Глава 2. "Ошибка выжившего"

Вдох. Тяжёлый, рваный вздох вырвался из груди, как будто кто-то сжал лёгкие и резко отпустил. Перед глазами — ничего. Гарнитура всё ещё была на нём. Плотно прилегала к лицу, давила на переносицу, на виски. Экран внутри погас — но он всё ещё чувствовал его присутствие. Холодный пластик. Тонкие провода, тянущиеся к затылку. Он не видел ничего. Только тьму. И тяжесть. Боже, какая тяжесть. Его тело весило тонну. Не цифровой скин, а настоящее. Из плоти. Из костей. Из мышц, которые атрофировались от долгого бездействия. Руки дёрнулись сами — резко, почти судорожно. Он вцепился в пластик, сдирая гарнитуру с головы одним грубым, нетерпеливым движением. В ушах что-то хрустнуло — то ли застёжки, то ли его собственные позвонки. Ему было всё равно. Когда он сдёрнул с себя гарнитуру, провода царапнули кожу на висках, оставив саднящие полосы. Но он не чувствовал боли. Только освобождение. Тяжёлое, болезненное освобождение. Он швырнул её в угол — не глядя, не целясь. Глухой удар о стену. Треск пластика. Звук расколовшегося стекла. Гарнитура отлетела от лица, и мир ударил по глазам. Свет. Яркий, настоящий, режущий. Он зажмурился, отворачиваясь, пряча лицо в плечо. Слишком много. Слишком. После нескольких лет цифрового неба, цифрового солнца, цифровой тьмы — настоящий свет был невыносим. Он открыл глаза. Медленно. С трудом. Прищурился, привыкая. Перед ним был потолок. Обычный. Белый. С трещиной в углу и следами от старой протечки. Не пиксельный. Не рваный код. Не бесконечная пустота. Настоящий. Он вскочил со стула. Ноги подкосились — и он едва не упал, схватившись за край стола. Колени дрожали. Мышцы горели. Тело помнило, как двигаться, но делало это с трудом, будто училось заново. «Я вернулся». Мысль была пустой. Бессмысленной. Как констатация факта, который ничего не менял. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, и смотрел на гарнитуру, валявшуюся на полу. Белая, блестящая, с мерцающим индикатором, который всё ещё горел синим. Будто издевалась. Будто говорила: «Давай, надень меня снова. Ты же знаешь, что тебе больше нечем заняться». «Никогда». Он пнул её ногой. Гарнитура улетела под кровать. Пусть лежит там. Сгниёт. Сгинет в небытии, как тот Цирк, который теперь существовал только в его памяти. Но память никуда не делась. Он помнил всё. Помнил тупые приключения. Помнил озеро, которое ничего не отражало. Помнил звон бубенцов, который стал таким родным, что сердце сжималось от одного воспоминания. Помнил её голос — тихий, спокойный, который говорил: «Ты не рассеешься. Потому что теперь я буду рядом». Помни. Её имя отозвалось в груди болью. Настоящей, физической, которую не заглушить сарказмом. Которую не спрятать за усмешкой. «Где ты? Ты вернулась? Ты помнишь меня?» Он не знал ответа. И это было хуже всего. Он плёлся к ванной, как старик — шаркающей походкой, цепляясь за стены, будто они могли держать его, когда собственные ноги отказывались. Каждый шаг давался через силу. Ноги не слушались, колени дрожали, а голова была такой тяжёлой, что шея, казалось, вот-вот хрустнет и сломается под её весом. В Цирке не было чувства усталости. Он мог бегать хоть часами без устали. А здесь — просто дойти до ванной было подвигом, и эта мысль бесила его так, что хотелось разбить что-нибудь ещё вдобавок к гарнитуре. Дверь поддалась с третьей попытки — пальцы соскальзывали с ручки, не слушались, дрожали. Он толкнул плечом, вошёл, остановился перед раковиной. Плитка под ногами была холодной. Он почти не чувствовал этого — или ему было всё равно. Он включил воду. Вода хлынула — слишком громко, слишком напористо, как будто тоже злилась на него за что-то. Он плеснул в лицо. Раз. Другой. Третий. Вода текла по лицу — холодная, живая, настоящая, не та пиксельная имитация, которая в Цирке даже не пахла хлоркой. Джекс стоял, согнувшись над раковиной, и смотрел, как капли срываются с кончика носа и разбиваются о белую эмаль. Каждая такая капля была маленькой, настоящей, гребаной реальностью, которая никак не хотела становиться привычной. Он поднял голову и встретился с собой взглядом в зеркале. Светлые волосы с отросшими тёмными корнями — спутанные, давно не мытые, сбившиеся в колтуны на затылке. Карие глаза — безжизненные, с красными прожилками и чёрными кругами под ними, такими глубокими, будто кто-то вдавил туда два больших пальца и забыл вытащить. Скулы острые, обозначенные чётко, почти болезненно. Лицо человека, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Стройный. Собранный. Худощавый. На бледной коже проступали татуировки — чёрные линии, узоры, какие-то символы, которые он набил когда-то давно, в другой жизни. Они выглядели выцветшими, будто время стирало их вместе с ним. Он почти забыл о них — в Цирке не было татуировок. Только чистая фиолетовая шерсть, которая ничего не помнила. Он устало вздохнул. Просто выдохнул — длинно, с хрипотцой, как человек, которому надоело смотреть на одно и то же дерьмо каждое утро. Несколько лет в Цирке, а ничего не изменилось. Всё то же лицо. Та же пустота в глазах. Тот же вопрос в голове: «И ради чего?» В Цирке он ненавидел себя. Ненавидел этот дурацкий фиолетовый скин, который делал его посмешищем. Ненавидел длинные уши, которые вечно лезли на глаза и выдавали каждую эмоцию, которую он хотел спрятать. И здесь — просто парень в заношенной футболке, который стоит перед зеркалом и не узнаёт себя. Он скривился. Усмехнулся своему отражению. — Ну привет, — сказал он вслух. Голос прозвучал хрипло, незнакомо. — Ты ещё уродливее, чем я думал. Он отвернулся. Выключил воду. Вытер лицо рукавом — полотенце висело рядом, но ему было плевать. И вдруг понял. Он не помнит своего имени. Мысль пришла тихо. Почти незаметно. Сначала — просто ощущение, что что-то не так. Какая-то пустота там, где должно быть что-то важное. Он пошарил в голове — и нащупал только пустоту. Белое пятно. Дыру. Джекс — это не имя. Это прозвище. Кличка. То, что дал ему Цирк. Как и другим — Помни, Рагата, Зубл, Гэнгл, Королёр. Пустые звуки. Заплатки на том месте, где раньше было настоящее. А настоящее — исчезло. Он не помнил, как его звали родители. Не помнил, что написано в паспорте. Не помнил, как представлялся людям. Оно крутилось где-то на границе сознания — знакомое, родное, но недосягаемое. Как слово, которое вертится на языке, но никак не выговорится. Джекс выключил воду. Телефон. Паспорт. Ответы где-то здесь. Он вышел из ванной — медленно, цепляясь за косяки — и остановился на пороге комнаты. Беспорядок. Серьёзный. Не тот уютный творческий хаос, а настоящий бардак — запущенный, пыльный, забытый. Одежда на стуле. Одежда на полу. Кружки на подоконнике — с засохшими остатками чего-то, что когда-то было чаем. Коробки из-под пиццы. И посреди этого хаоса, кресло. С осколками гарнитуры под ним. «И как я здесь что-то найду?» — подумал он. Но выбора не было. Он начал разгребать. Медленно, неуверенно. Просто перекладывал вещи с места на место. Футболки — на кровать. Кружки — на кухню. Бумаги — в сторону. Руки работали. Мысли — нет. Они блуждали где-то далеко. В Цирке. У озера. С Помни. «Ты не рассеешься, потому что теперь я буду рядом». Он мотнул головой. Не сейчас. Сначала — имя. Телефон нашёлся быстро. Лежал на столе, заваленный какими-то бумагами. Старый. Поцарапанный. С трещиной на экране, которой он не помнил. Он нажал на кнопку — ноль эмоций. — Кто бы сомневался, — пробормотал он. Он нашёл зарядку — в розетке, за кроватью. Подключил телефон. Экран засветился красным значком. — Слава богу, хоть с ней не пришлось возиться. И продолжил поиски. Паспорт нашёлся в ящике — в том, который вечно заедал. Он дёрнул слишком сильно, ящик вылетел, рассыпав содержимое по полу: бумаги, флешки, старые чеки. И паспорт. Джекс поднял его, открыл. Фотография — его лицо, свежее, но с такими же пустыми глазами, с той же усталостью, которая никуда не делась. И строчка с именем. — Феликс, — прочитал он вслух. Хмыкнул. Склонил голову набок, разглядывая буквы, будто они были забавной ошибкой природы. — Ну что ж, приятно познакомиться. Он усмехнулся. — Хотя нет. Вру. Ни черта не приятно. Он захлопнул паспорт, кинул его на стол. Феликс. Какая разница. Имя не делает человека. Джекс, Феликс, кролик, идиот — всё это были просто ярлыки, которые на него вешали другие. Сам он себя никак не называл. Потому что не видел смысла. Телефон включился через час. 01.04.2026 Первое апреля. День дурака. Он уставился на цифры. Потом рассмеялся. Сухо, коротко, без капли веселья. — Серьёзно? — спросил он у телефона. — Из всех дней — именно этот? Мир решил подшутить? Ну спасибо, очень смешно. Он открыл Телеграм. 0 новых сообщений. Ничего. Только рассылки — новостные каналы, магазины, рекламные боты. — Не удивительно, — пробормотал он. Он открыл старый чат — наугад. Последнее сообщение от него. 20 марта. 12 дней назад. Он уставился на экран. Двенадцать дней. Всего двенадцать дней прошло с тех пор, как он надел гарнитуру. А он чувствовал, что прошла вечность. Где то три года. Он прожил в Цирке три года. Научился ненавидеть Кейна. Научился прятаться за сарказмом. Научился держаться за единственного человека, который не отворачивался. И всё это — за двенадцать дней? — Как? — прошептал он в пустоту. — Как это, блять, возможно? Три года в Цирке. Двенадцать дней в реале. Три года он был один. Три года он ненавидел себя в фиолетовом скине кролика. Три года он учился не чувствовать, потому что чувствовать было слишком больно. И только потом, когда боль стала привычной, когда пустота внутри стала такой глубокой, что, казалось, уходит в бесконечность, появилась Помни. Она появилась позже. Когда страх ушёл на задний план. Когда он перестал вздрагивать от каждого звука и научился всё игнорировать. Тогда, в тишине, которую он сам создал вокруг себя, — она пришла. Её он не смог игнорировать. Её лицо. Перепуганное. С тёмными волосами. С бубенцами на дурацком колпаке, которые звенели при каждом движении. Этот звон — он помнил его отчётливо. Сначала он ненавидел его. Потом привык. Потом… потом этот звон стал единственным звуком, который он хотел слышать, просыпаясь. Наверно, где то полгода он видел её лицо. Полгода слышал звон её бубенцов. И всего несколько дней держался за обещание, которое дал у озера, когда Цирк ещё не начал умирать. Он жил этим — мыслью, что однажды, когда он выберется, когда найдёт в себе силы, — он попробует. Ради неё. А она даже не знала. Может, забыла. Может, не помнила Цирк. Может, для неё он был просто фиолетовым кроликом, с которым она пересекалась в каком-то странном сне. Может, его обещание не имело для неё никакого значения. Но для него — имело. Джекс выпрямился, провёл рукой по лицу. Он должен найти её. Не потому что надеется на что-то. Не потому что верит в чудеса. А потому что без неё он не сдержит обещания. А если не сдержит — тогда зачем он вообще вернулся? Чтобы сдохнуть в этой захламлённой комнате через месяц, через год, через пять лет? Чтобы доказать себе, что он прав и никому до него нет дела? Он сжал телефон так сильно, что побелели костяшки. «Где ты сейчас, Помни? Ты тоже сидишь где-то в пустой комнате и пытаешься вспомнить, кто ты?» Он не знал о ней почти ничего. Ни имени. Ни внешности. Ни города. Но кое-что всё-таки знал. Ей было двадцать пять. Она работала бухгалтером в сети супермаркетов — скучная работа, как она сама говорила, «цифры и никакого веселья». А в свободное время лазила по заброшкам. Забиралась в старые здания, на заброшенные заводы, в покинутые больницы. Искала что-то, чего не могла найти в обычной жизни. И ещё у неё был ютуб-канал. Про заброшки. «Который никто не смотрит», — говорила она. Но продолжала снимать. Он помнил, как она рассказывала об этом. В баре. Во время одного из дурацких приключений Кейна, когда они пили искусственный цифровой алкоголь и делали вид, что это весело. Она сидела рядом, крутила в стакан и говорила. Просто говорила. А он слушал. Впервые в жизни — просто слушал, не перебивая, не язвя. «Двадцать пять. Бухгалтер. Лазает по заброшкам. Снимает видео, которые никто не смотрит». Четыре факта. Четыре ниточки. «Это что-то. Маленькое, но что-то». Голод пришёл неожиданно. Не как лёгкое чувство — «можно было бы поесть». А как удар под дых. Живот скрутило, и он согнулся, прижимая руку к животу. — Чёрт, — выдохнул он. Голод. Настоящий. Тот, который он не чувствовал в Цирке. Потому что в Цирке не нужно было есть. Пиксельная еда была декорацией, шуткой, ещё одним напоминанием, что всё ненастоящее. А теперь — всё по-настоящему. «Странно. В Цирке я мог не спать, не дышать, не есть. А здесь — каждое тело напоминает, что оно живое». Он пошёл на кухню. Открыл холодильник. Пусто. Но мысль о еде ушла так же быстро, как пришла. Потому что в голове снова всплыло имя. Помни. Он закрыл холодильник и прислонился к нему лбом. «Где ты?» Он закрыл глаза и попытался представить её. Не Помни из Цирка — не цифровую девушку в дурацком колпаке. А настоящую. И не мог. Потому что никогда её не видел. Она могла быть кем угодно. Жить где угодно. Выглядеть как угодно. Но она была там. И она верила в него. «Ты единственный повод, который у меня был» И это было правдой. Она была единственным поводом. Не только в Цирке. И стала в жизни. «Я обещал ей год». Обещал не сдаваться. Не закрываться. Попытаться полюбить эту жизнь. Ради неё. — Но как я могу полюбить эту жизнь, если тебя в ней нет? — спросил он у пустой кухни. Кухня не ответила. «Без неё я не смогу. Без неё я сломаюсь». Он выпрямился. Посмотрел на свои руки. Человеческие. Бледные. Живые. — Я найду тебя, Помни, — сказал он тихо. — Куда бы ты ни исчезла. Кем бы ты ни была. Я найду тебя. Потому что если не найдёт — обещание умрёт. А вместе с обещанием умрёт и он. Не только физически. А по-настоящему. В комнате было тихо. Только холодильник гудел где-то на кухне. Зарядку он нашёл быстро — не пришлось возиться. Телефон нашёлся быстро. Лежал на столе, заваленный какими-то бумагами. Паспорт — в ящике стола. А её — нигде. Только четыре факта: двадцать пять лет, работа бухгалтером в сети супермаркетов, заброшки, и ютуб-канал, который никто не смотрит. И обещание, которое он должен сдержать. И где-то в голове, на грани слуха, ему почудился далёкий звон бубенцов.