Часть 2

Пока в столовой кипела жизнь, в спальне Екатерины Алексеевны разворачивалась трагедия. Трагедия в одном действии, с участием одной невинной жертвы и одного коварного орудия убийства. Екатерина, она же Катенька, она же Катеринушка, как ласково называл её супруг, проснулась позже обычного. Вчерашний вечер выдался долгим: Пётр, окрылённый успехами в делах государственных и семейных, устроил импровизированное застолье, на котором Меншиков, как всегда, был душой компании, а Наталья Алексеевна, как всегда, его осаживала. Выпили немало, говорили много, смеялись громко. Поэтому сегодня утром Екатерина позволила себе понежиться в постели чуть дольше, чем обычно. Она вообще любила поспать, в отличие от мужа, который мог вскочить ни свет ни заря и начать рубить дрова или диктовать указы. Она лежала в своей новой спальне — той самой, куда после официального венчания, состоявшегося накануне, она наконец перебралась из своих роскошных, но отдельных покоев. Теперь они с Петром спали вместе. Не то чтобы это было новостью — раньше она каждую ночь, крадучись, приходила к нему, как девчонка на свидание, а к утру убегала обратно. Но теперь — всё было по закону. Сундук с её нехитрым скарбом (несколько платьев, шубка, чётки и пара книг на немецком, которые она так и не осилила) перекочевал в его спальню, и это маленькое событие, казалось, радовало Петра даже больше, чем взятие какой-нибудь крепости. — Ты слышишь, Катенька, — сказал он тогда, глядя, как два дюжих гвардейца заносят сундук. — Теперь ты законная государыня. И никто не посмеет сказать, что ты... ну... — Что я твоя походная жена? — усмехнулась Екатерина, закончив за него фразу. — Ну да, — смутился Пётр, что случалось с ним крайне редко. — Ты теперь моя... моя всё. — Твоя, твоя, — поцеловала она его в щёку. — Спокойной ночи, государь. И вот теперь, на следующее утро, Екатерина нежилась в постели, вспоминая вчерашний вечер. Потом зевнула, потянулась и решила, что пора вставать. Дети, наверное, уже заждались, Пётр, наверное, уже кашу съел и её ждёт. Она накинула на плечи лёгкий халат — любимый, шёлковый, цвета лаванды, подарок мужа из самой Вены. Под халатом на ней была тонкая кружевная сорочка — подарок уже Меншикова, который, как известно, имел слабость к женским нарядам и совал свой нос куда не просят. Сонно щурясь, Екатерина подошла к туалетному столику, чтобы привести волосы в порядок. Столик был заставлен всякими женскими штучками: баночки с румянами, гребни, шпильки, а также — фрукты. Каждое утро служанки приносили свежие фрукты: яблоки, груши, виноград, а к ним — специальный нож. Тонкий, с острой как бритва рукояткой, предназначенный для того, чтобы аккуратно отрезать дольки. Екатерина взяла яблоко, повертела в руке, понюхала. Хорошее яблоко, антоновка, пахнет детством. Она положила яблоко на столик и потянулась за ножом... И тут случилось непоправимое. Её сонная рука дрогнула. Нож, который она неловко взяла, выскользнул из пальцев, упал на край стола и, описав в воздухе изящную смертоносную дугу, полетел прямо вниз. Туда, где находилось левое колено Екатерины Алексеевны. Она не успела увернуться. Нож, тонкий как игла, острый как бритва, вонзился в коленную чашечку. Не глубоко, сантиметра на два, но этого было достаточно, чтобы Екатерина взвизгнула. И не просто взвизгнула, а заорала так, как не кричала даже в самых страшных битвах. — А-а-а-а-а! — эхом разнеслось по дворцу. Боль была резкая, жгучая. Екатерина, не веря своим глазам, уставилась на торчащий из колена нож. Рукоятка, украшенная перламутром, мерзко поблёскивала на утреннем солнце Дверь распахнулась. На пороге стоял Пётр. За его спиной маячила голова Меншикова, а ещё дальше — бледное лицо Алексея. — Катерина! Что случилось? — Пётр в два прыжка оказался рядом. Он увидел нож. Увидел кровь, сочащуюся из раны. Увидел лицо жены, белое как мел. И — о чудо! — великий император, победитель шведов и усмиритель бунтовщиков, побледнел не меньше своей жены. — Нож... — прошептал он. — Катенька, как тебя угораздило? — Я... я не знаю, — всхлипнула Екатерина. — Он упал сам! — Упал? — Пётр перевёл взгляд с ножа на стол и обратно. — Стоял и упал? — Я его... взяла... — Екатерина поняла, что звучит глупо, но от этого не легче. — Ой, Петенька, как больно! — Алексашка! Лекаря! Живо! — гаркнул Пётр, и Меншиков, не говоря ни слова, исчез. Пётр, не мешкая, подхватил жену на руки. Она была лёгкой как пёрышко. Военные походы не прошли даром — Екатерина, никогда не отличавшаяся дородностью, сбросила несколько килограммов, и теперь Пётр таскал её на руках с такой лёгкостью, с какой другой мужчина таскает мешок картошки. — Держись, Катенька, — проговорил он, укладывая её на кровать. — Сейчас лекарь придёт, всё сделает. Он сел рядом, обнял её за плечи. Екатерина дрожала. Не столько от боли, сколько от страха. Она была храброй женщиной — недаром сопровождала мужа в самых опасных походах, недаром, по слухам, отдала все свои драгоценности, чтобы подкупить турецкого визиря и спасти русскую армию. Но нож в колене — это было что-то новенькое. Что-то личное. И очень неприятное. Через несколько минут в комнату, пыхтя и отдуваясь, вбежал лекарь. Это был молодой немец, выписанный Петром из Гамбурга, худой, с вечно испуганным выражением лица. Он каждый раз боялся, что государь прикажет его повесить за какой-нибудь недосмотр. — Господин император, госпожа императрица... — залепетал он, раскладывая свои инструменты. — Хватит кланяться, — рявкнул Пётр. — Смотри, что делать. Лекарь приблизился, оглядел рану. Нож торчал под углом. Кровь текла уже не сильно, но вид был, мягко говоря, неприятный. — Нужно... нужно вытащить, — проговорил он, сглатывая. — И обработать. — Вытащить? — пискнула Екатерина. — Нет! — Катерина, — Пётр мягко погладил её по плечу. — Нельзя же с ножом ходить. — Почему? — в голосе Екатерины послышались истеричные нотки. — Пусть так и будет! Я привыкну! Подумаешь, нож в колене! Я в походах и не такое видала! — Катенька... — Нет! Я не хочу! Больно будет! — она закрыла лицо руками. Пётр посмотрел на лекаря. Лекарь развёл руками. — Господин император, если не вытащить... может быть заражение... — прошептал он. Пётр вздохнул. Он знал, что делать. Он обнял жену ещё крепче и заговорил тихим, ласковым голосом — таким, каким говорил только с ней и иногда с маленькой Лизой. — Катенька, послушай меня, — сказал он. — Ты же у меня храбрая. Ты меня под Прутом спасла, помнишь? Ты турка не побоялась. А тут... какая-то железка. Ты же сильнее этой железки. Давай мы её вытащим, и всё будет хорошо. — А если шрам останется? — прошептала Екатерина из-под ладоней. — Шрам? — Пётр чуть улыбнулся. — Катенька, у меня на теле столько шрамов, что я сам не помню, где что. И ничего, живу. А ты у меня красавица, тебе любой шрам к лицу будет. — Врёшь, — шмыгнула носом Екатерина. — Не вру, — Пётр поцеловал её в висок. — А чтобы шрама не осталось... я тебе обещаю. Я выпишу из Европы специальную мазь. Самую лучшую. Там, в Париже, говорят, есть такие мази... от них даже старухи молодеют. — Правда? — Екатерина чуть приоткрыла лицо. — Истинный бог, — торжественно произнёс Пётр. — Я тебе привезу эту мазь. Даже если мне придётся для этого самому в Париж ехать и эту мазь у французов отбирать силой. Лекарь, слушавший этот разговор, едва сдерживал улыбку. — Госпожа императрица, — осторожно вмешался он. — Я сделаю всё быстро и аккуратно. Вы даже не почувствуете. — Я уже чувствую, — мрачно ответила Екатерина. Но она уже сдалась. Она убрала руки от лица и, зажмурившись, кивнула. — Делайте, — прошептала она. — Только быстрее. И чтобы потом мне... водки. Много водки. Пётр хмыкнул. Вот это его Катенька — с характером. Лекарь приблизился. Он достал свои щипцы, смочил их в спирту. Екатерина, почуяв запах, ещё крепче вцепилась в руку Петра. — Держи меня, Петенька, — проговорила она. — Держу, — ответил он. И лекарь, собравшись с духом, взялся за рукоятку ножа. То, что произошло дальше, в исторических хрониках описывается по-разному. Одни говорят, что Екатерина издала звук, похожий на боевой клич разъярённой пантеры. Другие — что она просто громко и от души выругалась. Третьи — что она отключилась от боли. Но правда, как всегда, была где-то посередине. Екатерина не отключилась, но крик её, должно быть, слышали на другом конце Петербурга. А Пётр, стиснув зубы, держал её за плечи и смотрел на лекаря так, что тот, если бы нож выпал у него из рук, тут же бросился бы бежать без оглядки. Но лекарь не подвёл. Он ловко, одним движением, вытащил нож. Кровь хлынула сильнее, но он быстро зажал рану чистой тканью. — Всё, госпожа императрица, — выдохнул он, вытирая пот со лба. — Всё кончено. Екатерина, бледная как смерть, открыла глаза. — Водки, — прохрипела она. — Сейчас, — кивнул Пётр, и уже громче: — Алексашка! Водки! Меншиков, который всё это время ждал за дверью, мгновенно появился с графином в руках — откуда только взял? Пётр налил полную чарку, поднёс к губам жены. Екатерина сделала большой глоток, потом другой, потом третий. — Фух, — выдохнула она. — Легче. — Ну вот, — Пётр поцеловал её в лоб. — А ты боялась. — Я не боялась, — соврала Екатерина. — Я... удивилась. — Конечно, — усмехнулся Пётр. — Нож в колене — это всегда неожиданно. Он повернулся к лекарю, который уже зашивал рану тонкой шёлковой нитью. — Сделай так, чтобы шрама не было, — строго сказал он. — Иначе... сам знаешь. — Будет сделано, господин император, — пролепетал лекарь. Пётр снова посмотрел на жену. Екатерина уже пришла в себя. Она отставила пустую чарку и слабо улыбнулась. — А что там Лизка? — спросила она. — Не ревёт? — Ревёт, — честно ответил Пётр. — Но это она всегда. А сейчас, я думаю, она ревёт потому, что её завтрак не пришёл к ней в рот сам. Екатерина слабо рассмеялась. — Пойди к ней, — попросила она. — А я пока... отдохну. — Иди, иди, — кивнул Пётр. — Я сам тут всё улажу. Он встал, поправил сбившийся камзол и вышел из спальни. Меншиков, который всё это время стоял в коридоре, прислонившись к стене и с неподдельным интересом наблюдая за происходящим, ехидно улыбнулся. — Ну что, государь, — спросил он. — Французскую мазь обещали? — А ты что, не слышал? — буркнул Пётр. — Подслушиваешь? — Я не подслушиваю, я... забочусь о здоровье государыни, — Меншиков прижал руку к сердцу. — И кстати, о здоровье. Может, нальём? За благополучное извлечение? — Налей, — махнул рукой Пётр. — Только сначала надо Лизку накормить. Император и его верный друг направились обратно в столовую, где их ждали каша, дети, родственники и... новые приключения. Потому что, как известно, в доме, где есть маленькие дети, приключения начинаются каждые пять минут.