Глава 3

К утру левая рука отнялась полностью. Олег сидел на кухне, глядя на неё, как на чужой предмет. Рука висела вдоль тела, неестественно прямая, пальцы слегка скрючились, будто всё ещё держали что-то невидимое. Кожа была бледной, почти прозрачной — под ней проступали синие вены, складывавшиеся в узор, которого раньше не было. Олег присмотрелся. Вены изгибались, образуя знаки. Те же самые, что он видел на костяной рукоятке ножа. — Не паникуй, — сказал он себе вслух. Голос дрожал. — Паника — это плохо. Паника — это он. Он попробовал поднять руку другой, здоровой. Конечность поднялась, как полено, и с глухим стуком упала обратно на колено. Боли не было. Вообще никаких ощущений, словно этой части тела не существовало. Солнце уже поднялось над лесом, и дом наполнился обычным дневным светом. Следы ночного ужаса выглядели глупо: мешочек с травами, валявшийся под кроватью, нож на столе, засохшая кровь на простыне. Олег умылся, перевязал порез на ладони чистым бинтом (нашёл в бабкиной аптечке) и вышел на крыльцо. Соседний дом стоял тихо. Ставни закрыты, дверь заперта. Никаких следов вчерашнего тела. Олег подошёл к крыльцу, зачем-то наклонился и провёл пальцем по доскам. Ни крови, ни слизи, ничего. Только старая, серая древесина. — Эй! — крикнул он. — Есть кто? Тишина. Он толкнул дверь. Заперто. Обошёл дом — окна глухие, занавешены изнутри. В щель между досками сарая он разглядел старухины вещи: лопату, вёдра, старый велосипед. И — тело. Оно лежало на земляном полу сарая, аккуратно сложенное, как кукла, которую убрали на хранение. Руки скрещены на груди, глаза закрыты, лицо спокойное. Если бы не неестественный цвет кожи — восковой, с синевой — можно было подумать, что она просто спит. Олег отшатнулся. Дыхание перехватило. Он хотел позвонить в полицию, но телефон по-прежнему не ловил сеть. Набрать 112? Он нажал вызов. Тишина. Даже гудков не было. — Сдохни, — прошептал он, обращаясь к дому. К воздуху. К тому, кто жил за его левым плечом. Ответа не было. Днём он молчал. Олег вернулся к себе. Взял бабкин дневник и сел за стол, решив, что будет читать, пока не найдёт хоть что-то полезное. Дневник оказался толще, чем он думал. Алевтина писала почти всю жизнь, но записи были неровными: иногда по несколько страниц в день, иногда пропуски в годы. Чем ближе к концу тетради, тем почерк становился мельче, буквы — острее, словно её вынуждали писать что-то против воли. «1948. Мать сказала не ходить в лес за грибами одной. Я не послушалась. Там, за оврагом, я нашла камень. Большой, плоский, весь в трещинах. На нём — пятна. Я подумала — лишайник. Но когда прикоснулась, пятна стали тёплыми. И я услышала голос. Он сказал: «Ты мне нравишься». Я побежала домой. Ноги не слушались до самого крыльца». «1953. Он приходил каждую ночь. Сначала я думала, что это сны. Потом поняла — не сны. Он сидел на краю кровати и смотрел. Я не видела его лица, но знала — он улыбается. Он сказал, что если я отдам ему свой голос, он сделает меня сильной. Никто больше не посмеет надо мной смеяться. Я согласилась. Я была дурой». «1954. Я перестала говорить. Не потому, что не могла — просто голос теперь был не мой. Он говорил через меня, когда хотел. Соседи слышали, как я кричу по ночам на языке, которого не знаю. Мать отвезла меня к священнику. Священник сказал, что это бес. Велел молиться. Я молилась. Он смеялся внутри меня». «1967. Двадцать лет я искала способ избавиться. Перепробовала всё: заговоры, травы, церковь, даже к колдуну ездила в соседний район. Колдун сказал: «Отдала — теперь не заберёшь. Можешь только передать». Передать — кому? По крови. Родственнику. Я поклялась, что не выйду замуж. Не рожу детей. Пусть умру со своим гостем». «1991. Я солгала себе. В сорок семь лет я родила девочку. Не знаю, как это случилось. Не помню мужчину. Помню только, что однажды проснулась с животом. Когда она родилась, он затих. На целых два года. Я думала — ушёл. Думала, что ребёнок меня спас. Но он просто ждал. Он всегда ждёт». «1993. Дочь выросла и сбежала. Как только смогла — в шестнадцать лет уехала в город. Я не удерживала. Я молилась, чтобы он ушёл с ней. Чтобы она стала новой. Но он остался. Сказал: «Ты вкуснее. Старая кровь — крепче». Моя дочь родила сына. Твоего отца, Олег. Ты даже не знаешь, что я твоя бабка по матери. Твоя мать никогда не рассказывала. Она думала, что если забыть обо мне, то и он забудет. Но он не забывает никогда». Олег перечитал последнюю запись три раза. — Что? — выдохнул он. Он никогда не знал бабку по матери. Мать говорила, что та умерла, когда она была маленькой. Росла в детдоме. Фамилию сменила, когда выходила замуж. И вот теперь выяснялось, что старуха из Лисьих Нор — не троюродная родственница, а родная бабка. Которая всё это время ждала. Ждала, пока он приедет. Ждала, чтобы передать. В дневнике были ещё записи, последние, датированные началом двухтысячных. «2005. Он стареет вместе со мной. Голос стал тише, но не слабее. Он копит силы. Я чувствую — когда я умру, ему понадобится новый дом. Он выберет того, кто придёт. Я оставлю дом ему. Потому что если не оставить, он найдёт сам. Всегда находит. Может быть, тот, кто прочтёт это, будет умнее меня. Не слушай его. Не бери нож. Не отдавай ничего. Сопротивляйся. Это единственный способ — просто не соглашаться. Ни на что. Никогда». «2008. Последняя запись. Если ты читаешь это — завяжи узлы. На всех дверях. На окнах. На себе. Узлы путают его. Он не может развязать то, что завязано с молитвой. Любой молитвой. Лишь бы искренне. Я больше не могу писать. Он не разрешает. Он говорит, что я уже сказала слишком много. Прощай, внук. Прости меня». Олег закрыл дневник. За окном солнце клонилось к закату. Он не заметил, как прошёл день. Чтение заняло часы, а ему показалось — минуты. Левая рука всё так же висела плетью, но теперь в ней появилось что-то новое. Тяжесть. Будто в неё наливали свинец. Он встал. Нашёл в чулане моток бечёвки. Толстой, льняной, пахнущей пылью. И начал завязывать узлы. На дверной ручке — простой, морской. На оконной задвижке — двойной. На своём запястье — на правом, потому что левое не шевелилось — он завязал сложный, какой вспомнил из туристического прошлого. Восьмёрку. — Не знаю никаких молитв, — сказал он вслух. — Если есть кто-то, кто меня слышит... помогите. Или я не знаю. Просто помогите. Слова прозвучали жалко. Он сам это понимал. Но в доме стало тише. Не той ватной тишины, которая была ночью, а обычной, успокаивающей. За окном зашуршал ветер, где-то в лесу крикнула птица. Олег сел на кровать, привалившись спиной к стене. Левая рука вдруг дёрнулась. Один раз. Олег замер. Рука дёрнулась снова, сильнее, и пальцы — те самые, скрюченные — начали медленно разгибаться. Они двигались не так, как двигаются человеческие пальцы. Они выгибались в суставах, которых у людей не бывает. — Нет, — сказал Олег. — Нет. Я не согласен. «Не слушай его. Не бери нож. Не отдавай ничего». Левая рука сжалась в кулак. Самопроизвольно, с хрустом, от которого заныли зубы. Олег почувствовал, как что-то тёплое потекло по запястью — там, где бечёвка врезалась в кожу. Кровь. Узел держал, но рука рвалась, пытаясь освободиться. И в этот момент — шёпот. Но не из-за левого плеча. Изнутри. Из самой руки. Голос звучал приглушённо, как из-под толщи воды, но слова были отчётливыми: — Ты думаешь, узлы помогут? Глупый. Узлы — это для тех, кто умеет завязывать. А ты даже шнурки в детстве завязывал криво. Я помню. Я был там. Я всегда был там. Олег закричал. Не от боли — от отчаяния. Он схватил левую руку здоровой, прижал её к груди, пытаясь унять дрожь. Но рука не дрожала. Она вырывалась. Она тянулась к столу, где всё ещё лежал костяной нож. — Нет! — Олег вцепился в бечёвку, потянул, затянул узел сильнее. Кровь хлынула сильнее, но узел держал. — Отдай, — прошептала рука. — Отдай, и станет легче. Всего лишь рука. Ты и левшой-то никогда не был. Зачем она тебе? А я заговорю. Я буду твоим голосом. Ты станешь великим. Люди будут слушать тебя, затаив дыхание. — Заткнись! — заорал Олег. Он рванулся к столу — не за ножом, а за дневником. Раскрыл последние страницы, лихорадочно ища то, что пропустил. И нашёл. На обороте обложки, мелко, почти нечитаемо, было написано карандашом: «Если он уже внутри — режь не его, а себя. Не туда, куда он просит. В другое место. Он питается страхом и кровью. Лиши его и того, и другого. Сделай больно себе так, чтобы страх стал твоим, а не его. Это единственный способ выиграть время. Но не победить. Победить нельзя. Можно только отсрочить». Олег поднял глаза. На столе лежал нож. Левая рука тянулась к нему, скрюченная, бледная, чужая. Олег понял, что должен опередить.