Часть 2

Прошла неделя, на исходе которой Ашриэль Карн окончательно превратился в призрака, оболочку, тень самого себя. После стычки в каюте мужчина запретил себе думать о Лирен Аверрис — она стала деталью интерьера, бликом в оконном стекле, чернильной кляксой в документе, которую он научился не замечать с виртуозной упрямостью. Карн твердо решил игнорировать её, и с блеском эту задачу выполнил. Он не подходил к Аверрис ближе, чем на метр, всячески отгораживаясь от случайных прикосновений, огибал по дуге, как заразу, что вопьется в тело, стоит неосторожно приблизиться, чурался, прятался, сбегал. Взгляд Карна проходил сквозь Лирен, словно она была прозрачной: мужчина тратил секунду, чтобы огласить приказ и отвернуться, всем видом давая понять — уходи, говорить больше не о чем. Как бы Аверрис не пыталась подобраться ближе — не получалось: Ашриэль не давал себе ни единого шанса поддаться на уловки, каверзы, угодить в расставленные сети и так позорно попасться в капкан еще раз, не спишешь на случайность. Лирен стала для Карна соринкой под веком, занозой в ладони, наростом под кожей — невозможно вытащить, не разодрав до крови. Он был готов на все — утекать, сворачивать шею, грубить, осаживать, заваливать кучей дел — лишь бы не столкнуться с глазами, где всё еще теплилось воспоминание о его падении. Лирен вся эта игра, спектакль, дурацкий уговор, условия-известны-лишь-одному, неожиданно ранила. Она ждала криков, наказания, топота, взыскания, пощечины — чего угодно, кроме подчеркнутого безразличия. Оказалось, что быть для Ашриэля Карна никем, препятствием, пылинкой на идеально выглаженных брюках, не-трогай-порежешься, раздражающим камешком в ботинке — так больно, что впору вгрызаться в грудь скальпелем, кромсая, вгрызаясь, выкорчевывая. Впервые в жизни Лирен не знала, что делать. Раньше было проще: удар, ответ, сарказм, холодная усмешка, смешок, уйди-ты-меня-утомила. Но теперь изнутри жгло постыдное, нелепое желание — извиниться. Подойти, коснуться плеча и сказать, что не хотела его сломать, просто забавлялась, намеренно или нет, хохотала, завидев кислую мину на идеальном лице, продумывала каверзы и никак не ожидала, что упадет в густое бурлящее варево чужих чувств. Но Ашриэль ускользал, и делал это так технично, что обвинить его в трусости не получалось — подумаешь, командир занят делами, собран, озадачен, не-влезай-убьет, и что, что всегда на другом конце судна. Все, что видела Аверрис — выпрямленная до боли спина, напряженная так, что коснешься лопаток — и порежешься о сталь, воротничок рубашки, острый, как бритва, голос, обращающийся к кому угодно, кроме нее, сухая дробь по металлу. Лирен для него будто не существовало — по крайней мере, он ни разу не задержал на ней взгляд дольше, чем на секунду, лишь скользил намеренно быстро, не цепляясь, не останавливаясь, не давая надежды. Аверрис несколько раз ловила себя на том, что делает шаг в сторону Ашриэля, сталкиваясь в узком коридоре, поднимает глаза, открывает рот, готовая произнести его имя, прости-сожалею-сгораю-от-стыда. Но Карн считывал намерение за долю секунды и стремительно менял траекторию, словно шкурой чуял опасность, ускользал, за милю обходил ловушки. Ей оставалось только стоять с открытым ртом, чувствуя себя то ли дурочкой, то ли прокаженной, какого-черта-ты-так-себя-ведешь. Ни одной паузы в разговоре, куда девушка могла бы втиснуть нелепую жалость, стиснутые руки, ком в горле, ни одной случайной встречи. Ашриэль и раньше не был душой компании, но сейчас и вовсе отгородился: подолгу запирался в кабинете с Сайленом, что-то обсуждал с ремезарами, придумывал поручения для Элеонор, и только Лирен осталась не у дел. Ашриэль сосредоточился на деле так, будто от этого зависела жизнь, всегда в окружении цифр, графиков и чужих слов. Его внезапный самоотверженный трудоголизм всплывал на лице синевой, разлившейся под веками, въевшимися в кожу морщинами. Карн пил кофе литрами, уткнувшись в стакан, что-то чиркал в бумагах, крутил карты — лишь бы не смотреть на неё. Даже когда Лирен пришла в кабинет с очередной ценной идеей — или чтобы увидеть, — Ашриэль пялился на глобус и даже из вежливости не притворился, что слушает, игнорируя, избегая. Лирен казалось, что его буквально ломало от необходимости находиться в одном помещении, секунда — и отпрыгнет, как дикий кот, к которому слишком быстро протянули руку. Но Карн воздержался от побега, хоть и не произнес ни слова — лишь изредка цедил отлично-понял-можешь-идти — скороговоркой, не поднимая головы. Вел себя так холодно и безупречно, словно вырезал уязвимость, которую Лирен так явно видела совсем недавно, утопил в горючем, спалил, будто и не было ничего, даже шрама не осталось, скользнувшего по телу ожогом. Не человек, а машина-бездушный-металл. Аверрис смотрела, как он бродит по судну — безупречный, затянутый в костюм, лишенный всего человеческого. Она почти верила, что ему все равно. Она поверила бы. Вот только слишком хорошо помнила, что это не так. Но Ашриэль, надо отдать ему должное, притворялся искусно. Он яро демонстрировал безразличие, которого никогда не испытывал, изображал вежливую холодность, хотя покрывался мурашками от одного только звука ее голоса. Прятал руки в тугие кожаные перчатки и двигался с подчеркнутой осторожностью, якобы презирал саму возможность даже случайно коснуться дверной ручки, которую до этого огладила Лирен Аверрис, никогда, ни за что. Ашриэль хотел бы, чтобы она так думала. Надеялся, что Лирен никогда не поймет, что он прячет пальцы, которыми касался себя, думая о ней, и едва сдерживается, чтобы снова не впиться, не поддаться, не ускорить грехопадение. Ладони, которым никогда не коснуться ее щеки. Карн даже не называл Лирен по имени — только сеньорита Аверрис, никак иначе, сухо, официально, с подчеркнутой вежливостью. Будто имя было горьким нектаром, пленкой растекающимся по нёбу, раскаленным металлом, что обугливал язык, едва Ашриэль решался его произнести, стоном, выбивающим искры из глаз, постыдно срывающимся с губ, сводя мышцы мучительной судорогой. Ашриэль методично выскабливал из себя всё, что могло отозваться на близость, резал по-живому, нарочно, чтобы боль выжгла из тела тягу и робкую надежду мальчишки. Он возводил перед собой стены, кирпичик за кирпичиком, замуровывал, отгораживался. Прятал самое уязвимое — там, где Лирен точно не достанет. Это была ежедневная, изнурительная пытка — ломать собственный хребет, чтобы не позволить лишнего. Воевать с собой — телом, которое тянется к ней, каждой частичкой, откликающейся на зов. Запрещать смотреть в её сторону, отводить взгляд, когда улыбается кому-то другому, хотя в животе все сжимается в тугую, ледяную пружину. Но Ашриэль не зря гордился умением издеваться над собой с маниакальным упорством. Каждое движение выверено, интонация — лишена даже крохи тепла. Он научится избегать Лирен еще упорнее, справится, как справлялся всегда. Ашриэль Карн был безупречен. Он был мертв. Хотел быть мертвым. Он отчаянно сопротивлялся близости — там, где Лирен, знавшая смерть на вкус, царапала ногтями бетонную стену, лишь бы не отпускать, не терять, не сдаваться, Карн видел только угрозу — скрытую, затаившуюся, готовую вонзить когти, только ослабит хватку. Для Аверрис жизнь была борьбой — настоящей, выматывающей, рвущей жилы схваткой за право дышать, существовать, любить, она цеплялась — за мир, себя, него, потому что привыкла выживать, не сдаваться, идти вперед. Для Ашриэля — напоминанием: не смей, не надейся, не думай, что ты достоин счастья. Ашриэлю нельзя испытывать к Аверрис хоть что-то, отличное от бытового раздражения и ярости. Он давно уяснил: единственный способ выжить, не рассыпаться, не сгнить заживо — не иметь того, что можно отнять. Не любить никого, чья смерть могла бы уничтожить, стереть в порошок, размазать по стенке. Безразличие — щит, а сухие приказы — колючая проволока, не-влезай-убьет. Нельзя пускать под кожу, касаться, любить. Лучше вырвать сердце из груди, ведь тому, что не бьется — не больно. Однажды Ашриэль нарушил клятву, коснулся, стал частью целого, осторожно, боясь, неумело, и чем все это кончилось? Больше он не смел подпускать кого-то так близко. Особенно — её. Голос в голове шептал: стоит тебе к кому-то привязаться — и ты его потеряешь. Так было всегда. Так будет снова. Любая попытка сердца забиться быстрее при виде Лирен казалась Ашриэлю преступлением. Он выдумывал — это из-за Иветт, ведь как он смеет смотреть на её шею, смеющиеся губы, запоминать, впитывать, хотеть, когда та, другая, навсегда лишена возможности сделать вдох? И кем он будет, если не предателем, жалким, трусливым, выжившим, возводящим новое на костях той, кого клялся помнить вечно? Или дело не в этом? Ашриэль запретил себе додумывать эту мысль. Карн не имел права на Лирен, прогорел, провалился, проиграл. Он сам обрек себя на бесконечное одиночество — так проще, и пусть все внутри кричит, терзается, болит, я хочу быть чьим-то, хочу. Полюбить — значит, подписать ей смертный приговор. Коснуться — снова подставить под удар, прицелиться, выстрелить. Этого Ашриэль не допустит. Он костьми ляжет, рассыплется, сгниет, превратится в пыль, но сделает все, чтобы ее уберечь — от своей любви, проклятия, невыносимой, жгучей, сладкой боли, расползающейся по сердцу, раскрошенному в пыль. Разрубить путы сочащейся кровью привязанности, пока не поздно, пока грудную клетку не разорвало на части от желания прижать, зацеловать, не отпускать никогда. Пожалуйста, живи, далеко, без меня, забудь, не вспоминай, не возвращайся.

***

Ашриэль проснулся на мокрой простыне, весь в испарине, не в силах угомониться, поверить, осознать, очнуться. Ночь еще не закончилась, но кошмар, ужом скользнувший в мысли, вытащил из постели силком, против воли, показав самое сокровенное — и отвратительное — в ярких красках, издеваясь, заставил сесть, вжаться спиной в изголовье, обхватить колени дрожащими, непослушными пальцами. Это снова была она. Но если раньше Лирен врывалась в сон полуобнаженной, шепча скабрезности на ухо и прижимаясь к груди, то сейчас все гораздо хуже. Она говорила с ним — одетая — и, кажется, даже жалела, мягко поглаживая по волосам и легонько всаживая в них ногти. Лирен не нападала — она защищала, лишая Ашриэля единственного оружия: его собственной ярости. — Ты так одинок, Ашриэль... Мне так жаль, что ты остался один... Я понимаю — я понимаю твою боль… Голос Лирен во сне был пугающе мягким — из него исчезли привычные зазубрины яда и насмешек, осталась лишь невыносимая, изматывающая нежность. Ашриэль ждал вызова или сарказма, но в ответ — лишь обволакивающаяся ласка, от которой Карна подташнивало. Слова ввинчивались в сознание мужчины, вскрывая пласты памяти, к которым он надеялся никогда не возвращаться. — Ты заслуживаешь счастья... Я хочу твоей любви… она нужна мне... Ее пальцы, медленно перебирающие волосы, ощущались как раскаленные спицы. Лирен не пыталась сорвать с Ашриэля одежду — она снимала с него кожу, слой за слоем, обнажая то, что поклялся никогда не предъявлять миру, не вспоминать, не трогать, никогда. Аверрис видела его изнанку, позорный дефект — то, что карающая длань Магистериума на самом деле человек, которому больно, и всё, что он делает, — пытается от этой боли избавиться. — Я хочу разделить с тобой все... Позволь мне... Откройся... Я хочу тебя — таким... Карн рванулся вверх, хватая ртом воздух, но ощущение чужих касаний на затылке осталось, впечаталось в шевелюру, как напоминание о новом приступе слабости. К горлу подкатывали остатки ужина, едва не выплескиваясь тошнотой. Это выходило за рамки привычных фантазий. Похоть он понимал — физиология, жадность, животный инстинкт, желание тела, слишком слабого, чтобы противостоять соблазнам, можно жить дальше, не оглядываясь, не мучаясь, не просыпаясь в холодном поту. Но это? Позволить Лирен пробраться в свою голову и прорасти там, поселиться, и не мимолетной мыслью, а настойчивым напоминанием? Никогда. Ему не нужно сочувствие, ни Лирен, ни кого-то еще, что за черт, он не калека, не ребенок, не беспомощный старик, чтобы жалеть, гладить по голове, шептать «всё будет хорошо», когда разбито, растоптано, сожжено. Но что-то внутри, на задворках сознания, сопротивлялось — искало тепла, иррационально, вопреки разуму, и от одной мысли об этом Ашриэля выворачивало. Он твердо знал: либо ты, либо тебя, и позорно проигрывал собственным желаниям, выставляя себя слабаком, или, что еще хуже — человеком. Если не остановится, не прижжет, не вырвет с корнем, то станет тем, кем клялся не быть никогда. Настоящим — живым, дышащим, любящим, и от этого одного слова становится тошно, потому что любовь — это не то, что умеет, не то, что заслужил. Нет. Ашриэль рванул на себя дверцу шкафа и натянул штаны, едва попадая ногами в штанины. Руки не слушались, скользили, не в силах застегнуть пуговицу. Карн едва не разорвал эту чертову ткань, не желающую подчиняться, но сдержался — что за командир, что даже со штанами управиться не в силах? Ашриэль подавил волну ярости и застегнулся на все крючки и пуговицы — медленно, сдерживая дрожь в руках. Ему нужно на воздух. В каюте слишком отчетливо пахло страхом — кислым запахом пота, впитавшимся в простыни вместе с остатками сна. Каждое мгновение здесь было пыткой: стены словно сжимались, выталкивая Ашриэля наружу, подальше от липкого осознания собственной слабости. Ашриэль не помнил, как выбрался из каюты — кажется, натянул сапоги на босу ногу и застегнул пару пуговиц на рубашке. В голове пульсировало: ты так одинок, Ашриэль. Ее голос был мягким, вкрадчивым, таким нежным, что Карн не знал, чего хочет больше: расплакаться, как в детстве, оказавшись в червоточине прогнившего мира, или закричать, вбиваться затылком в стену, заглушая искренний шепот. Вынести насмешки или злость куда легче, чем эту проклятую жалость, которой он не заслуживал. — Я не могу, — прошептал Ашриэль, кусая губы до крови. — Не могу. Карн поднялся на палубу — ему были жизненно необходимы холод, ветер и темнота. Чтобы избавиться от пут, сдавивших грудь, и не думать о преисподней, в которую превратилась его жизнь. Ашриэль вцепился в поручни и вдохнул ночную свежесть — в груди горело, Лирен все еще была там, как бы старательно он не прогонял чертову контрабандистку из тела. — Тоже не спится, Аши? — раздалось из темноты. Ашриэль вздрогнул — всего на секунду становясь самим собой, растерянным, оглушенным. Он надеялся, что голос за спиной — продолжение ночных кошмаров, бред наяву. Но разум твердил: Аверрис здесь, стоит позади, подкралась так бесшумно, что он даже не услышал, пойманный врасплох, все еще мокрый от ужаса. Наверное, девушка могла бы вонзить клинок в спину — Карн бы и бровью не повел. Ашриэль не обернулся. Сжал поручни так, что ладоням стало больно, и впился взглядом в чёрную воду за бортом. Если обернётся — уже не сможет притвориться, что не слышит, не замечает чужого присутствия. Если нет — Лирен уйдет сама, устав разговаривать со спиной. Уходи, — приказал он мысленно, стискивая челюсти до хруста. — Просто развернись и уйди. Ашриэль выждал несколько секунд, пробуя усмирить рваное дыхание и осознавая, что девушка никуда не уходит. Когда он заговорил, голос прозвучал на удивление ровно — пустой, лишенный всяких красок, прерываемый шумом волн. — Доброй ночи, сеньорита Аверрис. Я хотел бы побыть в одиночестве, если позволите. Ашриэлю нужно, чтобы она исчезла. Чтобы не видела его таким — с дрожащими руками и липкой испариной на лбу. Лирен замерла. Она шла сюда, ведомая дурацким порывом — поймать Ашриэля, зная, что тот заперся в каюте, но все равно надеясь, какого-то черта. Аверрис даже заготовила речь — идиотка, — заучила реплики, чтобы не выглядеть слишком уж жалко. Но Карн умел испортить планы — прогнал и весь настрой сбил, хотя Лирен и так от стыда сгорала — впервые в жизни? — да так, что из ушей едва дым не валил. Он и не ждал извинений. Эти лживые, вежливые слова были нужны только ей, чтобы унять зуд в груди, избавиться от вины, жгущей горло. — Я... — Лирен запнулась. Собственный голос показался слишком писклявым, будто она подчиненная, заискивающая перед начальником. — Я хотела извиниться. За тот случай. — Извинения приняты, — бросил он, не оборачиваясь. — Теперь идите спать. По лицу Лирен медленно разливался жар: Ашриэль даже не потрудился изобразить, что слова хоть что-то для него значат, не дрогнул, не отвел взгляд, не замялся, не попытался смягчить, подсластить, сделать вид — а она, дура, надеялась. На что она собственно надеялась? Аверрис знала, что нужно уйти. Знала, что продолжить диалог — значит сделать неловкую ситуацию максимально нелепой. — Я не планировала тебя ранить. Я не знала, что все... так серьезно, — сорвалось с языка. Серьезно? Я не планировала тебя ранить? Может, скажешь еще я не планировала смотреть, как ты трогаешь себя, думая обо мне? Губы, вечно сжатые в прямую линию, скривились. Лирен чувствововала себя нашкодившим щенком, которого сейчас ткнут мордой в лужу и отчитают за непослушание. — Мне не нужны ваши оправдания. Просто оставьте меня в покое. Кажется, я уже говорил, что вы, сеньорита Аверрис — пешка, которой будет не жалко пожертвовать. Не заставляйте делать это раньше, чем того потребует ситуация. Жар от стыда мгновенно сменился раздражением, расплывшимся лавой в горле. Может, стоит развернуться и уйти, как он и велел? Но разве я могу? — Ну давай, выброси меня за борт, умник, или просто так словами бросаешься? Я не должна была врываться в твою каюту без стука и видеть... — Лирен стушевалась, внезапно вспомнив, что именно она видела, — короче, то, что для моих глаз не предназначалось. Лирен шатало от напряжения: она судорожно раздумывала, что делать — бежать, прыгать за борт или провалиться сквозь палубу. Но Аверрис не умела отступать — не умела, не научилась, не хотела учиться, даже когда понимала, что проигрывает. — Прекратите, сеньорита. Не пытайте меня попытками облегчить совесть. То, что вы увидели, не имеет к вам никакого отношения. Это была моя ошибка. И я уже с ней разобрался. — Поэтому так упорно делаешь вид, что меня не существует? — Я веду себя так, как положено руководителю. Вы — всего лишь моя подчиненная. Я недоумеваю, почему вы, сеньорита Аверрис, жаждете особого отношения к своей персоне. Может, еще лично докладывать вам о происходящем на судне? Ашриэль говорил спокойно, будто зачитывал сводку или прогноз погоды. Словно она — мебель, деталь интерьера, пустое место, имеющее наглость задавать вопросы. — Я не жду особого отношения, — ответила Лирен, стараясь придать голосу уверенности. — Лишь пытаюсь поговорить и как-то загладить вину. Но, видимо, вам — Аверрис выплюнула это слово с нажимом, — слишком сложно слушать, не превращая разговор в балаган. — Я вас выслушал, — напомнил Ашриэль, не меняя тона. — Чего ещё вы от меня хотите, Аверрис? Чтобы я упал на колени и сказал, что прощаю вас и клянусь, что более никогда даже мысли дурной в ваш адрес не допущу? Я не держу зла, лишь хочу, чтобы вы не приставали с разговорами. Это слишком сложная задача? Лирен открыла было рот — сказать, что боится, что скучала по его голосу, искала взглядом в толпе, даже зная, что Ашриэль не посмотрит в ответ. Что стояла под дверью его каюты, прижимаясь лбом к стене, — лишь бы знать, что он там, существует, не исчез, не растворился в воздухе, оставив наедине с дурацким чувством-которое-нельзя-называть. Что по какой-то неведомой причине думает о нем, хотя еще неделю назад смеялась в голос об одной только мыслей об Ашриэле как о мужчине. Что хочет быть рядом, зачем-то, дергается, переживает, и все равно тянется, даже если он смотрит волком. Но не стала. Лучше сдохнуть, чем дать магистериумской ищейке власть над своим сердцем. Нет, Лирен примет правила игры и будет жить так, будто ей нет никакого дела до проклятого Ашриэля Карна. — Слушай, — Лирен скрестила руки на груди и выдавила кривую, почти брезгливую усмешку, дрожа от напряжения, — чего ты так завелся? Ну видела я тебя голым, подумаешь. Тоже мне событие, — неправда. — Я и Сайлена видела, и Раэля. Будто ты особенный какой-то. Слова вылетели, и она поняла, что ударила в самое больное, сама того не желая — или желая? — Ох, — сказал Карн тихо, — я забыл, с кем разговариваю. — Ашриэль рассматривал Лирен так, будто видел впервые, и от этого ее внутренности сжались, слиплись в единый ком. — Тебе ведь это нравится, Аверрис, да? Думать, что стала моей самой грязной мыслью, что ты имеешь надо мной власть? Ашриэль приблизился вплотную, вторгаясь в личное пространство, уничтожая расстояние. В легких Лирен будто осела пыль: дышать стало тяжело, приходилось контролировать себя, лишь бы не коснуться его грудью, сжимать кулаки, впиваясь ногтями в ладони, не шевелиться, не тянуться, не чувствовать. — Тебя порадовало бы, что я просыпаюсь в поту, потому что разум отказывается подчиняться уставу и рисует...— он запнулся на секунду, и глаза — холодные, ненавидящие — встретились с ее, — тебя? Ты, наверное, задыхаешься от смеха, когда думаешь о том, как ловко провела командира, который выкрутил тебе руки и навязал свои условия. Молодец. Ашриэль медленно, с какой-то издевательской торжественностью похлопал в ладоши. Хлопок, пауза, хлопок, пауза, каждый звук — будто пощечина. — Но не обольщайся, Аверрис. Не думай, что это хоть что-то значит. Не думай, что ты победила. Сказал это — и почувствовал, как что-то захрустело, будто не слова, а кости собственные перемалывал. Посмотрел на Аверрис с брезгливой жалостью, будто перед ним мошка, наступи — раздавишь, а не женщина, которую хочется сгрести в объятия и не отпускать. Разум метался, требовал остановиться, заткнуться, но Ашриэль сделать этого был не в силах: язык как чужой, выплевывал то, что думает, чего боится, от чего сам хочет сбежать. — Карн, это просто смешно, — крикнула Лирен срывающимся голосом. Было так больно, но она собрала волю в кулак, чтобы ударить в ответ еще сильнее. — Такую драму придумал. Подумаешь, ворвалась без стука. Ну прости, мамочка не научила манерам, да и дверь можно было закрыть. А если ты удовлетворяешь себя — думая обо мне... Так это только твои проблемы. Ашриэль опустил руки и медленно выдохнул — устало, словно они тут сражались, а не разговаривали. — Доброй ночи, сеньорита Аверрис. Постарайтесь впредь не нарушать границы: последствия могут вам не понравиться. И соблюдайте субординацию: я — ваш руководитель, а не сопливый ухажер. Обращайтесь ко мне на «вы» и только по вопросам, связанным с экспедицией. Карн надеялся, что слова прозвучат твёрдо, уверенно — он не имел права дать слабину. Но голос дрогнул — совсем чуть-чуть, на последнем слове, сломался. — Вам того же не пожелаю, уважаемый сеньор Карн. Всего вам не-доброго, командир. Лирен развернулась и пошла прочь, стараясь не сбиваться с ритма — словно ничего не случилось, и ее не разрывает на части, не трясет так, что один неверный шаг — и упадет. Негоже капитану Аверрис показывать слабость, негоже волноваться, что Карн заметит эту дрожь в руках, сбитое дыхание, ком в горле, что никак не проглотить. Девушку захлестывала злость — вязкая, мерзкая, с привкусом горечи на языке. Лирен чувствовала себя обманутой — будто показали сокровище, а потом захлопнули крышку сундука прямо перед носом, прищемив пальцы. Лирен знала — Ашриэль врал, почти всегда, лишь однажды он не слукавил — когда говорил о снах, о том, как разум отказывается подчиняться. Тебе ведь это нравится, Аверрис, да? Думать, что стала моей самой грязной мыслью, что ты имеешь надо мной власть? Блестящий стратег Ашриэль Карн попал в яблочко. Аверрис упала на кровать, пытаясь отдышаться. Ей хотелось ненавидеть Карна — по-настоящему, до зубовного скрежета, чтобы выжечь из себя эту тянущую, саднящую боль. Но вместо ненависти внутри копошилось что-то другое. Глухое, безнадежное, почти жалкое — какая-то дурацкая нежность к человеку, который боится любви как огня, и сам в нем неотвратимо сгорает.

***

Ашриэль стоял на палубе, глядя на удаляющуюся спину Лирен, прямую, напряженную, ни разу не дрогнувшую, не обернувшуюся. Надо бы чувствовать облегчение и радоваться, что очередная гениальная идея сеньора Карна увенчалась успехом, как всегда, безупречно, идеально, вот-бы-мне-умереть. В груди разлилось что-то липкое, мерзкое, похожее на ртуть, и Карн едва не захлебывался чувством, которое не узнавал, не мог назвать, не хотел признавать. Дышать вмиг стало так тяжело, будто на грудь надвинули бетонную плиту. Это была тоска — склизкая, трагичная, растекающаяся по венам, как отрава, как яд, не вывести, не выпить, не выжечь, въелась в кровь, в кости, в каждую клетку. Но Ашриэль знал, что заслужил — заслужил каждую секунду этой муки. Так надо, — сказал он себе в который раз. — Так правильно. И почти поверил. Почти.