Записки лежачего

Глава 1 Я наивно полагала, что мне хотя бы помогут. Не знаю, как к такому можно подготовиться. Первый день после операции прошел как в тумане. В целом чувствовала себя настолько нормально, насколько возможно, потому что действовали препараты. Единственной проблемой было то, что я начинала чувствовать боль, но совершенно не чувствовала ногу. Я не понимала, как такое вообще физически возможно. Только могла пошевелить стопой и пальцами. Все. Мой разум был настолько далеко, что это даже не пугало. Переживать я стала после визита врача. Что было действительно для меня странно, так это то, что нога весила по меньшей мере как самолет — у меня не было ни единого шанса отодрать ее от постели. Каждая попытка сдвинуть её — даже просто подумать о движении — отзывалась такой болью, что я задерживала дыхание на всякий случай, будто бы мне это помогло. Весь первый день я пролежала, почти не шевелясь. На второй день начался ад. Чем меня только не накачивали, чтобы я хотя бы могла быть в сознании. Кожу и мышцы все еще не чувствовала. Я всю жизнь ужасно боялась уколов. Казалось, лучше желудок посажу таблетками, чем сделаю хоть один укол. К тому же их мне делали не как обычно, а в здоровую ногу, потому что я не могла перевернуться на бок. С первого дня она начала превращаться в решето и приобретать все цвета космоса. На второй день начали снимать все катетеры, которые позволяли не задумываться о походе в туалет. В этот день ко мне подселили соседку. И в этот же день пришел врач ставить меня на ноги. — Ну что, как вы? — Влетел второй оперирующий меня хирург, потому что основной к этому моменту был уже на другом конце планеты в отпуске. — Очень больно. И к ноге словно привязали тонну кирпича, при этом я не могу ей пошевелить, не могу ее сдвинуть. Любая попытка — адская боль. И попытки эти бесполезные. Но зато я уже немного могу сидеть. Сама. Последнее слово я нарочито подчеркнула, но это осталось без внимания. Изначально надеялась, что садиться буду под присмотром врачей, но пока их дождешься, уже сама научишься даже ходить. Врач осмотрел ногу, позвал невролога, чтобы та со мной разбиралась. Поэтому к множеству препаратов и обезболивающих добавились еще пара уколов и капельниц, чтобы решить вопрос анемии. Без специальных стимуляторов конечность моя приходить в себя отказывалась. Здесь-то я и начала нервничать. Вопрос с неврологом был решен. — Ну что, встаем! — Скомандовал врач голосом, не терпящим возражений. Я посмотрела на него. Потом на ногу, которую не чувствовала. Потом снова на него. — Вы… вы сейчас серьёзно? — Ужас в моих глазах, думаю, было видно с Луны. — Пора. Вам нельзя столько лежать. — Но… Как я встану, если я не могу пошевелить ногой, и мне адски больно? — Больно, сложно, знаю, но вариантов нет. Нужно вставать. Моему разочарованию не было предела. Я наивно полагала, что мне хотя бы помогут. Единственное, чем мне помогли, — подсказали, что если положить больную ногу на здоровую и здоровой стащить обе с кровати, то у меня получится встать. И на том спасибо. Но к тому, что произошло дальше, жизнь меня не готовила. Думаю, вся больница слышала мой крик. Я смогла опереться на здоровую ногу, но никак не могла согнуть больную в колене — она болталась отдельно, как привязанная к несгибаемой палке, неестественно прямая. Я встала, и меня скрутило пополам так, будто врач, стоявший рядом, не наблюдал за мной, а со всей силы ударил в живот. Воздух из легких резко выбило. Сквозь свой же крик слышала, как врач указывал скорее поднять корпус. Не помню, как подняла его. Вряд ли мне помогли. Не помню, держали меня хотя бы или нет, потому что перед глазами всё было черным, а голова поймала все вертолеты мира. В какой-то момент пронеслась мысль, что сейчас мне больнее, чем в первый раз на операционном столе. Титан со всей силой гравитации, умноженной на сто, притягивал к полу, будто пытался вырваться из-под кожи своей тяжестью. Не помню, когда ко мне вернулась возможность снова видеть. Казалось, прошло не меньше часа, хотя на самом деле не больше пары минут, как врач сказал ложиться обратно. И лечь обратно оказалось еще больнее, чем встать. Больнее и сложнее. Отдуваясь так, словно в одиночку без перерыва разгрузила целый вагон кирпичей, и стараясь вернуть себе возможность фокусироваться после очередных черных звезд перед глазами, краем уха слушала, какие наставления дает врач. — В целом все хорошо. — Буднично произнес он, когда в моей голове бегущей строкой летела мысль: «Вы сейчас серьезно?!» — Каждые полчаса садитесь. Сначала садитесь, из положения сидя встаете. Стоите. Затем снова садитесь и ложитесь. Строго говоря, сидеть было тоже адски больно, потому что под его «сидеть» подразумевалось свесить ноги, чтобы коленный сустав хоть как-то разрабатывался. Он ушел, оставив меня вариться в собственном котле, который мне только что выдали под названием «реабилитация». Глава 2 Ваше главное лекарство — это движение. Через боль и слезы. Я пыталась ее выгнать. Честно пыталась. У моей соседки на следующий день была назначена операция на целом позвоночнике. Я не хотела, чтобы она, насмотревшись на мои страдания, слезы и крики, ехала на операцию с ужасом. К сожалению, она меня не послушала. Понимаю, она хотела поддержать, но вместо этого я увидела полные страха глаза человека, который не был к такому готов. К такому невозможно быть готовым. К сожалению, я была права. На операцию увезли с тремором. Почему-то глядя в ее глаза мне было больше жаль ее, чем себя. Хуже было только видеть глаза мамы. Благо ее пустили ухаживать за «лежачим». Одна я до смерти боялась вставать, а катетеры уже убрали. Я понимала, что совсем скоро я захочу в туалет. И не имею ни малейшего понятия как пользоваться «уткой», судном для лежачих, которую мне поставили под кровать и которую я не в состоянии достать сама. Это было страшно. Мне пришлось «вертикализироваться», как выражались врачи, то есть вставать на ноги вертикально, второй раз с мамой, которая старалась держать меня, чтобы я не упала. Второй раз было вообще не легче. К тому же, если в первый раз мне удалось сдержать слезы, то в этот раз не удалось. Отдышавшись, я подняла глаза на маму. Кажется, в тот момент я впервые по-настоящему ее поняла. Столько боли. Столько безысходности и абсолютной бесполезности в ситуации, когда перед тобой самый дорогой человек в твоей жизни, а ты совершенно ничем не можешь ему помочь. А он перед тобой в состоянии полуобморока, слез, криков и стоять сам не может уверенно, потому что вертолеты никуда не делись. Теперь мне ее жаль было больше, чем кого бы то ни было. Я понимала, что кроме меня самой никто не поможет. Но и как помочь себе я тоже не знала. «Ваше главное лекарство — это движение. Через боль и слезы. Только двигаться. И как можно больше. Чем больше будете двигаться, тем быстрее встанете на ноги». Я вспоминала эти слова врача и, честное слово, не могла в них поверить. За тот день я смогла встать четыре раза. Третий, признаюсь, дался полегче, но последний дался снова очень тяжело. Видимо уже потому, что я физически очень вымоталась. У нас с мамой была задача не просто меня поднять, а придумать как бы мне разобраться с этой, чтоб её, «уткой». Глава 3 Меня убивало, что за всеми этими словами не стоит ни капли понимания. Мы с соседкой очень быстро перешли в разряд близких людей. Это можно было предугадать, так как именно ей предстояло после отъезда мамы стягивать с меня шорты и подавать мне это несчастное судно. Мы подружились меньше чем за сутки — у нас не было выбора. Если бы мы не помогали друг другу, скатились бы в депрессию обе. Утром у нее была назначена операция. Мне очень хотелось, чтобы она выспалась, поэтому чудом, не иначе, ночью мне удалось самой подставить себе «утку». Как назло, в такие моменты «припирает» быстро и качественно. Мочевому пузырю и прямой кишке совершенно плевать, как твои руки, ноги и остаток тела будут справляться с их нуждами. За несколько часов до этого мы с мамой поняли, что встать, поставить на кровать судно и сесть на него я не в состоянии — слишком высоко. Поэтому, никогда бы не подумала, что скажу это, было проще ставить судно на кровать, держаться руками за поручень над головой, всей оставшейся силой поднимать себя, подставлять судно и так садиться в полулежачем положении, потому что сидеть под девяносто градусов было еще нельзя. А до того, как мы это придумали, ходить по-маленькому приходилось стоя на одной здоровой ноге. Честное слово, я думала, что после этого смогу попробовать себя в цирке. Правда говорят: «Жизнь заставит — и не так раскорячишься». И было совершенно все равно смотрит ли кто-то — настолько было самой до себя. Ночь далась тяжело, но соседке удалось поспать. Это было самое важное. Ведь я знала, что ее ждет. Я знала, что ей очень сильно нужны будут силы. Как говорила моя бабуля: «Самые основные лекарства — это еда и сон». В моем случае еще и движение. Есть ей было уже нельзя, поэтому сон стал единственной помощью перед одним из самых тяжелых испытаний в жизни. Успокаивала как могла. Но я знала, что никакие слова не помогут, когда тебя везут на разрез позвоночника. Говорила всё равно — тишина была бы страшнее. Я надеялась, что это хотя бы немного ей поможет. Ее увезли и я осталась одна. Маму уже не пускали. Пришло время справляться самой. Я получала очень много поддержки от друзей, коллег, знакомых. Но, честно говоря, это очень начало раздражать в какой-то момент. Одни и те же слова. Одни и те же эмоции. Я за все благодарила, конечно. Но меня убивало, что за всеми этими словами не стоит ни капли понимания каково мне. Конечно, никто этого не понимал. И я была этому рада, потому что такого даже врагу пожелать трудно, а про близких вообще молчу. Меня раздражало, что все эти слова были пустыми. Мне так казалось, потому что именно настолько мне было плохо. Здоровая нога покрывалась еще большим количеством синяков и дыр, мне порвали вену на руке, когда вливали лекарства в раздолбанный катетер. У меня ужасно болела спина и все, что ниже, от того, что начинало отлёживаться. Вставать я все еще очень боялась, но в палате была одна, страховать было некому, поэтому потихоньку и медленно-медленно поднималась сама. Немного стояла, держась за тумбочку, глубоко дышала, все еще боясь, что закружится голова, хотя вертолеты, к моему счастью, прекратились. Мне еще очень «повезло». Всех после операции кладут в реанимацию. Меня же вернули сразу в палату, потому что «реанимация переполнена». Соседке повезло больше — ее положили на сутки туда под присмотром приборов и врачей. Ее привезли на следующее утро, и в палате стало две калеки. Нам обеим очень повезло, что к этому моменту я уже научилась сидеть.