Глава 2

Кровь свернулась к утру. Олег сидел на кровати, глядя на свою левую ладонь, где красовался тонкий, уже затягивающийся порез. Такие обычно получаются, если неудачно чиркнуть краем бумаги. Но он помнил — это был нож. Бабкин нож с костяной рукояткой, который сейчас лежал на полу, аккуратно стёртый тряпкой, которую он не брал. — Кажется,я схожу с ума, — вслух произнёс он. Голос осел, прозвучал чужим. Никто не ответил. Тишина в доме была обычной, человеческой: за окном ворчали вороны, где-то в трубе гулял ветер, и капала вода из крана на кухне. Олег поднялся. Ноги слушались плохо, будто он проспал не восемь часов, а целые сутки в неудобной позе. Он прошёл в ванную — крошечную пристройку, которую бабка, судя по всему, мастерила уже в девяностых. Зеркало здесь было целым, без трещин, и отражало бледное лицо с глубокими тенями под глазами. — Шёпот был... — начал он, но договорить не успел. В зеркале ему показалось, что за его левым плечом — что-то есть. Не фигура. Не тень. Скорее — пятно, выбеленное пятно, которое имело форму человека, только если смотреть на него краем глаза. Олег резко обернулся. Никого. — Галлюцинации. Переутомление. — Он включил воду, умылся ледяной водой из колонки. — Сегодня же уеду. Он достал телефон. Связи не было. Вообще. Четыре полоски 4G, значок сети — полный, но ни одно приложение не обновлялось, ни один сайт не открывался. «Нет подключения к интернету». Сообщения не отправлялись. Вызов сбрасывался через секунду после набора. Олег вышел на крыльцо. Посёлок Лисьи Норы днём выглядел не зловеще, а просто уныло. Десяток домов, разбросанных вдоль грунтовой дороги, лес вплотную, колодец-журавль напротив. Ни одной машины. Ни одного человека. Он прошёл к соседнему дому — через заросший бурьяном палисадник, постучал в обитую дерматином дверь. Никто не открыл. Но занавеска на окне дрогнула. — Здравствуйте! — крикнул Олег. — Я из тридцать седьмого! Алевтины внук! Тишина. Потом щёлкнул замок, дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель просунулось лицо старухи. Лицо было похоже на печёное яблоко: всё в морщинах, глаза слезились, но смотрели цепко. — Уезжай как можно быстрее — сказала старуха. Голос сухой, как шелест бумаги. — У меня нет связи. Машина не заводится? — Олег и сам не знал, соврал или сказал правду. Он ещё не проверял машину. — Не заведётся, — спокойно подтвердила старуха. — Не заведётся, пока он не наиграется. — Кто — он? Старуха замолчала. Щель притворилась, потом открылась снова. Из неё высунулась рука, сухая, с коричневыми пятнами, и сунула Олегу тряпичный мешочек. Мешочек был завязан суровой ниткой и пах полынью и чем-то кислым. — Положи под кровать. Себе. И не выходи из дома после заката. Только если... — она запнулась, — если позовёт. Тогда выходи. И беги к лесу. Не оглядывайся. Беги. — Куда бежать? Зачем? Но старуха уже закрыла дверь. Задвинула засов. И больше не отзывалась. Олег вернулся в дом. Мешочек положил под кровать, сам не зная, верит он в это или нет. Проверил машину. Старый «Фольксваген» бабки стоял в сарае, аккумулятор был на месте, но двигатель даже не щёлкнул — полная тишина. Как будто из машины вынули не батарею, а саму идею движения. Остаток дня он провёл в горнице. Листал бабкин дневник, надеясь найти что-то, похожее на инструкцию. Записи были бессвязными, но одна фраза повторялась, словно заклинание: «Он всегда был здесь. До дома. До леса. До того, как пришли люди. Он — тот, кто шепчет. Он — тот, кто ждёт, пока ты привыкнешь. Не привыкай». Дальше — страница была вырвана. Не вырезана, не вырвана аккуратно — оторвана с мясом, так что остались только клочки у корешка. На одном из клочков Олег разобрал: «...продала ему голос. Теперь я молчу, а он говорит. Не повторяй моей ошибки». Продала голос? Олег перечитал несколько раз. Бабка Алевтина, которая при жизни была молчаливой, замкнутой, которую в посёлке называли «немая ведьма». Она не была немой от рождения. Она стала немой. В какой-то момент. — Ты это сделал? — тихо спросил Олег. Шёпот не вернулся. Но к вечеру началось странное. Сначала Олег заметил, что тени в комнате двигаются не от солнца. Солнце садилось на западе, а тени сползали к востоку, и делали это рывками, словно их кто-то тянул за ниточки. Потом он услышал шаги на чердаке. Ровные, размеренные, как шаги человека, который ходит из угла в угол и чего-то ждёт. Олег сидел на кухне, сжимая в руке бабкин нож — тот самый, костяной. Сейчас он казался не тупым канцелярским инструментом, а чем-то древним, почти ритуальным. На рукоятке были выцарапаны знаки, которых он утром не замечал. Или не хотел замечать. Закат был багровым. Небо за окном налилось красным, как будто кто-то разлил кровь по облакам. И в этот момент — ровно в тот момент, когда последний луч погас — в доме погас свет. Не моргнул. Не мигнул. Погас так, будто электричества никогда не было. Лампочки, холодильник, даже светодиодная панель на зарядке телефона — всё умерло разом. И тогда он вернулся. — Скучал по мне? — прошептало из-за левого плеча. Олег не обернулся. Сжал нож так, что побелели костяшки. — Кто ты? — Твой дом, — ответил шёпот. — Твоя кровь. Твоя левая рука. Я — тот, кто был здесь до леса. До камней. До того, как вы научились бояться темноты. Я просто голоден. — Я не намерен вести с тобой диалог. — Уже ведёшь. Уже слушаешь. Это первый шаг. Второй — ты возьмёшь нож. Третий — ты сделаешь то, что я скажу. Олег почувствовал, как его правая рука — та, в которой был нож — начинает дрожать. Не от страха. От чужой воли, которая вливалась в мышцы, как густой сироп. — Посмотри в окно, — велел шёпот. Олег посмотрел. В окне, за стеклом, стояла старуха из соседнего дома. Та самая, которая дала ему мешочек. Она стояла на крыльце, неестественно прямо, лицом к его дому. Глаза её были открыты, но бельма затянули зрачки. Изо рта, приоткрытого в беззвучном крике, текла тонкая струйка крови. Она была мертва. — Она знала правила, — ласково прошептал голос. — Но слишком долго жила рядом. Я люблю, когда рядом живут. Запах. Вкус. Особенно — в конце. — Ты её убил? — голос Олега дрогнул. — Я её взял. Она мне больше не нужна. А вот ты... ты только начинаешь нравиться. — Что тебе нужно? Тишина. Та самая, абсолютная, ватная тишина. А потом — смех. Не голосовой, не воздушный — смех, который родился прямо в черепе, отдался в зубах, в позвоночнике, в каждой клетке. — Твою левую руку, — сказал шёпот. — Ту, которой ты сейчас держишься за стол. Я хочу её. Всю. До плеча. А взамен — я дам тебе голос. Громкий. Красивый. Ты будешь петь, когда я захочу. Ты будешь кричать, когда я прикажу. Ты станешь моим горлом. Как она когда-то. Олег посмотрел на свою левую руку. Пальцы дрожали, но он ещё мог ими шевелить. — Ни за что, — сказал он. — Подумай, — прошептал голос, и в нём впервые прозвучало что-то, похожее на улыбку. — У тебя есть время до рассвета. Если передумаешь — просто возьми нож. Я подскажу, как. Шёпот замолк. Олег остался сидеть в темноте, глядя в окно, где застыла мёртвая старуха. Он не знал, сколько прошло времени. Час. Два. В какой-то момент тело за окном исчезло, словно его стёрли с плёнки. Он не спал всю ночь. Под утро, когда небо за окном начало сереть, Олег вдруг понял, что его левая рука больше не слушается. Совсем. Она висела плетью, белая, холодная, чужая. Он попробовал пошевелить пальцами — ни одной реакции. — Это тоже ты? — спросил он в пустоту. Никто не ответил. Но в зеркале, которое он забыл накрыть, его отражение улыбалось. Одними глазами. И чуть поворачивало голову, следя за чем-то у него за спиной