пикселей и респавнов. Где есть только люди, которым нет до тебя дела. Она смотрела на его лицо — усталое, осунувшееся, с тенями под глазами, которые не могли существовать в цифровом мире, но почему-то были. И думала: «Даже если я сейчас значу для него хоть что-то. Хотя бы один процент. Хотя бы искру. То в реальности мы друг другу никто. Незнакомые люди. Два случайных прохожих, которые могут пройти мимо и даже не моргнуть. Он не узнает меня. Я не узнаю его. И у него не будет никого». Она поняла. Если здесь, в Цирке, он ещё держится — цепляется за сарказм, за маску, за привычку делать больно, чтобы не сделать больно себе — то в реальной жизни он не станет. Там не будет Помни, которая остаётся рядом вопреки всему. Не будет её тишины, её терпения, её странной веры в то, что он не безнадёжен. Потому что в Цирке у него есть хотя бы это — один человек, который не отворачивается. А там… Там будет только он. И тишина. А в реальной жизни нет кнопки возрождения. — Джекс. Помни повернулась к нему всем телом. Бубенцы на шапке звякнули — резко, требовательно. Её голос стал серьёзным. Таким она говорила только тогда, когда дело касалось жизни и смерти. Или того, что было хуже смерти. — Слушай меня внимательно. — М? — Он приоткрыл один глаз. Лениво, нехотя. Но что-то в её тоне заставило внутреннюю защиту дёрнуться. — Я не знаю, выберемся мы или нет. Никто не знает. Кейн врёт. Цирк врёт. Даже наши собственные воспоминания врут. Но если… если однажды это случится. Если мы окажемся там, в реальном мире… Она замолчала. Подбирала слова. Это было видно — как она перебирает их в голове, отбрасывает одно, примеряет другое. Ни одно не подходило. — Что тогда? — Джекс открыл глаза. В них проснулось что-то похожее на интерес. — Тогда пообещай мне кое-что. — Что именно? Помни глубоко вздохнула. Её рука сжала его ладонь чуть сильнее — так сильно, что пиксели под кожей замерцали ярче. Будто она боялась, что он исчезнет прямо сейчас. Будто он мог раствориться в воздухе от одного только её вопроса. — Если мы выберемся… я не знаю, встретимся ли мы. Вспомню ли я Цирк. Я даже не знаю, узнаю ли я тебя. — Её голос дрогнул. Только на секунду. Только на ползвука. — В реальности мы можем быть совсем другими. Чужими. Незнакомцами, которые сядут в одном автобусе и выйдут на разных остановках. Но… Она посмотрела прямо в его глаза. В её взгляде не было жалости. Вообще ничего мягкого. Было что-то другое. Требование. Надежда. Отчаянная, слепая вера в то, во что невозможно поверить. — Ты должен будешь продержаться год. Джекс нахмурился. Брови сошлись к переносице, нос сморщился — так он всегда делал, когда не понимал, что происходит. — Год? — переспросил он. — С чего вдруг? — Год, — повторила она твёрдо. Каждое слово — как удар молота по наковальне. — Не сдаваться. Не закрываться. Попытаться. Хотя бы попытаться. — Зачем? — Чтобы полюбить жизнь. Тишина стала ватной. Тяжёлой. Она навалилась на плечи, на грудь, на горло. Джекс усмехнулся — горько, сломанно, без капли веселья. Усмешка вышла такой кривой, что Помни на секунду отвела взгляд. — Пом-Пом, — сказал он. Голос сел, будто он не разговаривал часами. — Я даже сейчас её не люблю. Эту жизнь. Эту. Цифровую. Где нет голода, нет холода, нет настоящей боли. Я и её не люблю. А там, снаружи, где есть счета, работа, люди, которым плевать, и каждое утро начинается с мысли «зачем я проснулся»… тем более. — Ради меня. Она перебила его. Тихо. Почти неслышно. Но так весомо, что слова ударили сильнее, чем если бы она кричала. — Даже если мы не встретимся. Даже если я буду для тебя чужим человеком. Или ты для меня. Я хочу знать, что где-то там… — она прижала свободную руку к своей груди, туда, где под пикселями должно было биться сердце, — …ты пытаешься. Джекс смотрел на неё и не мог вымолвить ни слова. Она серьёзно, — пронеслось в его голове. — Она реально серьёзно. Год. Ради неё. Ради той, кого я даже не узнаю снаружи. Которая пройдёт мимо, даже не посмотрев в мою сторону. Она просит меня не умирать. Не по-настоящему. Не там, где нет кнопки «респавн». Где-то глубоко, под слоями цинизма, усталости и въевшейся в кожу привычки быть одному, что-то дрогнуло. Он не знал, что это. Нежность? Благодарность? Страх? Всё сразу. Ничего из этого по отдельности. Только одно он знал точно: никто никогда не просил его жить. Никто никогда не говорил: «Пожалуйста, не исчезай. Пожалуйста, попробуй». Никто никогда не смотрел на него так, будто он стоит того, чтобы его спасать. — Пообещай мне, — сказала Помни. — Если мы выберемся — ты дашь себе год. Год, чтобы попробовать полюбить эту жизнь. Ради меня. — А если я не смогу? — Голос Джекса сел до шёпота. — Если я попробую — и ничего не выйдет? Она отвела взгляд. Всего на секунду. На одно короткое, болезненное мгновение. Её ресницы дрогнули — Помни никогда не умела врать глазами. — Тогда… — она выдохнула, будто несла этот воздух через всю жизнь, — тогда хотя бы ты попробовал. Это всё, о чём я прошу. Не обещай мне победить. Не обещай мне стать счастливым. Просто обещай, что попробуешь. Он молчал долго. Так долго, что Помни уже начала отпускать его руку. Её пальцы скользнули по его ладони — медленно, будто она ждала, что он передумает. Что схватит её обратно. Что скажет что-то. — Окей, — выдохнул Джекс. Она замерла. — Что? — Окей, Пом-Пом, — повторил он. Громче. Чётче. В его голосе не было энтузиазма. Не было привычной насмешки. Но не было и той обречённости, с которой он обычно говорил о будущем. — Если мы выберемся… я подожду год. Ради тебя. Помни улыбнулась. Впервые за очень долгое время — не грустно. Не через силу. Не той улыбкой, которую надевают, чтобы другие не волновались. А почти счастливо. Так, будто он только что подарил ей что-то бесценное. Может, так и было. — Только ты должна кое-что понять, — добавил он хмуро, отводя взгляд. В голос вернулась привычная колкость, но она была мягкой, как старая, заношенная ткань. — Я не умею любить. Ни жизнь, ни людей. Это не кокетство. Это не «ой, я такой сложный». Это просто факт. Я не знаю, как это делается. И не уверен, что хочу знать. — Не надо. Помни приложила палец к его губам. Жест был мягким — но уверенным. Не просьба. Не мольба. Приказ, завёрнутый в нежность. — Просто попробуй. Обещаешь? Джекс посмотрел на неё. На эту странную девушку в дурацком колпаке с бубенцами, которая почему-то решила, что он стоит того, чтобы в него верить. Которая сидела с ним в самые тёмные ночи. Которая не сбежала, когда он рычал на неё. Которая видела его настоящего — сломанного, колючего, никчёмного — и всё равно осталась. — Обещаю, — сказал он шёпотом. И в тот момент он действительно верил, что сможет. Цирк умирал. Не красиво. Не героически. Не с музыкой и фанфарами, как обещал Кейн в своих дурацких анонсах. Он умирал тихо, жалко, разваливаясь на куски, которые никогда не были настоящими. Кейн исчез первым. Просто выключился. Как старая лампа, у которой перегорела нить. Без монолога. Без щелчка пальцами. Без этой его дурацкой улыбки на миллион пикселей. Одна секунда — он был, размахивал руками, что-то кричал про «грандиозный финал». Следующая — пустота. Место, где он стоял, стало серым. Потом чёрным. Потом — ничем. Его последний пиксель растворился в воздухе, и мир вокруг начал дрожать. Сначала медленно. Почти незаметно. Лёгкая вибрация, которую можно было списать на усталость. Но потом — сильнее. Грубее. Атрибуты ломались. Карусель, на которой никто не катался уже месяцы, вдруг сорвалась с оси и рухнула вниз, разлетаясь на миллион осколков кода. Колесо обозрения замерло — и поползло в сторону, будто его толкнула невидимая рука. Небо из синего стало серым. Потом чёрным. Потом — рваным кодом, который хлестал, как открытый нерв, пульсируя ошибками и предупреждениями, которые никто не прочитает. А под полом — под всеми этими декорациями, под фальшивой травой и пиксельным песком, под платформами — показалась она. Пустота. Не чёрная. Не белая. Не тёмно-синяя, как космос. Просто — отсутствие. Абсолютное, беспощадное отсутствие чего бы то ни было. Дыра в реальности. Место, где код переставал работать, потому что там не было даже «нуля» и «единицы». Там не было ничего. Та самая бездна, из которой Кейн всегда их упорно вытаскивал. Хватал за шкирку, ставил на ноги, говорил «не ходите туда, это опасно». Та самая пустота, которую он называл «сбоем» и «ошибкой». Несуществующий код. Он разливался под ногами, как чернила, как ртуть, как сама смерть. И он стал последней надеждой на спасение. Потому что когда Цирк умирает — единственный выход находится там, где ничего нет. Их было двое. Остальные уже прыгнули. Рагата ушла первой — держа Королёра за руку, что-то шепча на ухо. Генгл с Зубл прыгнули слледом. Теперь остались только Джекс и Помни. Они стояли на краю цифровой бездны. Под ногами — хрупкий пол из умирающих пикселей, которые трещали и сыпались, как старая штукатурка. Внизу — ничто. Белый шум, который не имел ни цвета, ни звука, ни конца. Вверху — рваный код, похожий на небо после апокалипсиса. Ветер — если это вообще можно было назвать ветром — трепал их волосы. Холодный. Ненастоящий. Джекс чувствовал, как его собственный скин начинает мерцать на гранях — будто реальность пыталась стереть его, но не могла решить, с чего начать. Не хватало времени. Не хватало воздуха, которого и так никогда не было по-настоящему. — Ты помнишь наше пари? — спросила Помни. Её голос не дрожал. Это удивило Джекса — потому что его собственный голос, если бы он попробовал заговорить, рассыпался бы на тысячу осколков. Она смотрела прямо перед собой, в пустоту, и лицо её было спокойным. Почти счастливым. — Помню, — сказал он. И удивился — голос прозвучал ровно. Тяжело, но ровно. — Даже если я не узнаю тебя там… даже если я пройду мимо… — она повернула голову и посмотрела на него. В её глазах не было страха. Вообще ничего, кроме странного, тёплого света. — Я помню, Пом-Пом. — Он взял её за руку. Крепко. Так, что пиксели на его пальцах замерцали ярче, сливаясь с её. — Год. Ради тебя. — Не ради меня, — покачала она головой. Бубенцы на шапке издали последний тихий звон — жалобный, прощальный. — Ради жизни. Я просто… повод. — Ты единственный повод, который у меня был, — сказал он тихо. Правда. Чистая, неразбавленная правда. Без сарказма. Без защиты. Просто слова, которые он никогда не сказал бы, если бы не знал — через секунду это уже не будет иметь значения. Она не ответила. Только крепче сжала его пальцы. Пол под ногами затрещал громче. Трещина пошла от края к центру, раскалывая платформу, на которой они стояли. Ещё секунда — и она рассыплется. Ещё секунда — и некуда будет прыгать. Времени не осталось. — Прыгаем? — спросила Помни. — Прыгаем, — кивнул он. Они шагнули в белый шум. Вспышка. Такая яркая, что она выжгла всё — цвета, звуки, память о том, как выглядит мир. Свет проник сквозь закрытые веки, сквозь кожу, сквозь код, сквозь саму мысль о том, что у него есть тело. А потом — тишина. Абсолютная. Беспощадная. Такая полная, что она давила на уши, на глаза, на каждую частицу того, что когда-то было Джексом. Ни звука. Ни цвета. Ни запаха. Ни времени. Просто — отсутствие всего. Он перестал чувствовать её руку. В тот же миг — в ту же долю секунды, когда тепло исчезло с его ладони — он понял. Всё. Помни была спасением. Не Цирк. Не Кейн. Не надежда на побег. А она. Эта странная девушка в дурацком колпаке с бубенцами, которая сидела рядом в самые тёмные ночи. Которая молчала, когда нужно было молчать. Которая говорила, когда нужно было говорить. Которая смотрела на него так, будто он был не сломанным фиолетовым кроликом в цифровом аду, а кем-то настоящим. Она стала тем светом, который развеивал всё прошлое. Все те годы, когда он был один. Все потери. Все те дни, когда он думал, что никому не нужен. Все те ночи, когда он смотрел в потолок и считал причины остаться — и не находил ни одной. Каждый раз, когда он хотел закрыться — она открывала его. Каждый раз, когда он готов был исчезнуть — она держала. Не силой. Не криком. А просто — присутствием. Просто тем, что была рядом. Но там, в реальности, этого света нет. Или есть? Где-то далеко. Может в другом городе, в другой жизни, в другом теле. Которая пройдёт мимо и даже не посмотрит в его сторону. Которая возможно забудет Цирк, забудет его имя, забудет этот разговор у озера. Которая станет чужой. А может — вообще этого света больше нет. Может, он останется в Цирке. В памяти, которой больше не существует. В пикселях, которые погасли навсегда. В обещании, которое некому сдержать. — Год, — прошептал он в пустоту, но звука не было. — Я обещал. Она не услышит. Не узнает. Не вспомнит. Но он обещал.