Глава 4

Олег не помнил, как взял нож. В памяти остался только миг — когда левая рука, изогнувшись под немыслимым углом, уже почти касалась костяной рукоятки. А следом — вспышка. Реальность разорвалась на две половины: одна — вязкая, серая, где шёпот пульсировал в висках; вторая — острая, как лезвие ножа. Очень острого ножа. Он полоснул по правому предплечью. Не глубоко. Не так, как хотелось бы — кровь хлынула сразу, алая, горячая, залила стол, дневник, бечёвку. Но боль пришла не сразу. Сначала — облегчение. Такое полное, животное, будто он выдохнул после долгого удушья. Левая рука дёрнулась в последний раз — и обмякла. Пальцы разжались. Кулак, сжимавшийся с хрустом, превратился в обычную, безвольную кисть. Цвет кожи начал возвращаться: из восково-белого в бледно-розовый. Вены, складывавшиеся в чужие знаки, медленно растворялись, уползая куда-то вверх, под рукав. Шёпот исчез. Не затих — именно исчез, словно кто-то выключил звук. В ушах зазвенела пустота, и в этой пустоте Олег впервые за двое суток услышал себя. Своё дыхание. Своё сердце. Свою боль. — А-а-а, — выдохнул он, глядя на порез. — Чёрт... Крови было много. Он нашарил на столе чистую тряпку (одну из тех, что висели на печке), прижал к ране, зашипел от жжения. Правую руку он пока чувствовал — пальцы двигались, кисть слушалась. Значит, не перерезал ничего важного. Просто испугал себя. Испугал — и выиграл время. Он сидел так, прижимая тряпку к предплечью, пока та не пропиталась насквозь. Потом перевязал рану бинтом из аптечки, стараясь дышать ровно. Левая рука висела плетью, но теперь — просто от слабости, а не от чужой воли. Он пошевелил пальцами левой. Они слушались. С трудом, с дрожью, но слушались. — А я ещё здесь, — сказал он в пустоту. — Я не твой. Тишина. Он не поверил ей. Ни на секунду. --- Ночь прошла без происшествий. Олег не спал — сидел на кухне, привалившись спиной к тёплой печке, и перечитывал бабкин дневник. Теперь, когда шёпот затих, записи казались почти рациональными. Свод правил. Карта местности, на которой отмечены минные поля. Он делал заметки в телефоне — аккумулятор садился, но зарядка ещё работала, пока не погас свет окончательно. Выписал главное: 1. Не отдавать ничего добровольно. Ни руки, ни голоса, ни даже волоса. Любое «да» — это договор. 2. Узлы работают. Не магия, нет — скорее, фокус внимания. Пока завязываешь — думаешь о другом. А он питается страхом и одержимостью. 3. Боль, которую причиняешь себе сам, — твоя. Она не принадлежит ему. Это способ забрать контроль обратно. 4. Он не может войти полностью, пока ты сопротивляешься. Но может ждать. Бесконечно. 5. Победить нельзя. Можно только отсрочить. Последний пункт Олег перечитал пять раз, пытаясь найти в нём лазейку. Не нашёл. На рассвете он вышел на крыльцо. Утро было туманным, плотным, молочным. Лес стоял стеной в двадцати метрах — тёмный, мокрый, равнодушный. В тумане всё выглядело нереальным, призрачным. Даже дом за спиной казался декорацией, которую вот-вот разберут. Олег спустился с крыльца и пошёл к дороге. На этот раз он решил идти пешком. Ближайшая деревня, где могла быть связь, — по словам бабкиных записей, километрах в пятнадцати. Он пройдёт. Даже с больной рукой. Даже с этой тяжестью в левом плече, которая не проходила, а просто затаилась. Он прошёл мимо соседнего дома. Ставни закрыты. Дверь заперта. Сарай, где он видел тело, теперь стоял распахнутым настежь, и внутри было пусто. Ни лопаты, ни вёдер, ни велосипеда. Ни старухи. Олег ускорил шаг. Дорога вела через лес. Сначала — редкий, с высокими соснами и проплешинами папоротника. Потом — гуще, темнее, ветви смыкались над головой, превращая путь в тоннель. Туман здесь был гуще, влага стекала по листьям, и каждый шаг отдавался хлюпаньем по грязи. Он шёл час. Потом второй. Лес не кончался. И дорога — тоже. Но деревья вокруг стали меняться. Олег заметил это не сразу — сначала просто показалось, что он уже проходил этот поворот. Потом — вон тот пень с двойной вершиной. Потом — упавшую берёзу, покрытую мхом, под которой он перекусил полчаса назад. Он вернулся. Нет, не вернулся. Лес вёл его по кругу. Олег остановился. Сердце колотилось, но он заставил себя дышать ровно. Паника сейчас — это приглашение. Он знал. — Ты думаешь, я испугаюсь? — спросил он вслух. Голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Я уже испугался. В первый раз. Теперь просто злюсь. Тишина. Он пошёл дальше, но теперь не по дороге, а напрямик, сквозь чащу. Ломал ветки, оставлял зарубки ножом на стволах, считал шаги. Триста шагов. Пятьсот. Тысяча. На восемьсот тридцать седьмом шаге он вышел к дому. К своему дому. Крыльцо, покосившаяся труба, окно, в котором он забыл задернуть штору. На столе всё так же лежал дневник, пятна крови уже потемнели, стали бурыми. Олег стоял посреди двора, глядя на дом, который не хотел его отпускать. — Устал? — спросил шёпот. Он вернулся. Не резко, не громко — мягко, как старый знакомый, который заходит без стука. Олег закрыл глаза. — Ты думал, что убежишь? Милый. Дом — это я. Лес — это я. Дорога — это я. Я здесь всё. Я был здесь до того, как появились деревья. До того, как появилась земля. Вы все приходите, строите свои клетки из брёвен, думаете, что защищены. А вы просто внутри меня. — Тогда для чего тебе моя рука? — спросил Олег, не открывая глаз. — Если ты всё, зачем тебе что-то отдавать? Шёпот помедлил. — Потому что внутри меня есть места, куда я не могу войти. Ваши тела. Ваши головы. Ваши души, если хотите. Вы носите внутри себя кусочек того, что было до меня. Свободу. Я хочу её поглощать. По кусочку. По пальцу. По руке. По голосу. Пока вы не станете мной. — А если я не дам? — Ты уже дал. Кровь на столе. Нож в руке. Ты сам позвал меня, когда порезал правую руку. Я не могу войти через левую? Хорошо. Я войду через правую. Через глаза. Через рот. Ты не затыкал все дыры, Олег. Олег открыл глаза. Дом стоял перед ним, тихий, покорный, с распахнутой дверью. Внутри было темно, и только на столе горела свеча. Свеча, которую он не зажигал. — Ну же,заходи, — прошептало из-за левого плеча. — Отдохни. Подумай. У тебя ещё есть время до заката. — А потом? — А потом ты сам захочешь отдать. Обещаю. Олег вошёл в дом. Свеча на столе горела ровно, не колеблясь. Дневник был открыт на последней странице — той самой, где бабка писала о передаче. Но теперь там появилась новая запись. Другим почерком. Мелким, острым, похожим на трещины на льду. «Он врёт. Победить можно. Но не силой. Не узлами. Не болью. Нужно то, чего он не понимает. Я искала это семьдесят лет и не нашла. Может, ты найдёшь. Не доверяй ничему, что говорит. Даже когда он обещает тишину. Особенно когда обещает тишину». Олег посмотрел на свою правую руку. Бинт пропитался кровью, но рана больше не болела. Он размотал его. Под бинтом не было пореза. Была гладкая кожа. И под ней — синие вены, складывающиеся в знаки. Те самые, что были на левой руке. Он перевёл взгляд на левую. Там знаки исчезли. Перешли. — Я же говорил, — прошептало совсем рядом, почти в ухо. — Ты мой. Просто выбирай, с какой руки начать. Олег медленно опустился на стул. Свеча моргнула. За окном — закат. Багровый, густой, как та кровь на столе. Времени почти не осталось.