Глава 6. Взаимная уязвимость

      Ключи звякнули о небольшой комод, тяжёлые армейские ботинки остались на коврике. Леон прошел в гостиную, освещаемую мягким послеполуденным светом, плавно разминая мощные плечи движениями назад, чувствуя трение сухожилий о расшатанные суставы.       Подойдя к окну, открыл его на проветривание, чтобы разбавить затхлость квартиры свежим воздухом. С профессиональной привычкой проскользил взглядом по небольшому внутреннему двору, детской площадке, окнам дома напротив. Удовлетворившись увиденным, сделал несколько шагов назад пока голени не упёрлись в мягкий диван и медленно сел, запрокидывая голову на подушку с усталым выдохом.       Три дня с последней встречи. Три чёртовых дня он провёл, снедаемый тоской и переживаниями, по привычке пытаясь отмахиваться от отвлекающих метаморфозов в груди. Работа, обычно способная занять все мысли, не спасала, наоборот – очень сильно мешала. Отвлекала от чего-то более важного в данный момент.       Отдел, в котором пришлось чуть ли не ночевать, непрекращающийся поток людей в и без того шумном кабинете, бесконечные отработки версий, допросы, поиски – все ощущалось как одно невозможно длинное дежурство. Но сейчас оно закончилось и дало возможность вспомнить, что за высокими стенами участка течёт жизнь. Нормальная. Где не нужно продолжить работу, только теперь в квартире. Подобие нормальной, потому что он остаётся собой. А из песни слов, как известно, не выкинешь.       Кеннеди достал телефон из кармана, поднял над лицом и пробежался глазами по последним уведомлениям в поисках одного конкретного. Увидел. Не заметил, как нервно выдохнул. Губы дрогнули в лёгкой улыбке. Она согласилась. Осталось дождаться вечера.       Леон перевёл телефон на беззвучный режим, положил экраном вниз на диван, перебарывая себя и наступая на горло вечной тревоге и душащей ответственности. Он на законном выходном. Сутки как-нибудь справятся и без него.       Медленно, в попытке переключиться и расслабиться, обвёл взглядом комнату перед собой, будто вспоминая, как выглядит его собственная квартира. Он никогда не называл место своих редких постоев домом, язык не поворачивался. Только так, без всяких сантиментов – квартира.       Большая плазма напротив, присоединённая к ней длинными проводами игровая приставка последней модели, как дань оборвавшейся юности с присущей ей невинными развлечениями. Под телевизором подвесная тумба с прозрачными дверцами, за которыми виднеются трофеи: бархатные футляры государственных медалей, грамоты в твёрдых рамках – не повод для гордости, скорее классичность, образцово-показательное поведение, чтобы не отличаться. Для Леона – символ, чёртово напоминание о стоимости, в которую оценили его самого четверть века назад в бессмысленной вечной борьбе за все хорошее против всего плохого.       По обе стороны два книжных шкафа, один из которых – ностальгичный оплот – заполнен классическими произведениями с потрёпанными корешками, доставшимися по наследству от отца. Второй, с книгами с намёком на патриотизм и прочим лёгким коротанием времени, выполняющий функцию имитации традиционного досуга и выглядящий слишком нетронутым.       Робот-пылесос на зарядке в углу. Картина с заумной дизайнерской мыслью. Он повернулся к окну с наполовину поднятыми жалюзи. Какие-то диски, журналы, два маленьких кактуса в горшках. «Для уюта», – пояснила Шерри. «Может, засохнут не слишком быстро», – подумал тогда Леон.       Обстановка довольно лаконичная с нетронутым порядком, недостаточно наполненная присутствием и жизнью, зато правильная. Леон не стремился к тёплому гнёздышку – с функцией бесплатного ночлега квартира справлялась, порядок поддерживать не составляло особого труда, и не стыдно было принимать редких гостей или товарищей, скучающих на пенсии.       Посидев ещё немного, осознавая себя в относительном спокойствии, составляя в голове последовательность действий, Леон медленно сел, упёрся руками в колени и поднялся на ноги.       Кисти рук заныли, мышцы ног и поясница напомнили о себе лёгким прострелом – обычные последствия упорной работы. Пришлось знатно потрудиться, чтобы по свежим следам наткнуться на одного из соучастников – предателя, командира охранного отряда.       Не слишком нежный допрос расколол чуть ли не до чистосердечного – цель, мотив. Заказчик, что интересно. Своего подельника командир сдал ожидаемо, исходя из его принципов, достаточно легко. Выдал схему пособничества в налёте, сквозь зубы, но все равно в красках расписал как вовремя перекрыли запасные выходы и заблокировали попытки эвакуации.       Выполнив свою часть работы, Кеннеди ощутил острое желание смачно плюнуть в довольную собой рожу бывшего товарища по службе и одновременно хорошенько отмыться от фантомной грязи и ржавой крови, которую слишком отчётливо чувствовал на осмотре пострадавшего объекта.       Но он лишь изломанно прислонился к стене, зажав руки в замок за спиной, исподлобья наблюдая за прикованным к железному столу посреди комнаты клиенту, пока тот храбрился и ухмылялся ему в ответ. Помолчал. Подождал, сам не зная, чего, но зная, что не дождется. Что ж, дальше товарищем будут заниматься другие.       Леон передал сигнал по рации, встретил своего сменщика, и, сидя за зеркалом старины Газелла, составлял протокол допроса и план операции по поиску и задержанию второго предателя, старательно игнорируя периодические глухие удары о металл.       Мужчина неторопливо дошел до кухни, нажал несколько тонких выключателей на стене, и тонкая подсветка забликовала на матовом черном гарнитуре. Обойдя островок, он отодвинул один из высоких деревянных стульев и опустился на него, уперся в вогнутую спинку и потянулся за графином из толстого стекла и роксом, стоящими на краю стола.       Плеснул немного янтарной терпкой жидкости, потянул носом едкий запах и засмотрелся, задумавшись, на создаваемую кистью амплитуду движения виски в бокале. Через пару минут вакуумного пребывания в себе резко выдохнул и большим глотком выпил содержимое, нарочито медленно опуская рокс на стол и пальцами отталкивая от себя по глянцевой мраморной поверхности.       У него было достаточно времени до вечера – алкоголь успел бы выветриться, а стальную скованность в мышцах и непрекращающийся гул в голове нужно было подлечить. Для достижения быстрого эффекта Кеннеди по-прежнему избирал именно этот способ. Но хотя бы избавился от болезненной тяги.       Не сразу, но он пришёл к выводу, что в запое не слишком много толка. Мало что могло вывести Леона Кеннеди из равновесия, но все же он не был сверхчеловеком, а значит мог полагаться только на свои физические ресурсы, которые не прощали ему неподобающего образа жизни. Поэтому ничего не оставалось, кроме как способом забыться выбрать более созидательный вариант – спорт.       Зал, ватные мышцы и тишина в голове. В какой-то момент он перестал следить за количеством накидываемого железа на гриф, замечал только скользящие, одинаково, независящие от пола смотрящего, оценивающие взгляды, бегающие между блинами и им.       Он погружался в оттачивание навыков и вырабатывание выносливости с головой, убивая этим сразу нескольких зайцев – показывал неплохую эффективность на миссиях, радуя контору с каждым разом все больше и поднимая свой рейтинг, доводил себя до изнеможения, продавливая собственный предел прочности, испытывая при этом болезненное удовольствие, и дарил изрытой тоской душе блаженные мгновения полного принятия и согласия.       Плюсов явно насчитывалось больше, и они превосходили по своей силе гудящую голову, ослабленную способность организма к восстановлению и бесконечное количество разных по степени официоза посланных на хер мероприятий.       Поэтому Леон уже который год подряд не оставлял ни единого шанса своим грубым ладоням перестать вонять железом, порохом и внутренней силой.       Нога, согнутая на подножке барного стула, нервно отстукивала ритм. Мужчина погружался в размышления, иногда выныривая и пытаясь сосредоточиться на звуках внешней жизни, чтобы отвлечься.       Редкие капли из крана, времени подкрутить который все никак не находилось. Внезапные брызги автоматического диффузора, который по неведомой причине продолжал работать, несмотря на то, насколько давно был подарен заботливой Биркин. Легкое шуршание пустого стакана о стол, туда-сюда подталкиваемого пальцами Леона.       На это все можно было переключиться, выйти из странного будто полуобморочного состояния и заняться привычными по возвращению домой после работы делами. Но Кеннеди не мог. Вся его оставшаяся энергия ушла на прокручивание по кругу одной точной и в то же время расплывающейся из-за своего масштаба мысли.       Он думал о Грейс. Честно перед собой. Потому что ему не были присущи страх и сомнения. Но вместе с этим Леон не ставил себе диагнозов по типу влюблённости или симпатии – мужчины вроде него таким не болеют. Однако, не признать, что прожить эти три дня без вошедших в привычку общения и встреч было тяжело, он тоже не мог, потому что это было бы нечестно.       Он послушно выполнял указание Шерри – звонил не раз, но Эшкрофт ответила единожды, практически бесцветным тоном с заметно усилившимся насморком. Совершенно не удивила, выдав дежурное: «у меня все в порядке». Неуловимо дала понять – приезжать к ней не нужно.       И Кеннеди не сорвался. Только обеспечил доставку продовольствия три утра подряд и в несколько звонков вышел на прямой контакт с классной руководительницей Эмили, чтобы та докладывала обстановку и имела страховку в его лице.       Леон умел выжидать, сидя в засаде, и держать дистанцию. И не хотел совершать ошибок из тех, которые возможно не получится исправить. Поэтому по инерции продолжил работать, стараясь не делать поспешных выводов и не совершать резких движений.       Сегодня что-то изменилось раз она согласилась провести с ним вечер. Но все равно обозначила – приедет сама, заезжать не нужно, только ждать. Кеннеди принял правила, разве что только под козырёк не взял.       Леон встал, повесил рокс на специальную подставку вверх дном и по привычке потянулся к кобурным кнопкам, но нащупал только плотный хлопок свитера – сегодня была возможность остаться в штатском. Дойдя до ванной, стянул верх через голову, мотнул головой, чтобы убрать от лица взлохмаченные пряди, расстегнул ремень. Оставил одежду на плетённом коробе, снял часы, положил около раковины и мельком глянул на себя в широкое зеркало. Он делал это настолько редко, что его нежелание стало невозможно списывать на немужскую привычку. Скорее уж на намеренное избегание того, что можно было там увидеть.       Сейчас он выглядел как обычный мужчина, подобный тем, чьи безликие тени он постоянно встречал в душевых спортзала. О смертоносном правительственном агенте Кеннеди не напоминало ничего кроме литых мышц и пары сотен шрамов на любой калибр и любую твердость стали по шкале Роквелла.       Леон задержался на пару секунд на своем отражении и едва ли не с брезгливостью отвернулся, переступая через кафельный порожек и заходя за стеклянную, из специального матового материала, перегородку, включил воду, поворачивая рукоятку смесителя в сторону горячей.       Дом только недавно ввели в эксплуатацию, поэтому все коммуникации работали быстро и исправно, и кипяток начал литься чуть ли не сразу. Мужчина добавил напора и переключил поток воды на большую лейку, подстраиваясь под обжигающий водопад, и щелкнул дозатором большого флакона геля для душа. Окутанный облаком свежего и наверняка под брутальным названием аромата, он почувствовал, что вода начинает обжигать даже его загрубевшую и привыкшую кожу и инстинктивно слегка отшатнулся, двигая рычаг в правую сторону.       У Леона всегда все на грани. На грани боли. На грани жизни. Будто он сводил личные давние счеты со смертью. И не боялся. Если гнал по трассе – то за один километр в час до штрафа. Если стрелял – то до последнего патрона в обойме. Если рисковал почувствовать – то до обезоруживающей искренности и опустошения.       В его «Зелёнке» есть неприметная, краткая и будто сама стесняющаяся своего существования запись штатного психолога, укомплектовывающая его состояние в несколько сухих словосочетаний: «проявление аутоагрессии», «признаки расстройства адаптации», «субклиническое течение посттравматического стрессового расстройства».       Кеннеди пробежался глазами после приёма, закрыл файл, и больше никогда не притрагивался. Упорно не появлялся в этом кабинете ни на одной плановой диспансеризации. Просто настроил автоплатежи на приходящие трафик тикеты, стал запасаться большим количеством боеприпасов, с опаской и большой дистанцией впускал новых людей в жизнь, но если уж впускал, то потом не сомневался и не отступал. Потому что не зря есть такое понятие как «усталость металла», и Кеннеди знал все свои шероховатости и риски надлома.       Леон оперся о стену поднятым предплечьем, уткнулся головой в сгиб локтя и чувствовал, как скользит пена с волос вдоль позвоночника, смываемая похолодевшей водой.

***

      Грейс, лежа на кровати, раздраженно откинула практически пустой бутылек сосудосуживающих капель, начинающий брызгать одним воздухом, запрокинула голову повыше, чтобы остатки лекарства, которые она смогла выжать, хоть чуть-чуть помогли и дали ей возможность дышать. Аллергия разыгралась не на шутку, и Эшкрофт, как ценному сотруднику, была в качестве исключения предоставлена возможность поработать из дома, впрочем, срочных задач оказалось чуть ли не в два раза больше обычного.       Из-за постоянной сонливости и общего неважного самочувствия последние несколько дней отпечатались в памяти довольно размыто: Грейс помнила, что точно не выходила из дома, а только и делала, что увеличивала дозу антигистаминного, утыкалась в экран ноутбука и съедала себя навязчивыми мыслями. И как бы ни клонило в сон, она не могла нормально выспаться, балансируя на грани лёгкой дрёмы и обрывках снов, вызывающих панический страх вместо желанного расслабления.       Словно произошёл откат в октябрьские дни.       Будто и не было этих полгода, наполненных терапевтичным надежным теплом. И даже постоянная активность и попытки ее развеселить со стороны Эмили не были способны надолго выдернуть Грейс из ватного состояния, в которое она погружалась. И уже жалела, что оказалась заперта в четырёх стенах, не имея возможности беззаботно пообщаться с коллегами, отвлечься на привычную суету, заставить свою тревогу выдохнуться после утомительно-эффективной прогулки по трём соседним районам.       Как потрясающе было ощущать удивительно нежные для таких огромных ладоней поглаживания, гуляющие по всему телу, чувствовать обжигающее дыхание на своей коже, вдыхать аромат и, облизываясь, пробовать вкус мужчины, неизменно дарившего ей осознание безопасности, именно того, чего она лишилась сначала в одну страшную ночь, а потом в следующую такую же внезапную. И как больно было одномоментно лишиться в очередной раз надежной опоры, наблюдая за быстрыми, в силу многолетней выучке, сборами и мелькнувшей черным бликом во дворе ее дома машиной.       Это было в субботу. И три дня Грейс пытается делать вид, что ровным счетом не случилось ничего из ряда вон.       Хотя на самом деле вынужденный уход Леона стал очередным симптомом, по несчастливой случайности оказавшимся заключающим в ее медленно тлеющей душевной дисфункции.       И навалилось все то, что Эшкрофт годами старательно и скрупулёзно раскладывала по полочкам в своей голове: что-то убирала, рассчитывая больше никогда не вспоминать, что-то тщательно обдумывала, принимала к сведению, а что-то просто пугливо игнорировала.       Выбивая из-под ног остатки воспитанной собранности, вспомнились события восьмилетней давности, возвращая кошмары и апатичность, смешались с пленочными кадрами того самого интервью, увиденного в лаборатории, и осознание себя букашкой в чьих-то амбициозных планах по захвату мира в очередной раз шатнуло ее робкое самообладание.       За последние полгода в ее жизни внезапно стало очень много восхищающей ее силы – Леон появился, не спрашивая, но при этом не давя, и своей огромной фигурой и спокойствием вытеснил душащий страх, в котором Грейс с переменным успехом периодически тонула. Заполнил тишину. Осторожно нащупал границы, не переходя, действуя мягко, словно на особой опасной миссии. И ей стало хорошо. Пугающе хорошо для нее. Незаслуженно. И именно это ощущение самозванства не позволяло Эшкрофт принять новый виток их сближения.       Он звонил настойчиво, с целью не дать засомневаться в себе, в нем, в его отношении к тому, что произошло между ними. И если бы она брала трубку – цель была бы достигнута. Но в первый день Грейс только дёргалась от внезапной мелодии и усилием воли сдерживалась, тупо уставившись на четыре буквы контакта, а затем и вовсе отключала звук.       На следующий день, глядя в блестящие любопытством голубые глаза сидящей напротив Эмили, которая принесла случайно забытый на кухонном столе телефон, пришлось все-таки ответить, постараться обойтись дежурными фразами и надеяться, что голос не выдаст ее испуганную попытку к бегству.       Однако особо изощренный кошмар стал последним гвоздём в крышке гроба ее обманчивого «я знаю, как мне будет лучше», и она дрожащими пальцами дотянулась до кнопки принятия вызова и согласилась наконец увидеться. Правда, стараясь не растерять, по одной ей известным причинам, остатки самодостаточности, выдвинула свои условия.       И сейчас уже пора было собираться. Сразу, как только, нос начнет дышать. А пока Грейс постаралась вспомнить, чем она вообще занималась эти дни на случай, если Леон спросит, а он обязательно это сделает. В отличии от нее, Кеннеди ни разу не был замечен в попытках оставления позиций.       В субботу после его ухода она убирала посуду после завтрака, наблюдала как Эмили, измаравшая щеки подтаявшей глазурью чизкейка, довольно допивает тёплый какао, потом пропевает благодарность и убегает в свою комнату. Сама Грейс осталась на кухне, предварительно забрав из гостиной почти забытую книгу, погрузилась в чтение, постаравшись сделать это как можно более непринуждённо.       Потом готовила обед: варила макароны, меланхолично рассматривая тонкие соломинки, кружащиеся в воронке вокруг помешивающей их ложки, натирала сыр, заваривала кофе на полторы ложки крепче чем обычно.       Вечером подсоединилась к созвону с подругами со времен университета – событию не слишком частому, поэтому совесть не позволила отказаться. В общем, день прошел как обычный выходной, не считая тех коротких взглядов, которые она кидала на замолчавший телефон и негласной внутренней борьбы.       Грейс протерла глаза, ощущая легкий зуд, и встала с постели. Ей нужно забрать Эмили из школы, и, если она планирует успеть на встречу с Леоном вовремя, а после ее некрасивого поведения и отсутствия благодарности за стабильную заботу с его стороны на протяжении этих дней, опоздать – меньшее из того, что она хочет, значит, нужно поторопиться.       Эшкрофт подошла к шкафу, выбирая что-то более интересное, чем привычный брючный костюм, переложила выбранные вещи на гладильную доску и по пути в ванную прихватила с собой ёмкость отпаривателя для воды.       В воскресенье Грейс привычно делала вид, что все в порядке: варила для Эмили ее любимую амарантовую кашу и чистила в качестве топпингов мандарин и манго. Не заметила, как снова погрузилась в себя, и только когда дочь аккуратно подергала ее за подол пижамной рубашки, увидела на разделочной доске идеально очищенные от всех белых прожилок дольки мандарина и при попытке размешать кашу почувствовала липкий слой пригари на дне кастрюли.       Следующий приступ эскапизма настиг ее вечером того же дня во время усердного составления очередного отчета, и продлился бы неизвестно сколько времени, если бы Эмили, сделав все уроки, не заскучала бы и не пришла на кухню за сладким дополнением к мультикам. Она застала Грейс, сгорбившейся в привычном положении подбородка на коленке за столом и немигающе уставившейся в потухший экран ноутбука. Когда девушка начинала работу, на улице еще было светло, а потом она не заметила, как возникла необходимость в портативной настольной лампе.       Эмили подошла, нажала на переключатель, и вспышка яркого холодного света заставила Грейс очнуться. Дочь вгляделась в ее лицо на несколько секунд, потом схватила лоллипоп из вазочки на столе и, старательно пыхтя в попытке открыть, прошлёпала до дивана в гостиной.       Эшкрофт проводила ее глазами, потом медленно перевела взгляд на окно, в которое бил свет от лампы. Заметила на грязноватом стекле разводы, похожие на рисунки, оставленные тонкими детскими пальчиками, вздохнула, повернула светодиод в сторону ноутбука и снова погрузилась в работу, пряча стук ускорившегося сердца за клацаньем клавиатуры. Ведь у нее все в порядке.       Девушка выключила воду, потянулась за полотенцем на стене, укуталась в него и перешагнула бортик душевой кабины. Торопливыми движениями взбила мокрые волосы, потянулась за феном, проверила время на телефоне. Оценивающе пробежалась по своему отражению, разглядела тень робкой улыбки уголке губ, будто репетировала выражение лица, которым будет убеждать Леона, что у нее правда все хорошо.

***

      Такси затормозило прямо напротив входа в ресторан, и Грейс, стараясь на обтереть бежевыми брюками грязный порожек, осторожно вылезла из машины, балансируя на непривычных для себя ботильонах. Ворча под нос и обходя местами не растаявший лёд, она медленно заскользила к высоким резным дверям, которые открыл перед ней представительный швейцар.       Грейс поблагодарила сдержанным кивков, прошла к гардеробу, оставив там свое пальто и, стараясь унять внутреннюю дрожь, осторожно вошла в основной роскошно убранный зал с приглушенным освещением. Ее встретила девушка с любезной улыбкой и поинтересовалась, бронировала ли Эшкрофт стол. Она смущённо пробормотала «пожалуйста, на фамилию Кеннеди», удивляясь, как тонко прозвучал ее голос. Хостес опустила глаза в планшет, проверяя информацию и, убедившись, кивнула, вновь улыбнулась и призывно вытянула руку, показывая направление, куда собиралась ее проводить.       От Грейс не укрылся быстрый оценивающий взгляд, скользнувший от локонов до неудобной обуви, и натянутость улыбки. Она лишь нервно поправила на плече цепочку небольшой сумочки и проследовала за фигурой в форменном платье, нервно сжимая-разжимая кулаки.       Они прошли сквозь арку, скрытую тяжелыми бархатными шторами, и оказались в зале поменьше основного, украшенном настенными канделябрами и мягкими коврами на полу. Обстановка в нем была более интимной, и Грейс слегка зарделась, бегая глазами по штучным столикам, пока не наткнулась на могучую фигуру за дальним, скрытую в небольшой тени и выглядящей от этого еще более волнующе.       Перед Леоном на столе стояла стеклянная, цилиндрической формы ваза, в которой под тяжестью собственных бутонов склонялись к столу потрясающей красоты и нежности пионы. Мужчина сидел, уперевшись локтями в стол и пустив пальцы в волосы. Удивительно, но Кеннеди не услышал и не увидел, как в зал зашли, и было видно, что он нервничал, но старался держать себя в руках.       Грейс поёжилась от волнения, слыша шуршание шторы за спиной, и понимая, что они остались одни. Сделала несколько несмелых шагов к столику, расправляя невидимые складки на блузке. Невовремя вспомнила, как горячие руки очерчивали изгибы ее талии, перебирали волосы на затылке и крепко прижимали к сдерживаемой мужской силе. Смущенно прикусила губу именно в тот момент, когда Леон наконец поднял глаза.       Он замер на мгновение, потом встал, шагнул ей навстречу и протянул ладонь, в которую она несмело вложила свою. Мужчина мягко улыбнулся и невесомо прикоснулся губами к тыльной стороне, не разрывая зрительного контакта.       Выпрямился, подошел к ее стулу, выдвинув его, и Грейс неловко спохватилась, будто скидывая наваждение, и как можно менее нервно опустилась на мягкую подушку.       Леон не торопясь обошел стол, сел напротив и откинулся на спинку, осторожно сканируя ее взглядом.       Эшкрофт слегка мотнула головой, стараясь выйти из смущённого ступора, на несколько секунд приложила холодные пальцы ко лбу. Восхищённо посмотрела на цветы. Перевела взгляд на гудящую напряжением фигуру напротив и искренне улыбнулась, проследила, чтобы голос звучал как можно более спокойно:        – Б-безумно красивые цветы! Спасибо, Леон! Но... где ты нашел их – сейчас же не сезон?       Кеннеди издал еле слышный смешок, чуть расслабился в плечах.       – В сезон все могут. – Ещё один открытый взгляд глаза в глаза. – Я рад видеть тебя, Грейс. Спасибо, что приехала.       Девушка робко улыбнулась, чувствуя, как от хрипловатого глубокого голоса одновременно теплеют и щеки, и что-то, отчаянно ноющее внутри все эти дни.       Становилось долгожданно спокойно.