Часть 3

Экспедицию решили ненадолго отложить — Ашриэль не смог договориться с ремезарами, бог знает о чем, и вся честная компания в лице непосредственно сеньора Карна, Сайлена и прекрасных дам вернулась в пентхаус в Верхнем городе. Аверрис даже выдохнула с облегчением — больше всего на свете она любила море, но быть запертой на корабле с сеньором-засранцем — удовольствие ниже среднего. Уж лучше шнырять по пентхаусу, пакостить исподтишка и при случае сбегать в «Золотого кракена» за дозой мулкара — без анальгетика вытерпеть выходки Ашриэля даже святому не под силу. Не то чтобы Карн вел себя как-то по-особенному, нет. Он был в своем привычном амплуа — холодный, не совершающий ошибок, не говорящий с людьми без особой необходимости, а если приходится — едва разжимая зубы. Изображал большого начальника, все время носился с бумажками, будто от этого зависит судьба мира. Эта картина настолько осточертела Лирен, что она предпочитала компании одиночество, пялясь в окно — и это некогда самая дружелюбная контрабандистка в Аркадисе, травившая байки до тех пор, пока на дне бочки не оставалось ни капли. Вот что Ашриэль Карн делает с людьми. Вот что он сделал с ней. После памятного ночного разговора-удара-под-дых на палубе Лирен стала идеальным винтиком системы. Она больше не пыталась поговорить по душам с сеньором-самым-большим-умником, безропотно исполняла приказы и даже не огрызалась. Ашриэля, кажется, такое положение дел обескураживало — все чаще он не скрывал удивления во взгляде, ощупывая Лирен с головы до ног, и о чем-то напряженно думал, сидя за столом. Но вслух Карн ничего не говорил: в конце концов, это был его план — дисциплина, субординация, не-подходи-убьет, разве может мужчина жаловаться, что Аверрис безукоризненно ему следует? Лирен уже не горела особым желанием спасать мир. Ей как-то резко стало плевать и на экспедицию, и на корабль, и на аномалию. Уж лучше пусть все сгинет в Разломе, чем снова плясать под дудку Карна, возомнившего себя гениальным кукловодом, что время от времени натягивает поводок, напоминая — ты-мне-должна-не-смей-сбегать. Аверрис даже представляла, что мир поглощает прожорливая бездна, и чувствовала небывалое облегчение — наконец-то она избавится от надзора и шантажа Магистериума. Точнее, одного конкретного не-совсем-его-члена. Думать об этом было приятно. Представлять, как Верхний город пожирает тьма, утаскивая в пропасть здания, людей, ее огромную, с каждым днем разрастающуюся тоску по хмурому вдовцу в черном костюме, и его самого — болезненную занозу под кожей, которая вонзилась так глубоко, до самого сердца, ни вдохнуть, ни шевельнуться — сплошная боль. Тогда хотя бы на одну блаженную секунду, отделяющую от гибели, Лирен снова почувствовала бы себя свободной — от этой гири на сердце, весом в тонну, что прибивает к полу, стоит Ашриэлю просто пройти рядом, разделить с ней пространство комнаты или, что еще хуже, заговорить. Как хорошо, что Карн с ней почти не разговаривает. Иначе Лирен не выдержала бы: бросилась на шею — или с кулаками? — подталкиваемая бешеной, разъедающей кислотой мыслью я хочу быть к тебе ближе. Когда это случилось? Как? Почему Лирен, так упоенно издевающаяся над господином-откушу-руку-по-локоть, вдруг захотела его, во всех смыслах, и не шутки ради, а серьезно, выстрел в сердце навылет? Как это вдруг она вляпалась в утягивающую в свои объятия болотную жижу, ступив на обманчиво крепкий холмик, и теперь медленно идет ко дну, не в силах даже пошевелиться? Наваждение. Может, Лирен было бы легче, если бы она знала, что сеньор Карн совершенно свихнулся, думая о ее губах-не-тронь-утонешь, едва не приковывает себя к стулу, лишь бы не вывернуться из пут разума, чтобы разок дотронуться, даже если придется умереть. Горит в адском пламени от одной мысли, что Аверрис, проклятье его существования, героиня греховных мыслей, где-то рядом, не дотянуться, и всему вопреки тянется, даже зная, что в затылок дышит настигающая кара, что впереди — только тьма и смерть. Но она не знает. Свои чувства Лирен даже не пытается анализировать — заталкивает поглубже, не достать, и только ночью, пялясь на дверь, представляя, что где-то там, за толщей дерева и дорогой мебелью, он — уставший, лежит на кровати, что однажды делили, и думает о чем-то своем — дает волю. Едва не плачет — Аверрис, что, казалось, сделана из камня — от нелепого и изматывающегося желания к нему прикоснуться. Наверное, Лирен — мазохистка. Иначе как объяснить то, что она после ушата грубостей и небольшого спектакля вспомни-кто-тут-главный не может думать ни о чем, кроме Ашриэля? О его сжатых в нитку губах, выплевывавших равнодушие, руках, едва не касающихся подбородка, глазах — зеленых или серых? поди разбери — прожигающих насквозь. Лирен снова и снова вспоминает стычку в каюте, когда Карн, внезапно превратившийся в обжигающий вулкан, трогал себя. Иступлено дышал, двигаясь так быстро, будто умрет, если остановится. Шептал ее имя, срываясь в бездну то ли наслаждения, то ли горя. И все, чего Аверрис хотелось — снова застать его врасплох, взять за грудки и наконец-то вытрясти всю правду, выжать, щипцами вытянуть, что угодно, только не эта ядовитая тишина. Просто скажи, что я тебе нужна. Что ты тоже это чувствуешь. Что я — не помеха, легкая усмешка, взрыв смеха посреди вселенской скорби, а аномалия, вползшая в сердце ужом, но желанная, вот бы не потерять. Что ты хочешь меня — шальную, неудобную, с грязью под ногтями и вечным нарушением границ. Скажи, что я тебе нужна не вопреки, а потому что. Просто скажи. К сожалению, Карн научился закрывать двери, а не разговаривать. Чем бы он не занимался наедине с собой — Лирен не узнать, да и надо ли? Между ними теперь — Разлом, плюющийся молниями, испепеляющий, только приблизься, оставляющий лишь пепел и боль. Не обольщайся, Аверрис. Не думай, что это хоть что-то значит. Не думай, что ты победила. Все, что нужно Аверрис — стать прежней, вернуться, воскреснуть, вычеркнуть Ашриэля Карна из жизни, как постыдное воспоминание, всплывшее наутро головной болью, вышвырнуть, словно драного кота в подворотню. Выжечь на обратной стороне век — он мерзавец, ни во что тебя не ставящий, да и к тому же тоскующий по другой. Он тебе не нужен. А ты ему — в первую очередь. Может, сбежать? Махнуть куда подальше, уж что-что, а выживать Лирен умеет лучше всех. Плевать на угрозы Карна, не выдаст же он девушку, в конце концов, после того, как стонал ее имя самым позорным образом. Но что-то внутри не давало Аверрис сделать решительный шаг, выскользнуть в окно или пробраться наружу ночью, вооружившись клинком. Наверное, стоит признать — у нее просто не хватит сил, и это самая уродливая правда на свете. Но у Лирен есть силы противостоять. Она не подчинится Карну. Не отдаст ему свое сердце, вытянув ладошки, добровольно идя на виселицу, к покачивающейся петле. Никогда.

***

В один из дней придворный шут Сайлен решил вытащить Лирен из объятий тлена и устроить милый-почти-семейный-междусобойчик. Он собрал всю братию в гостиной, притащил запылившуюся бутыль вина — хоть бы у магистериумского слямзил, это сделало бы алкоголь в разы вкуснее. Сам хозяин дома на торжественном откупоривании временно отсутствовал — и меньше всего Аверрис интересовало, куда сеньор-хмурая-морда запропастился. Может, так искосковался по женскому обществу, что решил наведаться в закуток в Нижнем, о котором так удачно вспомнил во время последней вылазки? Ну а что, сам говорил, что леди в Верхнем слишком обеспокоены этикетом и приличиями. Почему бы не найти кого-то посговорчивее, ведь безродный подкидыш из Нижнего в лице дражайшей капитанши недостаточно хорош для выскочки-чистюли-ненавижу-тебя-Карн. Представлять Ашриэля в борделе — это отдельный вид мазохистского удовольствия. Лирен будто и правда видит, как он заходит туда — с таким видом, будто инспектирует особо вонючую подворотню. Не снимает перчатки, брезгливо отряхивает манжеты, стоит постоять с кем-то рядом, а местным девицам предлагает сперва провериться у лекаря и подтвердить чистоту крови до седьмого колена. Хотя, о чем это Аверрис? Карна, скорее всего, вышвырнут из любого приличного притона уже через пять минут: он даже мертвого замучает замечаниями о чистоте постельного белья, будет нудеть как муха — вы не соответствуете моим представлениям о прекрасном — и требовать заполнить рапорт, чтобы было что подшить в личное дело — люди вроде Ашриэля Карна даже секс вписывают в график. И кто в здравом уме согласится с ним лечь? Тут даже очень привлекательная мордашка и подтянутое тело не помогут. Кому охота чувствовать себя очередной галочкой в списке выполненных задач, грязью из под ногтей, внезапно заинтересовавшей властного мерзавца? Лирен до боли в пальцах сжала бокал. Она слишком хорошо знала, каково это — быть не той, недостойной, недотягивающей. Кислотой, пазлом, не вписывающимся в общую картину, загадкой, которой Карн ненадолго увлекся. Той, кого Ашриэль хочет до безумия, выкрученных запястий, судороги в пояснице, но никогда не его. Ашриэль мог срывать голос, шепча её имя в темноте каюты, сжимать подбородок ради почти-поцелуя, шипеть комплименты-оскорбления под покровом ночи, но наутро — перешагнуть, как досадную лужу, и пойти дальше — туда, где Лирен нет места. Карн мог захлебываться страстью, но никогда бы не назвал ее своей. Никогда бы не позволил грязи Нижнего коснуться своего безупречного образа... или сердца. Поэтому... Лирен это больше не касается. Она сделала глоток вина — кислятина была знатная, из тех, что оставляют послевкусие на неделю вперед, перебьет только литр прожигающего желудок рома, и то не факт. Покосилась на Сайлена — тот уже разливал по-новой, явно вознамерившись утопить остатки печали в бормотухе. Лирен хмыкнула, чувствуя, как алкоголь медленно растекается по венам, чуть притупляя неумолкающий голос в голове, твердящий: что ты будешь делать, если Ашриэль и вправду найдет себе кого-то более подходящего? Заткнись, — прошипела шепотом, — он неподходящий для тебя, смирись. Аверрис снова схватилась за бокал с темно-красным глотком рубина на дне, пытаясь хоть чем-то занять руки и отвлечься. Лучше упиться кисловатым пойлом — все равно не пьянит — чем думать. Думать сеньорите Аверрис отныне противопоказано. — Зверюга, ты что такая кислая? — мысли Аверрис грубо прервал милый голосок Сайлена. — Кажется, тебе надо расслабиться. С тех пор, как мы сошли с корабля, тебя будто подменили — так долго молчишь, что я всерьез раздумываю, не отдать ли тебя Элеонор на опыты, вдруг там микросхема какая перегорела... Ох, белобрысик, лучше бы тебе не знать, в чем дело. Например, чем твой начальник занимается за закрытыми дверями, и как заканчивается проникновение в его каюту без стука. Сайлен, наверное, в жизни бы не поверил, как искусно сеньор Карн может удовлетворять себя, выбивая хриплые стоны, что его руки, безупречно чистые и пахнущие дорогим мылом, могут сжимать девичьи запястья до синяков, а голос — срываться на хрип, стоит только легонько толкнуть за грань — вожделения, страсти, того-самого-что-не-забывается. — Я просто подхватила морскую болезнь, белобрысик, — хищно улыбнулась Лирен, резко опрокидывая рубиновую жидкость в глотку, чуточку царапая горло. — Эта болезнь лишает чувства юмора, радости жизни и превращает жертву в хмурого калеку, обгладывая кости некогда светлой душонки. Сайлен хохотнул, молниеносно наполняя протянутый бокал. — О, так сеньор Карн тоже подцепил эту заразу, я верно понял? Правда, когда-то давным давно, но все же... Неужели я увижу его улыбку, стоит только достать противоядие, лекарство, или, может, целебный нектар? — Думаю, в данном конкретном случае твои усилия пропадут даром. Людям без сердца эта болезнь не страшна, — лениво протянула Лирен, безуспешно делая вид, что внутренности не скрутились в узел от одного упоминания мужчины, проросшего сорняком в голове. Сайлен только открыл рот, чтобы выдать очередную порцию натужного оптимизма, но его опередила Элеонор — бросила тяжелый взгляд на Лирен, довольную своей острой-как-нож-в-сердце репликой. — Оставьте Ашриэля в покое, со своими болячками бы разобрались, — протянула, так и не притронувшись к пойлу. — Тебя послушать, Лирен, так он во всем виноват — что это ужасное вино воняет тухлой рыбой, например. — Ну что ты, милашка, мы же просто шутим. Прости, что задела честь и достоинство мистера брюзги. Может, мне следует извиниться или написать отчет о непозволительности фамильярности в отношении руководителя? — выпалила Лирен, гораздо агрессивнее, чем планировала. Сайлен шутливо вскинул ладони, будто сдаваясь под холодным взглядом Элеонор. — Сеньорита Аверрис, я ценю вашу готовность к бумажной работе. Идея с отчетом звучит привлекательно, — раздалось в дверях. — Опишите, пожалуйста, подробнее, в какой момент вы решили, что общественное порицание руководителя входит в ваши должностные обязанности. Это был Ашриэль, будто материализовавшийся из мыслей Лирен, которые та так усиленно давила. Непривычно красивый — настолько, что у Аверрис настойчиво заныло в грудине. Волосок к волоску, на черном костюме — ни пылинки, руки спрятаны в карманы, на лице — привычное выражение вселенской скуки. Карн медленно обвел взглядом присутствующих, задержавшись на Сайлене на секунду дольше, чем тому бы хотелось — блондин тут же начал усиленно изучать дно бокала. Лирен почувствовала, как по позвоночнику пробежал холод, а следом — обжигающая волна ярости. Как же хотелось подскочить к мистеру умнику, схватить за грудки и прижать к стене, колошматить о беззащитный металл до тех пор, пока он не забудет этот холодный взгляд, презрительный голос и равнодушие, которым щедро одаривал Аверрис, не балуя ничем другим. Лирен даже не догадывалась, что её удары уже достигли цели — даже драку затевать не пришлось. Пять минут назад Ашриэль топтался в соседней комнате, не решаясь войти. По шуму голосов из гостиной он сразу понял — Сайлен решил воспользоваться отсутствием начальника и устроить прием. Решил было войти и испортить подчиненным веселье, но услышал голос Лирен и застыл — раненый, насаженный на кол, обескураженный ее злостью. Нет, Ашриэль вовсе не предполагал, что после разговора на палубе девушка воспылает к нему теплыми чувствами, но слышать ее ненависть было больно. Это ранило сильнее, чем хотелось бы — больнее, чем заточка, росчерком рассекшая бровь, арматура, пропоровшая запястье, клинок, вонзившийся под ребра. Карн, обтянутый шрамами, словно контурная карта, вдруг обзавелся еще одним — глубоко, под кожей, невидимым, но таким ощутимым, будто лезвие вспороло плоть и осталось внутри, врезаясь глубже при каждом движении. Ашриэль стоял там — такой важный, бесстрастный, недосягаемый — и такой одинокий. Это даже смешно — сеньор Карн может купить весь Аркадис, купаться в роскоши, позволить себе все — кроме любви. Людям без сердца эта болезнь не страшна. Нет, он мог, конечно, прогуляться до борделя и спустить семя на любую смазливую сеньориту. Кто знает, вдруг сработало бы. Карн знал десятки способов усмирить плоть, но ни один из них не помогал, когда под ребрами ворочалось чувство, требующее не животной разрядки, десятка яростных толчков и судорожного движения к пику, а именно ее — изломанную, ядовитую, созданную для него. Для него? Или чтобы его уничтожить? Карн прислонился лбом к стене, прикрыв глаза. В эту секунду Ашриэлю так хотелось хотя бы на мгновенье стать свободным. Освободиться от гнета вины, снять броню и добровольно подставить незащищенное горло под нож. Войти в гостиную и не спугнуть, а присоединиться, сесть на диван и схватить бокал, напиться вдрызг и больше ни о чем не думать. Стать таким же понятным и простым, как Сайлен, позволить себе роскошь быть слабым — к вину, этой невыносимой женщине, праздному безделью. Прижать Аверрис к своему боку, впиваясь в талию, дождаться, пока свидетели на миг отведут глаза — и вцепиться зубами в шею, притягивая, всасываясь в плоть, оставляя следы, обещая больше, еще больше. И как только дверь закроется, отрезав от остального мира — отдать ей все, овладеть на столе, сбросив ненужные бумаги, заставить задыхаться от напора, сорвать маску ненависти вместе с одеждой, добраться до сути, ощутить, как девушка содрогается под его весом и медленно тянет имя, теряясь в алой дымке вожделения. Ашриэль... Он будто услышал этот стон — томный, полный желания, кричащий я-хочу-тебя-только-не-останавливайся, застревающий в ушах и толкающий на безумства. Двигаться еще быстрее, проникать все глубже, отстраняться, но лишь для того, чтобы спуститься ниже, головой между бедер, где ей самое место. Зализывать раны, заставляя выгибаться навстречу губам, пока Лирен не захлебнется страстью, пока не вопьется пальцами в его плечи, не запутается в темных волосах, разрушая идеальную укладку... Пальцы Карна судорожно дернулись, сжимаясь в кулаки. Кто же знал, что он так сильно прикипит к Лирен, что придется отрывать на живую, с мясом, оставляя в груди кровоточащее незаживающее мессиво. Кто же знал, что Ашриэль Карн сможет снова полюбить. Полюбить? Он, отрекшийся от чувств, как от скверны, легко избавляющийся от слабостей и не позволяющий себе расслабиться ни на минуту — попался в самую примитивную ловушку на свете. Многолетний опыт, кровью выстраданные правила и холодный расчет оказались бесполезны перед иррациональной, удушающей тягой. В эту секунду Ашриэль ненавидел Лирен так же сильно, как и жаждал. Ненавидел за то, что она заставила снова чувствовать, камня на камне не оставила от самообладания, которым Карн так гордился, сожгла привычный мир, даже головешек не оставив, только пепелище и новую, пробивающуюся сквозь кострище надежду. Полюбить — значит дать врагу в руки нож. Я не должен. Я не могу. Или могу? Карн выдохнул, затряс головой, чтобы избавиться от наваждения, и толкнул дверь — лишь бы быстрее сбежать от вопроса, повисшего в голове, и ответа, который без раздумий подсунул его внутренний голос. — Ох, простите, сеньор начальник, что посмела сказать хоть что-то, способное очернить ваш безупречный лик в глазах подчиненных. Премного извиняюсь, — услышал Карн, появляясь в гостиной. Взгляд у Лирен был красноречивый. Она не извинялась, нет. Наоборот, эскалировала, подливала горючего в топку и всячески демонстрировала свое презрение к командиру. Нет уж, Ашриэль Карн Аверрис не командир и уж точно не начальник. Тюремщик, лицемер, вор, укравший покой, заносчивый зануда, требующий беспрекословного подчинения, но не дающий ничего взамен. Отвратительный, бездушный, самовлюбленный, язвительный... ну и дальше по списку. — Вы закончили, сеньорита? — голос Карна был ровным, пугающе спокойным. Ему самому не верилось, что сдержаться оказалось так просто, хотя хотелось выть. — Или у вас припасена еще одна восхитительная острота? Лирен на мгновение замерла, а затем послушно, почти кротко опустила голову. — Разумеется, сеньор Карн. Простите мою несдержанность, — она театрально приложила руку к груди и поклонилась, поймав ошарашенный взгляд Сайлена и одарив его мимолетной, почти сочувственной улыбкой. Да уж, наверное не каждый день приходится наблюдать, как высокомерного ублюдка ака твоего начальника ставят на место. Голос Лирен сочился ядом. Каждое слово было тщательно отточенной стрелой — Аверрис знала, куда ткнуть, где надавить посильнее, где в броне всемогущего Ашриэля есть пробоина. Она била прицельно, наотмашь, больше всего желая пустить кровь — интересно, у Карна она красная, как у обыкновенных смертных? Может, наконечник зазубрится, столкнувшись с металлом, а крови и вовсе не будет — машины ржавеют, ломаются, но не кровоточат? — Премного благодарен. А теперь вынужден откланяться. Сайлен, зайди ко мне, как только найдешь для этого время, — не сдержался от ядовитой усмешки Карн и вылетел из комнаты, надеясь, что никто не рассмотрел, как вечно кислая мина на мгновенье испарилась, обнажив боль и разочарование. Лучше всего Ашриэль умел притворяться, прятать истинные чувства за маской равнодушия, подавлять, ломать, выворачивать, но кто бы знал, чего ему это стоило. Лирен резко опустилась на диван — даже не заметила, когда успела вскочить, в драку что ли рвалась, полоумная. Ядовитая улыбка сползла с губ, сменившись растерянностью. Да, Лирен Аверрис определенно победила. Каждая стрела попала в цель, пропоров плоть, насквозь, до агонии, едва не насмерть. Но триумфа девушка не чувствовала — вместо ожидаемого ликования в груди разливалась мерзкое липкое сожаление. Лирен ведь хотела задеть, насладиться плохо скрываемой яростью, жаждала лицезреть, как он разнесет чертов зал в щепки и ее саму. Но почему тогда так тошно? Сайлен с глухим стуком поставил бокал на стол. Он шумно выдохнул, развалившись в кресле с такой беспечностью, будто только что посмотрел финал захватывающего боевика. — Зверюга, я официально влюблен, — протянул он, косясь на Лирен. — Это было незабываемое представление, я даже запереживал, что у Ашриэля сейчас пар из ушей пойдет. Ты неподражаема. Он довольно осклабился, смакуя момент, и снова потянулся к бутылке, не сводя с Лирен восхищенного взгляда. — Продолжим веселье?

***

К тому моменту, как Лирен избавилась от порядочно надравшегося Сайлена, трижды затягивавшего песню про любовь и все норовившего улечься ей на колени, на Аркадис опустилась ночь. Пентхаус погрузился в вязкую тишину, где даже собственные мысли давят, пугают, утягивают в липкую как расставленные паучьи сети тревогу. Лирен осталась наедине с собой и в который раз пожалела, что не может напиться — лежала бы сейчас на кровати в непотребном виде, с присохшей к лицу струйкой слюны, и не пришлось бы так напряженно думать. Ей хотелось пробраться к кабинет Карна и надавать ему пощечин. От души, со всей страстью, чтобы вечно бледное лицо обрело хоть какие-то признаки жизни, проступившие алыми пятнами на щеках. Заломать руку и прижать к столу, выдавить то, что так хочет услышать, искупаться в его злости, а потом оказаться на столе, прижатой крепким телом, избитой его поцелуями, и сорванным голосом кричать одно лишь имя, ставшее проклятием. Аверрис представляла, как летит на пол стопка его драгоценных отчетов, как с грохотом сдвигается тяжелая лампа, как тело врезается в дерево, почти до боли, которая тут же сменяется вожделением. Ей грезилось, как пальцы сначала медленно оглаживают изгибы, дразня и обещая, а потом — врезаются ударом, неистовством, безумием. Как он сам вжимается так, будто хочет проломить ребра и слиться в одно, захлебываясь ненавистью — или любовью? Любовью? Аверрис сама не заметила, как оказалась под дверью чужого кабинета. Она замерла, привалившись плечом к косяку, пытаясь унять постыдное девичье волнение — оно ныло под кожей вместе с яростной фантазией, и не привыкшее к отказам тело мечтало о столкновении — или слиянии. И Лирен толкнула дверь — назло себе, ныряя в самое пекло — готовая к новому раунду противостояния. Но тут она вдруг забыла как дышать — Ашриэль, непривычно тихий и беззащитный, легонько сопел, устроившись головой на столе. Он даже не снял костюм — так и лежал, впечатавшись в собственные ладони, стиснутый рубашкой. В тусклом свете лампы он казался совсем юным, будто за плечами — лишь модная школа и пара курсов, а вовсе не голод, драки, брак, потеря, смерть. Это было почти оскорбительно — видеть Ашриэля таким, когда ей до судороги в лодыжках нужно его ненавидеть. Лирен хотела запомнить Карна другим: стальные пальцы, выворачивающие душу наизнанку, ледяной взгляд, равнодушие, сталь там, где должна быть нежная кожа. Но Ашриэль снова ее обыграл — показавшись беспомощным, усталым, хочешь — режь, хочешь — бей. И Лирен чувствовала себя наемницей, которая прокралась в логово врага, занесла клинок для решающего удара, но внезапно зависла в шаге от цели, не понимая, чего хочет больше — ударить и коснуться. Жажда мести и близости сплелись в уродливый, пульсирующий узел, который сдавил горло железной хваткой. Лирен медленно, почти против воли, протянула руку, едва касаясь, легонько зарываясь в темные пряди. Ей вдруг захотелось кричать — от этой нелепой, неуместной теплоты, заполнившей грудь, распирая изнутри, от того, что им не суждено, что ей никогда не стать его — как бы не хотелось, не сбудется, не случится. Все, о чем мечтала в эту секунду Аверрис — сбежать на другой конец планеты, скрыться, стать кем-то другим — лишь бы не чувствовать, как эта обреченность медленно перемалывает кости. Вырвать чувство с корнем, оставить его здесь, в полумраке кабинета, и уйти, навсегда закрыв главу я-могла-бы-полюбить-тебя-уже-люблю. Она собиралась исчезнуть прежде, чем мужчина проснется, но не успела отдернуть руку — пальцы Карна, безвольно лежавшие на столе, железным обручем сомкнулись на запястье. — Не так быстро, сеньорита Аверрис.