Часть 8

Лирен тихо скользила по залитым предрассветной тишиной подворотням Нижнего. Бежать она себе запрещала, бежать — значит признать, что за тобой гонятся, дать портовым крысам учуять страх, поживиться собственной слабостью. Признать, что позорно отступаешь, сбегаешь, сливаешься с тенями, а вовсе не уходишь победительницей, гордо подняв голову и оставив поверженного врага позади. Шаг, еще шаг, сапоги хлюпают по мокрой брусчатке, где-то вдалеке просыпается порт, гремят телеги, перекликаются матросы, но здесь, в узких щелях между домами, есть только тишина и её дыхание — сбитое, хриплое, внутри застрял ком, не выкашлять, не проглотить. Лирен упрямо утыкается подбородком в воротник куртки, морщась от запаха тухлой рыбы и дешевого мазута, застревает в горле, и идет дальше, виляя, запутывая, скрываясь. Ну и зачем ты это сделала, Лирен? Аверрис резко оборвала так и не оформившуюся мысль, укорив себя за слабость. Лирен не хотелось думать о случившемся — о том, как он доверился, расслабился, сдался, а она испугалась, как последняя дура. Девушка даже имя себе запрещала произносить — знала, расклеится, расслабится, устыдится, побежит назад, прости меня, люби меня, люби. Сеньорите Аверрис очень нравилось побеждать. Это был ни с чем не сравнимый азарт — следить за жертвой, подмечать все ее слабости и изъяны, приманивать, сидеть в засаде в ожидании удобного момента, чтобы потом напасть со спины и повалить, торжественно восседая сверху. Лирен питалась этим чувством — триумфом, распаляющим кровь, не кровь, а лава, восторгом хищника, вспоровшего глотку беззащитной лани, адреналином, льющимся потоком из глаз во время погони. Но он отобрал у Аверрис радость охотника, оставив лишь тоску, тревогу и пожирающий внутренности стыд. Лирен когда-то хотела победить и его, посмотреть, как треснет стальная броня, скрывающая еле поджившую кожу, как несгибаемый командир превратится в податливое желе из чувств, сломается, как и все до него. Но теперь во рту стоял стойкий привкус железа и горечи, а пальцы в карманах дрожали, помня, как оглаживали чужую грудь, рядом-с-сердцем, и молили, не уходи, не отпускай, не останавливайся. Аверрис вспоминала — против воли вспоминала — как он стонал под ней, постыдно, мальчишески, но так сладко, срываясь на выдохах, как пальцы впивались в бедра, удерживая, почти ломая, столько отчаяния, будто она — воздух, вода, последний глоток перед тем, как захлебнуться. А потом — как оказалась снизу, навис, тяжелый, распаленный, почти чужой, переплел их пальцы, сжал, словно боялся, что Лирен растворится, исчезнет, станет сном. Ты был прав, Ашриэль Карн. Я исчезла. Я — твой сон. Лирен замерла посреди пустого проулка, прижалась спиной к холодной стене, смотря в серое небо, разрывающееся лучами утреннего солнца. Так хочется выдохнуть, но никак — внутри сжалось, перекрутилось, зацепилось за ребра, обмотав. Изворотливая пиранья привыкла играть на мелководье: укусила, вильнула хвостом и ищи свищи. Но Карн подошел слишком близко, впился удочкой и схватил за жабры, ты теперь моя, не отнекивайся. Остаться с ним, поддаться, перестать отчаянно биться в поисках спасительной влаги — означало сдаться, признать, что больше себе не принадлежишь, что в любой момент тебя могут распотрошить метким росчерком ножа, выпустив кишки наружу. Означало признать, что ты снова останешься одна, потому что любить — значит потерять. Лирен зажмурилась, впиваясь затылком в щербатый камень стены, но память упрямо продолжала потрошить, выворачивая изнанку. Элиан. Имя брата кололо под ребрами ржавой спицей, напоминая, указывая, предостерегая, наплачешься еще, горя хлебнешь, не смей. Лирен слишком хорошо помнила, каково это — остаться ни с чем, заберут, уведут, сгинет во тьме, а ты останешься, с дырой внутри, но живая, ползай с этой болью, захлебывайся, кричи, потому что жизнь с тобой еще не закончила. Близость — это предвестник потери, клеймо, метка, что добровольно выжигаешь на груди, глупо надеясь, что пронесет. Не пронесет. Впустишь под кожу — начнется обратный отсчет, тик-так, тик-так, считай секунды, Аверрис, скоро рванет, он исчезнет, а ты останешься, выть, давиться собственным горем, скрести осклизлые стены Нижнего и молить, лишь земля была достаточно милосердна, чтобы разверзнуться и позволить рухнуть с обрыва, камнем вниз, что угодно, но только не снова. И поэтому она ударила, ударила первой, опередила, напала, предала, что угодно, лишь бы избавиться от липкого страха, перерубить проросшую сквозь бетон привязанность до того, как часовой механизм издаст последний щелчок. Выдернула себя из его рук, как гвоздь из бетона, всадила шприц под челюсть и сделала ноги, глупо веря, что побег — спасение для них обоих. Поставила точку. Победила. Только почему-то дышать в сыром проулке было совершенно нечем. Лирен отлепила себя от стены и заставила ноги двигаться дальше, почти вслепую петляя по гнилым артериям окраины. Ей нужно было куда-то забиться, спрятаться, переждать, пока не утихнет сердце, упорно выстукивающее его имя. Пара усилий и успешных попыток победить расползающуюся по конечностям тревогу — и она влетела в провонявшую перегаром и сыростью подворотню, метнулась к деревянной лестнице, и поднялась по угрожающе скрипящим ступеням. Выше, выше, еще выше, мимо заколоченных окон второго этажа — под самую крышу, где чернеет спасительная дверь с облезшей краской. Здесь ее никто не тронет. И почему от этого саднит где-то под ребрами? Лирен без сил сползла по двери на пол, пытаясь унять позорную дрожь в пальцах, ходит ходуном, трясется, не успокаивается. Сидела неподвижно, зажатая в тиски собственных рук, и пыталась не думать. Но любой шорох, будь то скрип поржавевшего крана или всплеск воды, заставлял сердце спотыкаться и лупить в грудную клетку набатом: это он. Лирен одергивала себя, задерживала дыхание до рези в легких, считала полосы света на полу, разглядывала въевшиеся в древесину пятна, вспоминала, сколько задолжала бармену с соседней улицы, делала все, чтобы забить голову привычной рутиной, выстроить стену из мыслей, отстраниться, расслабиться, перестать. Не получалось. Интересно, он уже очнулся? Наверняка, Ашриэль Карн скорее сдохнет, чем позволит какому-то снотворному уложить себя на лопатки. Сейчас, должно быть, ходит по своему драгоценному пентхаусу, собирая осколки произошедшего, словно разбитую бутылку после пьяной драки, порезавшись о собственную глупость. Наверняка злится. Это и правильно — Карну должно злиться, ненавидеть, презирать, желать сомкнуть пальцы на девичьей шейке, чуть-чуть сдавить и все закончится, темнеет в глазах. Она обманула, подкралась, ударила в спину, преступно, подло, качает головой, напала на члена президиума Магистериума, заработав билет на виселицу, и этот самый член не сопротивлялся, позволил угрозе добраться до беззащитного горла, расслабился, размяк, поверил. Последняя мысль неприятно царапнула изнутри. Поверил. Лирен невесело усмехнулась, проведя большим пальцем по шершавой ткани рукава. Надо же, какая честь — быть первой, кто обвел Ашриэля Карна вокруг пальца, оставив без сознания на холодном полу. Но почему-то от этой картинки тошно, будто Лирен вспороли брюхо, засунули под ребра ржавый крюк и теперь медленно проворачивают, с болезненным любопытством ожидая, когда внутренности вывалятся наружу, не притворяйся, что тебе все равно. Лирен раздраженно тряхнула головой. Хватит, ты ведь победила. Ты этого и добивалась, разве нет? Сумела подобраться ближе всех, втереться в доверие, протиснуться сквозь броню и пробраться туда, где прячется истинный Ашриэль Карн, так упорно хоронивший себя под слоями льда и стали. Получилось даже лучше, чем она рассчитывала, настолько хорошо, что Ашриэль Карн, привыкший препарировать чужие слабости с точностью хирурга, не заметил собственной, пока та не вонзила ему иглу под челюсть. Лирен стоило бы гордиться. Но она была переполнена не гордостью вовсе, не азартом, а стыдом, сожалением, чем-то, дергается, как угодившая в сети рыба, пытается выбраться, но никак, сеть запуталась, обмотала, не продохнуть. Это забиралось глубже, отравляло кровь, заставляя вспоминать тяжесть чужой ладони на затылке, сбитое дыхание, тихий голос, не-могу-дышать, переплетенные пальцы, горячие, словно раскаленные угли, вот бы сгореть дотла, только бы снова упереться лбом в чужое плечо, обмякая. Лирен зло выругалась и ударилась затылком о дверь. Вот же дрянь. Память оказалась удивительно подлой тварью, отказываясь хранить грязное и гнилое: слова, когда-то разбившие сердце, равнодушные взгляды, сквозь, тебя-для-меня-не-существует, злые упреки и выкрученные руки. Она снова и снова подсовывала другое, опасное, будто заевший радиоприемник, зажевавший мелодию. Вот он смотрит, будто видит по-настоящему, хочется сбежать, спрятаться, перебить лампы, прек-ра-ти, улыбается, едва заметно, уголком губ, словно сам не понимает, как это допустил, целует, жарко, сплетаясь языком с ее, будто ищет в глотке страшный секрет, сдайся, покажи, откройся. И какого черта все так? Что-то в Аверрис сломалось, заело, заржавело, посыпалось, хотелось кричать, бежать, драться, убегая от вопроса, пульсирующего под кожей, прожигая, не скрывайся, не отворачивайся. Ашриэль Карн, зачем ты мне поверил? Будто мало тебе интриг, предательств, шрамов на израненной спине. Будто прожитые годы, тычки-пинки-удары, не помогли тебе вызубрить главное правило, запомни-или-умрешь: стоит хоть на секунду расслабиться — и тебе обязательно воткнут нож между ребер, провернут и оставят умирать в луже несбывшихся надежд. Лирен тяжело выдохнула и уткнулась затылком в дверь. Люди вообще редко учатся на собственных ошибках, иначе Нижний давно бы опустел, свободных от грехов и черни. Кто-то снова и снова садится за карточный стол, изводя себя и других клятвами, что это последний раз, кто-то возвращается к любовнику, выбившему пару зубов во время прошлой ссоры, кто-то играет в покер и ставит последнее на красное, искренне веря, что уж в этот раз повезет. А кто-то смотрит на Лирен Аверрис и решает, что ей можно доверять. Лирен зло потерла лицо ладонями, словно надеялась стереть собственную глупость, зудевшую под кожей протяжным тебе не все равно. Ей было тошно от себя — не сбежать, не избавиться, когда сидишь запертой, в плену мыслей, навязчивых и удивительно живучих, не тонут, даже когда силой тянешь на дно, придавливаешь камнем, захлебываешься, а они все равно всплывают, шепчут, не дают забыть. Лирен пыталась не думать: считала трещины на потолке, перебирала содержимое карманов, вспоминала, когда в последний раз ела что-то кроме дешевой лапши, даже задремала ненадолго, уткнувшись лбом в колени. Но помогло примерно так же, как пластырь при огнестрельном ранении: сделала вид, что не больно, но толку, дыра — сквозная, навылет, кровь льется ручьем, не остановить, не зажать, только руки перепачкать. Мысли Лирен снова и снова возвращались обратно, словно бродячий пес, вышвырнули за дверь, убирайся, а он все сидит на пороге, скулит, за-что-вы-так-со-мной. Шептали, мучали, испытывали, Ашриэль Карн, Ашриэль Карн, Ашриэль, чтоб его черти драли, Карн. День сменился ночью, затем ночь днем, еще раз, и снова, но Лирен будто застряла в собственном кошмаре, заперта, скована, некуда бежать. Она почему-то верила, что стоит потерпеть еще немного, и станет легче, успокоится, перемелется, угомонится, имя, намертво засевшее занозой, постепенно сотрется, поблекнет, потеряет власть над ней. Но нет: Лирен все чаще ловила себя на том, что сердце дергается навстречу шуму за дверью, а потом ухает в ноги, снова и снова разочаровываясь: не он, не он, опять не он. Это было греховно, глупо и претило Аверрис, свободной как ветер, я-рождена-чтобы-бороздить-моря, но не скрыть, не обмануться, не прикинуться, что все не так. Ей ужасно, до чертиков хотелось, чтобы Ашриэль ее нашел, оказался упрямее ее страха, вопреки всему, вопреки побегу, только-пятки-сверкают, вопреки здравому смыслу, боли, прошлому, предательству, удар-в-спину, найди меня, разозлись, возненавидь, снеси дверь с петель, схвати за шиворот, прижми к стене, только не отпускай, пожалуйста. Лирен резко зажмурилась, будто от этой мысли можно избавиться, выдавить ее из головы, как гной из воспаленной раны. Я хочу, чтобы ты меня нашел. Я хочу быть найденной. Найди меня, забери, обшарь каждый угол, докажи, что я ошибаюсь, и мне не нужно от тебя спасаться. Лирен всю жизнь спасалась, столько лет убеждала себя, что знает, как устроен мир, так долго повторяла одно и то же, что маска приросла к лицу, стала истиной, пробралась в глотку, вросла в язык, говори, говори, пока не поверишь. Не привязывайся, не надейся, не подпускай близко, стоит ослушаться — и сердце сожмут в тиски, оторвут кусок, безжалостно, грудную клетку разломав, оставив лишь пустоту, паразита, медленно сжирающего плоть. Элиан научил ее лучше любого проповедника: однажды ты останешься одна, так лучше и быть одной, не ждать удара, не надеяться, не строить глупых планов, не смотреть в будущее дальше завтрашнего дня. Лирен выдолбила этот урок с усердием примерной ученицы, вызубрила наизусть, выцарапала на внутренней стороне ребер и таскала с собой долгие годы, как святыню. Но сейчас, сидя в душной каморке, Аверрис вдруг поймала себя на навязчивой мысли, подтачивающей уверенность: а что, если все это время она ошибалась? Рана от потери Элиана никуда не делась, до сих пор жила глубоко под ребрами, тупая, застарелая, вроде бы затянувшаяся, но стоит неосторожно задеть — и снова расходится по швам, кровоточит, почему-ты-меня-оставил, за что, почему именно ты. Но разве было только это? Разве смерть Элиана обнулила все, что было до? Отменила годы, когда у Лирен были дом и семья, человек, который был ей и мамой, и папой, и Господом Богом, любил отчаянно и безоговорочно, как никто и никогда? Стерла его смех, дурацкие подарки, ночные разговоры и чувство, что рядом есть кто-то, кто никогда не даст тебе утонуть? Разве вся жизнь Элиана сводилась к тому дню, когда его не стало? Лирен замерла, уставившись в темноту так, будто ответ могли нацарапать на закопченных досках под самым потолком. Нет. Конечно нет. Иначе выходило, что все хорошее изначально обречено, испорчено, отравлено, и нет смысла пытаться, потому что смех однажды затихнет, дом — разрушится, а любовь закончится, у могильного камня с алеющей гвоздикой в руках, смерть разлучит нас в любом случае, не сбежать, не скрыться. Нет, это не так. Когда-то Лирен казалось, что привязанность делает людей слабыми. Теперь же слабостью стало другое — бесконечно бежать, оглядываться через плечо, вырывать из себя все живое прежде, чем успеет пустить корни, прорасти, обосноваться, я-часть-тебя, мы-одно. Столько лет она пыталась обмануть боль, переиграть ее, оставить ни с чем, резала нити раньше, чем те успевали натянуться, уходила первой, исчезала, растворялась, лишь бы не потерять, лишь бы не врасти. Не впускай никого под кожу, и твое сердце не разорвется, никто не унесет его с собой, за край, туда, где есть только холод и смерть. Но вот в чем беда — нельзя жить наполовину, это хочу, это не хочу, нельзя выбрать одно, не выбрав другое, нельзя купаться в свете, не ступив одной ногой во тьму. Лирен судорожно вдохнула, чувствуя, как что-то тяжелое, годами лежавшее на груди, медленно трескается, позволяя чувству внутри распуститься, зацвести, вытянуться в полный рост. Она твердо знала: Элиан стоил той боли, что пришла после, стоил каждой слезы и бессонной ночи, стоил тоски и отчаяния. В нем было столько жизни, тепла и любви, что даже смерти оказалось не под силу этого отнять, со мной, навсегда, никому-не-отдам. Может, некоторые люди стоят того, чтобы любить их, даже если смерть маячит на горизонте. Может, Ашриэль Карн тоже этого стоит. Может… Лирен резко поднялась на ноги, словно приготовилась к прыжку, а, может, так и было, собиралась с силами, будто следующий шаг станет решающим, уйти или остаться, жить или умереть. Она торопилась, отряхиваясь от пыли: казалось, если задержится здесь хоть на секунду, передумает, усомнится, испугается, закроется, только не сейчас. Сердце колотилось так сильно, что Аверрис было почти смешно: ты так любишь хаос, Лирен, почему же так сильно рвешься обратно в клетку? Я больше не буду думать, почему, не знаю, и не хочу знать, я хочу к нему, я тянусь к нему, и мне не стыдно, даже если он вышвырнет меня на паперть и сдаст Магистериуму на опыты — я ни о чем не буду жалеть. — Черт бы тебя побрал, Ашриэль Карн. Ты даже мертвого доконаешь. Лирен подхватила куртку, на мгновение замерла посреди комнаты, словно прощаясь с чем-то невидимым, а потом толкнула дверь.