Часть 1

Лето 1711 года выдалось на удивление спокойным. После Прутского похода, который едва не стоил России армии, а самому Петру Алексеевичу — свободы, в государстве наконец воцарилась та самая тишина, о которой монарх мог только мечтать в своих самых смелых фантазиях. Турки отступили за Дунай, шведы зализали раны под Полтавой, а внутри империи кипела работа, но та, привычная и даже приятная: строились корабли, открывались школы, учреждались коллегии. Даже доносчики, казалось, взяли выходной. В Петербурге, который потихоньку обрастал камнем и деревом, в скромном, но уже вполне себе царском дворце, наступало время завтрака. Время, когда решались судьбы империй, заключались союзы и — что куда важнее — выяснялось, кто сегодня будет сидеть на коленях у государя. Пётр Алексеевич, облачённый в простой холщовый камзол, который был ему несколько тесноват в плечах — сказались походные нагрузки и скудная еда, — восседал во главе дубового стола. Перед ним дымилась тарелка с кашей, которую он, впрочем, почти не трогал. Взгляд его — острый, пронзительный, тот самый, что заставлял трепетать генералов и дипломатов, — сейчас был прикован к фигуре, восседавшей на ковре у его ног. Фигура эта была маленькой, розовощёкой и крайне недовольной. — Лизка, — голосом, от которого дрожали стены Нарвы, произнёс император. — Кашу есть надо. Лизка, она же Её Императорское Высочество цесаревна Елизавета Петровна, которой от роду было всего полтора года, но которая уже твёрдо знала, чего она хочет от этой жизни, гордо отвернула курносый нос. Она сидела на ворсистом ковре, поджав под себя одну ножку, и с выражением глубочайшего презрения на пухлом личике разглядывала плюшевого медведя, подаренного, кажется, самим Меншиковым. — И-и-и! — заявила Лизонька, что в переводе с младенческого на великорусский означало примерно следующее: «Оставьте меня в покое со своей кашей, я, может быть, обдумываю план по захвату мира». Рядом с ней, чуть поодаль, на маленьком стульчике чинно восседала трёхлетняя Анна. Анна была девочкой серьёзной, вдумчивой. Она смотрела на отца своими большими, немного грустными глазами и аккуратно, ложка за ложкой, уплетала свою кашу. Анна вообще была папиной дочкой — в том смысле, что старалась во всём ему угодить. Если папа говорил «ешь», Анна ела. Если папа говорил «спать», Анна шла спать. Если папа говорил «учи немецкий», Анна, конечно, пока не понимала, о чём речь, но была готова учить хоть немецкий, хоть китайский, лишь бы папа улыбнулся. Лизка была маминой. И папиной тоже. И вообще ничьей. Лизка была сама по себе — мощная, независимая, ревущая и вечно ползущая куда-то. — Алексашка, — Пётр повернулся к своему верному другу, который с утра пораньше уже успел осушить чарку настойки и теперь с явным удовольствием наблюдал за семейной идиллией. — Глянь на неё. Вылитая ты в молодости. Такой же упрямец. Меншиков, чей рост достигал почти двух метров, что делало его ровней самому Петру, широко улыбнулся, сверкнув золотым зубом. — Упаси боже, государь, — хохотнул он. — Я в её возрасте уже сапоги царю чистил. А эта, гляди, сама кого хочешь в сапоги загонит. Пётр фыркнул. Действительно, Лизка была существом уникальным. Она уже умела ходить — точнее, делать несколько неуверенных, шатких шажков, после которых неизбежно плюхалась на мягкое место. Но зачем ходить, если можно ползать? Ползала Лизонька со скоростью курьерского поезда. Едва завидев что-то интересное — будь то кошка, мяч или зазевавшийся генерал, — она тут же срывалась с места и, смешно перебирая руками и ногами, неслась к цели. И горе тому, кто вставал на её пути. — А где мать? — Пётр оглядел столовую. — Екатерина что-то задерживается. Тут из соседней комнаты послышался счастливый детский визг, и на пороге показалась... точнее, проползла Лизонька. Но как? Она же только что сидела на ковре! — Да как?! — Пётр даже привстал. Но Лизоньку уже было не остановить. За минуту, пока отец отвлёкся на Меншикова, она успела совершить головокружительный манёвр: обогнуть дубовый стол, проскользнуть между ножек стула, на котором сидела тётя Наталья, и теперь целеустремлённо ползла к дверям, за которыми, видимо, таилось нечто более интересное, чем каша и медведь. — Лизка! Стоять! — рявкнул государь, но было поздно. Цесаревна, проигнорировав императорский указ с поразительной для полуторагодовалого ребёнка лёгкостью, выскользнула в коридор. Пётр тяжело вздохнул. Вздохнул так, как вздыхают полководцы, проигравшие сражение. — Ну что за напасть, — пробормотал он. — С этой девчонкой я чувствую себя беспомощнее, чем под Прутом. Меншиков, давясь смехом, поспешил на помощь. Он нагнулся, схватил убегающую цесаревну одной рукой — в ней умещалось всё полтора года Лизкиной жизни, — и водрузил её обратно на ковёр. — Лизонька, золотце, ну что ты делаешь? — пропел он, стараясь придать своему басу ласковые нотки. — Кашу надо кушать, будешь большой и сильной, как папа. Лизонька посмотрела на него взглядом, не предвещавшим ничего хорошего. Затем набрала полные лёгкие воздуха и... — А-а-а-а-а! — заорала она так, что люстры задрожали. Пётр зажмурился. Он слышал это уже сто раз сегодня. В этот момент в столовую, чуть запыхавшись, вбежала Наталья Алексеевна, сестра Петра. Она была женщиной умной, образованной, разделявшей реформаторские взгляды брата и обожавшей его детей, особенно маленькую Лизу. В руках она держала деревянную погремушку. — Ах, батюшки, раскричалась моя касатка! — всплеснула она руками. — Петенька, ну что же вы с ней так? Дайте-ка её мне. Она ловко подхватила ревущую Лизу на руки, прижала к себе и начала укачивать. Лиза, почувствовав знакомые руки, моментально сменила гнев на милость и, всхлипнув пару раз для порядка, с интересом уставилась на погремушку. — Вот видишь, — Наталья Алексеевна с укоризной посмотрела на брата. — Ты с ней как с солдатом. А она — девка, ей ласка нужна. — Ласка, — буркнул Пётр. — Ей, может, ещё и бантики нужны? — И бантики тоже, — парировала сестра. — И платьица. И чтобы папа с ней в ладушки играл, а не командовал: «Смирно! Равняйсь!» Пётр хотел было возразить, но в этот момент в столовую, чуть слышно шаркая ножками, вошла ещё одна персона. Алексей Петрович, наследник престола, царевич, и его супруга Шарлотта Христина София Брауншвейг-Вольфенбюттельская. Алексей был полной противоположностью отцу: тихий, задумчивый, немногословный. Он явно чувствовал себя не в своей тарелке в этой шумной компании. Шарлотта, напротив, держалась с достоинством, хотя в её глазах тоже читалась лёгкая растерянность. Немецкая принцесса, выданная замуж по воле Петра, она пока не совсем привыкла к русским нравам — шумным, прямым, порой грубоватым. — Здравствуй, батюшка, — Алексей поклонился. — Здравствуйте все. — Здорово, здорово, — кивнул Пётр, не отрывая взгляда от Лизы, которая уже начала вырываться из рук тёти Натальи, засмотревшись на пряжку ремня Меншикова. — Садитесь, каша стынет. Шарлотта села на отведённое ей место, аккуратно расправив платье. Она с удивлением посмотрела на Лизу, которая теперь, изловчившись, вцепилась в руку Меншикова и, повиснув на ней, радостно болтала ногами в воздухе. — Она удивительно... энергична, — подобрала слово Шарлотта. — Энергична? — переспросил Меншиков, пытаясь освободить руку, но безуспешно. — Ваше высочество, это не энергия. Это стихийное бедствие. На прошлой неделе она чуть не утопила моего любимого пса в пруду. — Она хотела его искупать, — вступилась Наталья Алексеевна. — От чистой души. — Искупать! Она его за шиворот в воду окунула и держала, пока он не перестал дрыгаться! — возмутился Меншиков. — Собака до сих пор в шоке. Пётр хмыкнул. — Добрая у нас Лизка растёт, — заметил он. — Заботливая. Анна, тем временем, доев кашу, слезла со стульчика и подошла к отцу. Она положила свою маленькую ручку на его огромную ладонь и молча уставилась на него снизу вверх. Этот взгляд означал: «Папа, возьми меня на ручки». Пётр, не устояв, подхватил дочку и усадил к себе на колени. Анна блаженно вздохнула и прижалась щекой к его груди. Вот оно — счастье. — А где Катерина? — в который раз спросил Пётр. — Что-то её долго нет. И в этот самый момент из спальни Екатерины, находившейся этажом выше, раздался такой пронзительный, такой душераздирающий крик, что замерли даже мухи на стенах. Крик этот не был похож ни на детский плач, ни на ссору прислуги. Это был крик боли, ужаса и полной неожиданности. Пётр, мгновенно забыв про кашу и про Анну, вскочил из-за стола. Анна, слава богу, не упала — её успела подхватить Наталья Алексеевна, которая, в отличие от брата, сохранила присутствие духа. — Катерина! — рявкнул Пётр, и в этом рыке было столько ярости, что Меншиков, забыв про повисшую на его руке Лизу, рванул следом. Наследник, Шарлотта и Наталья Алексеевна остались сидеть, глядя друг на друга с одинаковым выражением лица: «Что там опять случилось?» А случилось вот что.