Часть 2

***

Прошла неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. И Минхо готова была поклясться, что каждый из этих часов был длиннее предыдущего. Неделя выдалась не то чтобы тяжёлой. Она выдалась пиздецовой. Всё началось в понедельник утром, когда Минхо пришла на работу и обнаружила на своём столе стопку документов высотой с её собственный торс. Сверху лежала жёлтая стикерная записка, размашистым почерком начальника: «Сдать до пятницы. Срочно. Важно. Не опаздывать». Без «пожалуйста». Без «если не сложно». Просто приказ. Минхо тогда ещё не знала, что это только цветочки. Во вторник начальник вызвал её к себе в кабинет и полчаса объяснял, что она «недостаточно вовлечена в процесс», что «документы должны быть не просто сданы, а сданы с душой», и что «в её возрасте уже пора проявлять инициативу». — Какую инициативу? — спросила Минхо, когда терпение начало давать трещину. — Я перерабатываю каждый день. Я сдаю отчёты раньше срока. Я… — Вот именно, — перебил начальник, поправляя галстук. — Вы сдаёте раньше срока. А нужно ровно в срок. Чтобы коллеги не чувствовали себя неудобно. Минхо тогда показалось, что у неё что-то щёлкнуло в голове. Как будто перегорела лампочка. Она ничего не ответила. Просто кивнула, вышла из кабинета и полчаса просидела в туалете, глядя в одну точку на кафельной плитке. В среду коллеги решили, что это отличный день, чтобы нести всякую хрень. Иванова из бухгалтерии подошла к её столу и без всякого «здравствуйте» начала жаловаться на то, что Минхо «слишком громко стучит по клавиатуре» и это мешает ей «настраиваться на рабочий лад». — Может, тебе наушники купить? — предложила Минхо, не отрываясь от документов. — Это ты должна купить коврик под клавиатуру, — обиделась Со Харин. — Чтобы заглушать звук. Минхо посмотрела на неё. Потом на клавиатуру. Потом снова на Со. — Иди нахуй, — сказала она спокойно и вернулась к работе. Харин обиделась, пожаловалась начальнику, и в четверг Минхо вызвали на «беседу о корпоративной этике». — Вы не можете говорить коллегам «иди нахуй», — сказал начальник, глядя на неё поверх очков. — А они могут говорить мне, что я громко стучу по клавиатуре? — спросила Минхо. — Это конструктивная критика. — Это хуйня, а не конструктивная критика. Разговор закончился тем, что начальник пообещал «подумать о дисциплинарном взыскании», а Минхо пообещала себе, что когда-нибудь подожжёт это здание. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь обязательно. В пятницу документы наконец были сданы. Минхо пришла домой, упала на диван и проспала двенадцать часов подряд, даже не раздеваясь. Ей снилось, что она плывёт по молочной реке в кисельных берегах, а Со из бухгалтерии тонет где-то позади. В субботу утром она проснулась с мыслью: «Я ненавижу свою работу». К вечеру мысли стали более разнообразными: «Я ненавижу эту квартиру», «Я ненавижу этот город», «Я ненавижу себя за то, что не уволилась три года назад». Она лежала на диване в старых трениках и растянутой футболке, волосы собраны в небрежный пучок на макушке, под глазами — синяки от недосыпа и стресса. На журнальном столике стояла наполовину выпитая кружка остывшего кофе, рядом — телефон, который пиликал каждые пять минут. Рабочий чат. Коллеги обсуждали, кто что принесёт на корпоратив в следующую пятницу. Минхо забила на чат. И на корпоратив. И на коллег. И на всю эту грёбаную работу, которая высасывала из неё все соки. Она открыла переписку с Юной и написала: «Я увольняюсь». Юна ответила через минуту: «Ты это уже три раза писала за эту неделю». «В этот раз серьёзно». «В прошлый раз ты тоже говорила, что серьёзно». «Ну нахуй». «Вот именно. Нахуй не ходи. Лучше давай сегодня расслабимся». Минхо посмотрела на экран. Потом на потолок. Потом снова на экран. «Как?» «Сходим в бар. Выпьем. Ты перестанешь быть такой напряжённой». «Я не напряжённая. Я в бешенстве». «Тем более. Алкоголь поможет». Минхо хотела отказаться. Она хотела сказать, что у неё нет сил даже на душ, не то что на бар. Что она хочет лежать на этом диване до понедельника, а в понедельник — уволиться, сжечь мосты и уехать жить в лес, подальше от людей, документов и Ивановой из бухгалтерии. Но пальцы напечатали: «Ладно. Во сколько?» «Я уже у тебя». Минхо вытаращилась на телефон. «В каком смысле у меня?» В этот момент в дверь позвонили. — Ты серьёзно? — сказала Минхо, открывая дверь. Юна стояла на пороге — в джинсах, белой футболке и с огромной сумкой через плечо, из которой торчало горлышко бутылки. — Абсолютно, — сказала Юна, входя в квартиру без приглашения. — Я же знаю тебя. Если бы я сказала «через час встречаемся у бара», ты бы написала «давай перенесём» и не вышла из дома. Поэтому я пришла сама. — Ты коварная. — Я заботливая, — Юна скинула кроссовки у порога и прошла на кухню. — У тебя есть что-нибудь перекусить? Я с работы голодная, как волк. Минхо закрыла дверь и побрела за ней. Юна уже открыла холодильник и изучала содержимое с видом археолога, который нашёл древнюю гробницу. — Боже, Минхо, — сказала она, выуживая оттуда заплесневевший сыр и пустую упаковку из-под пельменей. — Ты питаешься чем? Воздухом? — Я не голодная. — Ты не голодная, потому что забыла, что такое еда, — Юна выбросила сыр в мусорку и закрыла холодильник. — Ладно, сначала бар, потом нормальный ужин. Идёт? Минхо вздохнула и опустилась на диван. — Идёт. Юна подошла к ней, села рядом и внимательно посмотрела в лицо. — Ты выглядишь как кусок дерьма, — сказала она безжалостно. — Спасибо, ты очень поддерживаешь. — Я не для поддержки пришла. Я для того, чтобы ты перестала себя жалеть и пошла мыться, — Юна ткнула пальцем в сторону ванной. — У тебя есть час, чтобы привести себя в порядок. Я пока закажу такси. — Юна… — Без споров. Вставай. Мы идём расслабляться. Ты слишком напряжённая. Минхо посмотрела на подругу. Юне было двадцать шесть, она работала в какой-то креативной агенции и, кажется, единственная из всех их знакомых сохранила способность радоваться жизни. Она не парилась из-за начальства, не загонялась из-за документов и не собиралась увольняться каждую неделю. Она просто жила. И почему-то считала своим долгом вытаскивать Минхо из чёрной дыры, в которую та регулярно проваливалась. — Ты лучшая, — сказала Минхо. — Знаю, — Юна улыбнулась. — А теперь в душ. Быстро. Ты воняешь офисом. Минхо закатила глаза, но поднялась с дивана и побрела в ванную. Вода была горячей — почти обжигающей. Минхо стояла под душем и чувствовала, как напряжение постепенно стекает с плеч вместе с пеной и остатками рабочей недели. Она намылила волосы два раза — первый, чтобы смыть запах офиса, второй — чтобы почувствовать себя человеком. Из ванной она вышла через двадцать минут. Волосы мокрые, на теле — халат, на лице — маска из зелёной глины, которую Юна нашла в шкафчике и заставила нанести. — Ты похожа на инопланетянина, — прокомментировала Юна, развалившись на диване и листая телефон. — Ты похожа на человека, который не умеет сидеть на месте и не рыться в чужих шкафчиках. — Это во имя твоей красоты, — Юна отложила телефон. — Кстати, такси через тридцать минут. Успеешь высохнуть? — Успею. Минхо смыла маску, высушила волосы феном — не укладывая, просто чтобы не капало — и открыла шкаф. За последнюю неделю она забыла, как выглядит её гардероб. Всю пятницу она проходила в одних и тех же джинсах, в среду — вообще в том, в чём пришла из дома. Смотреть на платья не хотелось. — Что надеть? — спросила она, глядя на вешалки. — То, в чём ты чувствуешь себя сексуальной, — ответила Юна из комнаты. — Я чувствую себя сексуальной только в постели. — Тогда надень что-нибудь, что намекает на постель. Минхо выбрала чёрные узкие джинсы, простую белую майку без рукавов и кожаную куртку. Из обуви — грубые ботинки на тракторной подошве. Посмотрела в зеркало. Не то чтобы сексуально. Скорее — «не подходи ко мне, я тебя убью». Но для сегодняшнего настроения подходило идеально. — Готова, — сказала она, выходя в комнату. Юна окинула её взглядом и одобрительно кивнула. — Вылитая байкерша, которая разбивает сердца и колени. Идёт. — Чьи колени? — Пока не знаю. Увидим в баре. Такси приехало через пять минут. Они спустились во двор, сели на заднее сиденье, и Минхо впервые за неделю почувствовала, что может дышать полной грудью. За окном проплывали огни города — жёлтые, оранжевые, редкие красные. Люди шли по своим делам, не зная, что где-то в этом городе есть девушка, которая ненавидит свою работу, начальника, Иванову из бухгалтерии и весь мир в придачу. — Ты сегодня много пить будешь? — спросила Юна, прерывая тишину. — Надеюсь, что да. — Тогда я за тобой присмотрю. Чтобы ты не ушла домой с очередным красавчиком, о котором потом пожалеешь. Минхо усмехнулась. — А с чего ты взяла, что я пожалею? — Потому что ты всегда жалеешь на следующее утро. — Не всегда. — Вспомни того парня из клуба «Атом». Который танцевал как утконос. — Он был милым. — У него была борода, в которой застряли чипсы, Минхо. Чипсы. Минхо засмеялась. Первый раз за неделю — по-настоящему, не через силу, не из вежливости. Просто рассмеялась, запрокинув голову, и Юна посмотрела на неё с удовлетворением. — Вот так, — сказала подруга. — Живая. А то я уже думала, что ты превратилась в зомби. — Я близка к этому. — Сегодня исправим. Они подъехали к бару «Люцифер» — тому самому, куда Минхо не попала неделю назад. Внутри было тепло, пахло деревом, кожей и дорогим алкоголем. Горел приглушённый свет, играла негромкая музыка — что-то джазовое, с прохладной медью в аранжировке. Юна выбрала столик в углу — подальше от сцены, поближе к бару. Заказала им обеим по «Маргарите» и посмотрела на Минхо. — Рассказывай, — сказала она. — О чём? — О том, что случилось на той неделе. Ты пропала. Не отвечала на сообщения. А потом прислала «я в машине с парнем, который в меня врезался», и всё. Я до сих пор не знаю подробностей. Минхо взяла бокал, сделала глоток. Лимон, соль, текила. Вкус свободы. — Ничего особенного, — сказала она. — Просто секс. — С парнем, который в тебя врезался? Это уже не «просто секс». Это сюжет для дешёвого романа. — Может быть. — И? Как он? Красивый? Минхо вспомнила его лицо. Острые скулы. Длинные ресницы. Глаза, которые в темноте казались почти чёрными. — Очень, — сказала она. — И? — Юна пододвинулась ближе. — Что было дальше? Минхо посмотрела на подругу. Хотела рассказать всё. О том, как он врезался в неё на пустой дороге. О том, как предложил компенсацию. О том, как они оказались в машине. О том, что она увидела, когда стянула с него штаны. Но слова застряли в горле. — Дальше ничего, — сказала она. — Потрахались и разошлись. Как обычно. Юна прищурилась. — Ты что-то скрываешь. — Ничего я не скрываю. — Врёшь. Я тебя знаю. Ты сейчас смотрела в сторону, когда говорила. И уши покраснели. Минхо вздохнула и сделала ещё глоток. Юна была права — врать она не умела. Но и рассказать правду не могла. Не потому, что стеснялась. А потому, что не знала, как объяснить то, что сама до конца не понимала. — У него была… особенность, — сказала Минхо осторожно. — Какая особенность? Татуировка на члене? — Нет. — Пирсинг? — Нет. — Тогда что? Минхо посмотрела на неё. И тихо сказала: — У него их два. Юна замерла. Бокал замер в её руке. — Чего два? — Ты поняла. Юна медленно поставила бокал на стол. Открыла рот. Закрыла. Открыла снова. — Два? — переспросила она шёпотом. — Два. — Члена? — Да. Юна уставилась на неё, как на привидение. Потом медленно перевела взгляд на бар, потом на потолок, потом снова на Минхо. — Это какая-то хуйня, — сказала она. — Это медицинский факт, — Минхо пожала плечами. — Дифаллия. Врождённая аномалия. Очень редкая. — Ты издеваешься? — Нет. — У него реально два члена? Два? Оба работают? — Оба. Юна откинулась на спинку стула и выдохнула. — Блядь, — сказала она. — Блядь, Минхо. Ты нашла мужика с двумя членами. На пустой дороге. Который в тебя врезался. И трахнулась с ним. — Звучит странно, если так говорить. — А как это звучит нормально? — Юна наклонилась вперёд. — Рассказывай всё. Подробно. С деталями. Я не отстану. Минхо сделала ещё глоток. Текила грела горло. — Не сейчас, — сказала она. — Давай сначала напьёмся. Потом, может быть, расскажу. — Ты обещаешь? — Обещаю. Юна подозвала официантку и заказала ещё два коктейля. — Тогда пьём быстро, — сказала она. — Я хочу знать всё. Как он выглядит, как это работает, и самое главное — как это было. Минхо улыбнулась. Впервые за неделю она чувствовала что-то кроме усталости и злости. — Это было странно, — сказала она. — И очень хорошо. — Подробности, Минхо. Подробности. — Потом. — Ладно, — Юна подняла бокал. Они пили, и музыка играла, и за окном мерцали огни города. А Минхо думала о том, что, может быть, сегодняшний вечер будет не таким уж плохим. И может быть, она даже расскажет Юне всё. Но не сейчас. Сначала нужно напиться. --- Один бокал. Второй. Третий. Минхо перестала считать после третьего. Или после четвёртого. Или после того, как Юна заказала шоты с текилой, и они выпили их залпом, сморщились, закусили лаймом и засмеялись как две пьяные идиотки. — …и тогда он говорит, — Минхо махала руками, чуть не сбивая бокал, — говорит: «Ты невыносима». Представляешь? Я ему — голая, сижу сверху, а он мне — «ты невыносима»! Юна хохотала, запрокинув голову. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, и она уже давно потеряла счёт своим коктейлям. — А ты ему? — спросила она, икая. — А я ему — «трахни меня уже, Ким Сынмин, или я уйду»! — Минхо стукнула кулаком по столу. Бокалы подпрыгнули. — И он трахнул! Обоими! Юна, ты не представляешь, что это было. Я никогда… никогда… вот это поворот. Сижу я такая, вся из себя королева вечера, снимаю с него штаны, и бац! А там… — Два! — выкрикнула Юна, поднимая указательный палец. — Два принца! — Два члена, — поправила Минхо, и они обе захихикали. Юна откинулась на спинку стула и уставилась в потолок, на котором крутились разноцветные огни диско-шара. — Я в шоке, — сказала она, и её язык заметно заплетался. — Я реально в шоке, Минхо. Как ты могла найти такого человека? С двумя… ну ты поняла. На пустой дороге. Который в тебя врезался. Это же не случайность. Это судьба. — Не говори ерунды, — отмахнулась Минхо. — Никакой судьбы. Просто секс. — Просто секс с мужиком, у которого два члена. Это не «просто». Это «занесите меня в Книгу рекордов Гиннесса». Минхо засмеялась. Алкоголь приятно грел изнутри, разливаясь по венам тёплой волной. Она чувствовала, как напряжение последней недели растворяется в каждом глотке, в каждом смешке, в каждом неловком движении. — А какой он? — спросила Юна, наклоняясь вперёд. — Ну, помимо того, что у него там… особенности. Какой он человек? Минхо задумалась. Пьяный мозг работал медленно, с перебоями, как старый компьютер. — Странный, — сказала она наконец. — Спокойный. Слишком спокойный. Я ему говорю «давай трахнемся», а он стоит и смотрит на меня как на… как на… ну, как на погоду. Без эмоций. А потом в машине — другой. Жёсткий. Уверенный. Знаешь, как будто он знает, что делает. Всегда знает. — Опытный, значит. — Не то чтобы. Скорее — внимательный. Он смотрит. Запоминает. Чувствует, что мне нравится, ещё до того, как я сама это понимаю. Юна присвистнула. — Охренеть. И ты после этого просто уехала? Не взяла номер? Не спросила, как его найти? — Зачем? — Минхо пожала плечами. — Я же не ищу парня. — Но такого-то можно и поискать. — Таких больше нет. Он один такой. Они замолчали на секунду. Юна допила остатки коктейля и заказала ещё. Минхо крутила в пальцах пустой бокал, глядя, как свет преломляется в гранях хрусталя. Она чувствовала, как алкоголь бьёт в голову. Тяжело, настойчиво, не оставляя шансов на трезвость. Мир вокруг стал мягким, края предметов размылись, и музыка играла где-то далеко-далеко, как будто из другой вселенной. Минхо повернула лицо в левую сторону. Просто так. Потому что шея затекла. Потому что захотелось посмотреть на барную стойку, где бармен протирал бокалы. И прищурила глаза. В углу, у барной стойки, стоял высокий парень. Тёмные волосы падали на лоб мягкой чёлкой. Острые скулы. Длинные ресницы, которые отбрасывали тени на щёки. Черный лонгслив и серые широкие джинсы. Ким Сынмин? Или ей мерещится? Минхо замерла. Сердце пропустило удар — или два, или три. Алкоголь мгновенно перестал быть приятным. Мир перестал плыть. Всё вдруг стало слишком чётким, слишком реальным, слишком громким. Парень повернул голову и посмотрел на неё. Прямо в глаза. Минхо отвернулась так резко, что чуть не упала со стула. — Ты чего? — спросила Юна, глядя на неё с недоумением. — Ты побледнела. Тебе плохо? — Нет, — быстро сказала Минхо. — Всё нормально. Просто… показалось. — Что показалось? — Ничего. Забудь. Юна проследила за её взглядом. Повернулась к барной стойке. И её лицо расплылось в пьяной улыбке. — Ой, — сказала она. — Какие красивые мальчики. Минхо дёрнула её за рукав. — Юна, не смотри. — А почему? Они красивые. Вон тот, с длинными волосами… как из аниме. А второй… — Заткнись. Но было поздно. К ним уже шли. Два парня пересекали танцпол, лавируя между столиками. Первый — с длинными тёмными волосами, собранными в низкий хвост, падающими на плечи мягкими прядями. Высокий, примерно метр восемьдесят три, может, чуть выше. Узкие бёдра, широкие плечи, походка лёгкая, почти танцующая. На нём была чёрная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, открывающая ключицы, и узкие брюки. Лицо — почти кукольное: большие глаза, пухлые губы, острый нос. Он улыбался — открыто, дружелюбно, как будто знал их сто лет. А второй… Второй был Сынмин. Он шёл чуть позади своего друга, руки в карманах, взгляд — спокойный, ровный, ничего не выражающий. Но когда его глаза встретились с глазами Минхо, в них мелькнуло что-то. Узнавание. Интерес. И может быть — только может быть — лёгкая насмешка. — Привет, — сказал парень с длинными волосами, останавливаясь у их столика. Его голос был мягким, чуть хрипловатым, с тёплыми нотками. — Вы не против, если мы присоединимся? В баре нет свободных мест. Юна кивнула, не отрывая от него глаз. — Да, да, конечно. Садитесь. — Я Хёнджин, — представился парень, усаживаясь на свободный стул. — Хван Хёнджин. А это мой друг, Сынмин. Сынмин кивнул — молча, без улыбки. И сел рядом с Минхо. Слишком близко. Она чувствовала его запах — тот самый, мятный, свежий, с нотками мыла и чистой кожи. Её сердце заколотилось где-то в горле, и она прокляла себя за то, что не осталась дома. — Мы вас уже видели? — спросил Хёнджин, глядя на Юну. — У вас знакомое лицо. — Возможно, — Юна кокетливо улыбнулась, поправляя волосы. — Я часто здесь бываю. — Точно. Я вас запомнил. Вы всегда пьёте «Мохито»? — А вы наблюдательный. — Я художник, — Хёнджин пожал плечами. — Привык замечать детали. Они начали разговаривать — о баре, о музыке, о том, что сегодня пятница, а значит, можно не думать о завтрашнем дне. Юна смеялась, Хёнджин рассказывал какие-то истории, и между ними явно пробежала искра. А Минхо сидела и смотрела в свой пустой бокал. Она чувствовала присутствие Сынмина каждой клеткой тела. Его локоть почти касался её локтя. Его колено — её колена. Он не говорил ни слова, не смотрел на неё, но она знала — он здесь. Он рядом. Он снова появился в её жизни через неделю после того, как она поклялась себе забыть его. — Ты сегодня молчаливая, — сказал вдруг Сынмин. Минхо подняла голову. Он смотрел на неё — спокойно, ровно, без намёка на удивление от их встречи. — Я всегда молчаливая, — ответила она. — Нет. Ты громкая. Я помню. Минхо вспыхнула. Вспомнила, как кричала в машине. Как стонала. Как просила «ещё». Как вцепилась в его плечи, когда кончала. — Это было другое, — сказала она сквозь зубы. — Да, — согласился Сынмин. — Тогда ты была громкой. А сейчас — молчаливой. Интересно, что изменилось. Минхо хотела ответить что-то резкое, но в этот момент Хёнджин предложил пойти потанцевать. Юна тут же согласилась, вскочила со стула и потянула Хёнджина за руку. — Идём, — сказала она Минхо. — Расслабься. — Я не хочу… — Идём, идём. Ты слишком напряжённая. Юна уже утянула Хёнджина на танцпол, оставив Минхо и Сынмина вдвоём за столиком. Музыка сменилась на что-то медленное, тягучее, с глубокими басами. — Ты не любишь танцевать? — спросил Сынмин. — Люблю. Но не с тобой. — Почему? — Потому что я тебя не звала. Потому что ты появился из ниоткуда. Потому что я пришла сюда расслабиться, а не вспоминать то, что было. Сынмин молчал несколько секунд. Потом протянул руку — ладонью вверх. — Потанцуй со мной, — сказал он. — Один танец. Если захочешь уйти — уйдёшь. Минхо посмотрела на его руку. Пальцы длинные, с аккуратными ногтями. Такие же, как тогда, когда они сжимали её грудь, гладили её спину, входили в неё. Алкоголь ударил в голову с новой силой. — Ладно, — сказала она и взяла его за руку. Танцпол был полупустым — кто-то уже ушёл, кто-то ещё не пришёл. Медленный трек сменялся другим, таким же тягучим, и Сынмин притянул Минхо к себе. Одна его рука легла на её талию — тёплая, тяжёлая, уверенная. Вторая осталась в их сцепленных руках, пальцы переплелись. Минхо положила свободную руку ему на плечо. Чувствовала под пальцами ткань кофты, а под тканью — мышцы. Горячие. Живые. Они двигались медленно — в такт музыке, в такт дыханию. Сынмин вёл, она следовала. И это было странно — танцевать с ним после всего, что было. Странно и правильно. Его рука на талии скользнула чуть ниже. На поясницу. Потом ещё ниже — на самую верхнюю часть ягодиц. Минхо втянула воздух. — Спокойно, — сказал Сынмин ей в ухо. Голос был низким, вибрирующим, и от него по позвоночнику пробежали мурашки. — Я просто танцую. — Ты лапаешь меня. — Нет. Я держу тебя. Его рука опустилась ещё ниже. Теперь она лежала прямо на её ягодице — не сжимала, не мяла, просто лежала. Тяжёлая. Горячая. Наглая. Минхо посмотрела на него снизу вверх. Он был выше — даже на каблуках она едва доставала ему до подбородка. — Ты специально это делаешь? — спросила она. — Что именно? — Появляешься там, где я. Врезаешься в меня. Находишь в баре. Сынмин чуть улыбнулся — уголками губ, той самой ямочкой на левой щеке. — Мир тесен, — сказал он. — Ты врёшь. — Не вру. Просто не говорю всей правды. Они танцевали, и музыка играла, и руки Сынмина становились всё смелее. Он уже не просто держал её — он гладил. Большим пальцем водил по её пояснице, по ягодице, по тому месту, где джинсы плотно облегали бёдра. Минхо чувствовала, как внутри неё разгорается знакомый огонь. Тот самый, который она пыталась потушить всю неделю. Тот самый, который зажёгся в машине и не гас до сих пор. — Перестань, — сказала она тихо. — Что перестать? — Лапать меня. — Ты не отстраняешься. Минхо хотела отстраниться. Действительно хотела. Но её тело не слушалось. Оно таяло под его прикосновениями, как воск на огне. — Потому что я пьяная, — сказала она. — Ты была пьяной и в прошлый раз? — В прошлый раз я была трезвая. — Значит, дело не в алкоголе, — Сынмин наклонился и прошептал ей прямо в ухо. — Дело во мне. Минхо закрыла глаза. Музыка омывала её, руки Сынмина сжимали её тело, и она знала — сейчас она сделает что-то, о чём пожалеет утром. Или не пожалеет. С этой недели она уже ни в чём не была уверена. — Чего ты хочешь, Сынмин? — спросила она, открывая глаза. Он посмотрел на неё. В его взгляде не было игры. Только правда — тёмная, горячая, опасная. — Тебя, — сказал он. — Я хочу тебя. Снова. — А если я откажусь? — Ты не откажешься. — Почему ты так уверен? Сынмин провёл большим пальцем по её губе. Медленно. Нежно. Так, что у Минхо перехватило дыхание. Музыка сменилась на более быструю, но они не танцевали. Они стояли посреди танцпола, глядя друг на друга, и вокруг них текла чужая жизнь. — Пошли отсюда, — сказала Минхо. — Куда? — Не знаю. Подальше отсюда. К тебе. Ко мне. В машину. Мне всё равно. Сынмин улыбнулся — впервые за вечер по-настоящему. Он взял её за руку и потянул к выходу. Юна и Хёнджин танцевали в другом конце зала, и Минхо поймала взгляд подруги. Юна подмигнула ей и показала большой палец вверх. «Иди», — говорил её взгляд. — «Я справлюсь». Минхо кивнула и вышла за Сынмином на улицу. Ночной воздух ударил в лицо — прохладный, свежий, отрезвляющий. Но Минхо не хотела отрезвляться. Она хотела забыть про работу, про начальника, про Иванову из бухгалтерии. Она хотела чувствовать — что угодно, лишь бы не пустоту. — Твоя машина далеко? — спросила она. — Вон там, — Сынмин кивнул на чёрный седан, припаркованный у обочины. — Тот самый, которым ты помял мой бампер? — Тот самый. — Бампер, кстати, до сих пор не починила. — Могу снова в тебя врезаться. Для страховки. Минхо усмехнулась. — Пошёл ты. — С удовольствием. Садись. Минхо залезла внутрь. Сынмин сел рядом и закрыл дверь. И снова они остались вдвоём в полумраке, освещённые только лунным светом. — Ну, — сказал Сынмин, глядя на неё. — Что на этот раз? Компенсация за испорченную неделю? — Нет, — Минхо потянула его за футболку к себе. — На этот раз — просто потому что я хочу. Она поцеловала его — жёстко, жадно, вкладывая в поцелуй всю злость, всю усталость, всё отчаяние этой чёртовой недели. Сынмин ответил. Мир снова сузился до размеров автомобильного салона, их дыхания и его рук, которые уже тянулись к пряжке её ремня. Минхо чувствовала, как его пальцы скользнули по её животу, как нащупали металлическую пряжку, как начали расстёгивать — уверенно, привычно, как будто делали это сотни раз. Её сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбилось, и она уже открыла рот, чтобы сказать «да», но в последний момент что-то щёлкнуло у неё в голове. Воспоминание. Теснота. Затекшая шея. Нога, которая занемела, потому что некуда было деться. И утро после — когда она выползала из машины, разминая спину, и клялась себе, что больше никогда. — Не здесь, — сказала она, отстраняясь от него. Сынмин замер. Его руки замерли на её ремне. Глаза — тёмные, расширенные — смотрели на неё с недоумением. — Что? — переспросил он. — Не хочу в машине, — Минхо отодвинулась, поправляя футболку, которую он уже начал задирать. — У меня после того раза мышцы болели от тесноты. Я неделю разминалась, как старуха. Сынмин смотрел на неё несколько секунд. Потом его лицо расслабилось, и уголки губ дрогнули в усмешке. Он наклонился и чмокнул её в последний раз — коротко, почти по-дружески, в уголок губ. Её тело горело. Каждая клетка требовала продолжения. Но спина и шея, которые ещё помнили ту ночь, согласно кивали: правильно, Минхо, не поддавайся, в машине действительно неудобно. Сынмин завёл двигатель и рванул с места так резко, что Минхо вжало в спинку сиденья. — Куда мы? — спросила она, хватаясь за дверную ручку. — Ко мне, — ответил он, не глядя в зеркало. Они ехали минут десять — сквозь ночной город, мимо витрин магазинов, которые уже не работали, мимо редких прохожих, мимо светофоров, которые горели зелёным, как будто специально для них. Сынмин одной рукой держал руль, а вторую положил на её бедро. Просто положил — не сжимал, не массировал, не пытался залезть под джинсы. Просто держал. Тяжёлую, горячую ладонь на её ноге. Минхо смотрела на его руку. Пальцы длинные, с аккуратными ногтями. Большой палец рисовал ленивые круги на её джинсах — то поднимался выше, почти к паху, то опускался ниже, к колену. Без спешки. Без цели. Просто так. — Ты специально меня дразнишь? — спросила Минхо, чувствуя, как низ живота снова стягивает знакомой тяжестью. — Нет, — ответил Сынмин, не убирая руки. — Мне просто нравится тебя трогать. — Мы даже не знакомы. — Мы трахались. Это ближе, чем знакомство. Минхо не нашлась, что ответить. Она отвернулась к окну и смотрела на проплывающие мимо дома, пока машина не остановилась возле десятиэтажной панельной «свечки». — Приехали, — сказал Сынмин, глуша двигатель. Он вышел из машины, обошёл её и открыл дверь Минхо. А потом — не спрашивая, не предлагая — просто взял её на руки. Одну руку под лопатки, вторую под колени, и поднял, как пушинку. — Отпусти, — сказала Минхо, упираясь ладонями ему в грудь. — Я сама могу идти. Он заблокировал машину — короткий писк сигнализации — и понёс её к подъезду. Минхо чувствовала, как под её ягодицами его предплечье, как его дыхание касается её щеки, как бьётся сердце — у него или у неё, она не могла разобрать. Они зашли в лифт. Большая кабина, зеркала в рост человека пахнет железом и ещё чем-то сладковатым. Двери закрылись. Сынмин опустил Минхо на пол — но не до конца. Он прижал её к стене лифта, её спина коснулась холодного зеркала, и она вздрогнула от перепада температуры. — Холодно, — прошептала она. — Я согрею, — ответил он. И поцеловал. Не так, как в машине — жёстко и жадно. По-другому. Медленно. Глубоко. Его язык проник в её рот, и Минхо почувствовала знакомый вкус — мята, сладость, что-то острое, что невозможно описать словами. Его губы были мягкими, настойчивыми, и он целовал её так, будто они не увидятся сто лет. Одной рукой он держал её за затылок — пальцы вплелись в волосы, массируя кожу головы. А второй рукой… второй рукой он приподнял её за ягодицу. Минхо охнула ему в рот. Он сжал — сильно, уверенно, как будто имел на это право. Его пальцы впились в её плоть через джинсы, сжали, размяли, притянули ближе — так, что она почувствовала его бёдра своими. Твёрдые. Горячие. — Сынмин… — выдохнула она, отрываясь от его губ. — М-м-м? — Мы в лифте. — Я знаю. — Камеры. — Нет камер, — он провёл губами по её шее, целуя, покусывая, оставляя влажные следы. Лифт дёрнулся и остановился. Двери открылись с протяжным скрипом. Сынмин взял её за руку и вытащил из кабины. Коридор был узким, с двумя дверями — напротив друг друга. На одной — коврик с надписью «Добро пожаловать», на другой — выцветшая наклейка с черепом. Сынмин достал ключи, открыл дверь и пропустил Минхо внутрь. Она не успела даже шагнуть порог. Сынмин подхватил её за бёдра — резко, сильно, как будто она ничего не весила. Минхо охнула, инстинктивно обхватив его за шею, и он понёс её по тёмному коридору, не включая свет. Он знал, куда идти. Каждый шаг — уверенный, быстрый — говорил о том, что он мог бы пройти эту квартиру с закрытыми глазами. — Ты что, крот? — выдохнула Минхо в темноту. — Тише, — ответил он, и в его голосе слышалась усмешка. Он толкнул дверь ногой — она открылась с лёгким скрипом — и вошёл в спальню. Здесь тоже было темно. Шторы плотно задёрнуты, ни одного источника света, только смутные очертания мебели: кровать, тумбочка, шкаф. — Не ударься, — сказал он, проходя мимо косяка. — Ты не даёшь мне шанса. Он усмехнулся и бросил её на кровать. Минхо упала на что-то мягкое — матрас прогнулся под её весом, пружины скрипнули. Простынь была прохладной, гладкой, пахла стиральным порошком и чем-то ещё — тем же мятным запахом, который исходил от него. Она не успела сориентироваться. Сынмин уже был на ней. Он навалился сверху — тяжёлый, горячий, нетерпеливый — и прижался к её губам. Поцелуй был жёстким, требовательным, почти грубым. Его язык ворвался в её рот без спроса, и Минхо ответила тем же — кусая его нижнюю губу, втягивая её в себя, чувствуя вкус мяты и чего-то сладкого. Они целовались громко. Слышно было, как влажно сталкиваются их языки, как сбивается дыхание, как Минхо стонет ему в рот, а он рычит в ответ — низко, гортанно, почти зверино. Его руки блуждали по её телу — по шее, по ключицам, по груди, которую он сжал через майку и лифчик. Пальцы впились в ткань, сжали, помяли, и Минхо выгнулась ему навстречу. — Чёртов ремень, — пробормотал Сынмин, отрываясь от её губ. Он спустился руками к её поясу — пальцы нащупали пряжку, дёрнули, но ремень не поддавался. Сынмин выругался сквозь зубы — тихо, зло — и дёрнул снова. Металл звякнул, ремень наконец расстегнулся, и он стянул его с такой яростью, будто тот был его личным врагом. Минхо засмеялась — коротко, хрипло. — Ты его ненавидишь? — Теперь да. Он расстегнул пуговицу на её джинсах, дёрнул молнию и начал стягивать их вместе с трусами — резко, нетерпеливо, не заботясь о том, что ткань может порваться. Джинсы соскользнули с её бёдер, зацепились за колени, но Сынмин дёрнул ещё раз, и они полетели на пол. Трусы последовали за ними — чёрное кружево мелькнуло в темноте и исчезло где-то в углу. Минхо осталась лежать в одной майке. Кожаной куртки давно не было — она сняла её ещё в машине, когда они ехали к нему. Майка задралась до живота, открывая полоску кожи, и Сынмин провёл по ней пальцами — от пупка вниз, туда, где уже было влажно и горячо. — Ты уже мокрая, — сказал он. Не вопрос. Утверждение. — Я была мокрой ещё в машине, — ответила Минхо. — Ты слишком долго вёз. Сынмин усмехнулся. — Исправляюсь. Он приподнял её ноги — сначала одну, потом вторую — и развёл их в стороны. Широко. Настолько, что Минхо почувствовала себя уязвимой, открытой, полностью в его власти. Она лежала на его кровати, в его темноте, и смотрела, как его силуэт склоняется над ней. — Что ты делаешь? — спросила она, хотя догадывалась. Он не ответил. Он лёг на живот между её разведённых бёдер, и Минхо почувствовала его дыхание на себе — горячее, частое. А потом — его язык. Первый раз он провёл медленно — от входа до клитора, широким, влажным движением, как будто пробовал её на вкус. Минхо выгнулась, вцепившись в простыни. — Ах… Второй раз — глубже. Он вжался языком в неё, надавил, провёл по складочкам, собирая её влагу, и Минхо почувствовала, как внутри неё всё сжимается в тугой узел. — Сынмин… Третий раз — быстрее. Его язык кружил вокруг клитора — то слева направо, то справа налево, то надавливая, то почти не касаясь. Он дразнил её, мучил, заставлял её бёдра дрожать. Минхо громко застонала. Не сдержалась. Не захотела сдерживаться. В этой комнате, в этой темноте, с этим парнем между её ног — ей было плевать на соседей, на приличия, на то, как она выглядит и что подумают другие. Она застонала так, что звук разлетелся по маленькой спальне, ударился в стены и вернулся к ней эхом. — Да… да… не останавливайся… Сынмин не останавливался. Наоборот — он ускорился. Его язык работал быстро, умело, находя каждую точку, которая заставляла её выгибаться и стонать громче. Он водил языком по клитору — то вертикально, то горизонтально, то круговыми движениями, то снова возвращаясь к медленному, глубокому лизанию от входа до самого верха. Одна его рука лежала на её животе — прижимала её к кровати, не давала выгнуться слишком сильно. А вторая… вторая скользнула ниже и вошла в неё. Одним пальцем. Медленно. Глубоко. Минхо вскрикнула. — Тихо, — прошептал Сынмин, не отрываясь от её клитора. Его голос вибрировал, и эта вибрация отдавалась прямо в ней, заставляя внутренности сжиматься. — Не могу, — выдохнула Минхо, вцепившись в его волосы. Пальцы запутались в тёмных прядях, притянули его ближе — ещё ближе, хотя ближе уже было некуда. — Не могу тихо. Его палец двигался внутри неё — сгибался, массировал, надавливал на ту самую точку, от которой у Минхо темнело в глазах. А язык продолжал своё дело — лизал, кружил, сосал, дразнил. Второй палец присоединился к первому — скользнул внутрь, растягивая её, заполняя. Минхо застонала громче, чувствуя, как её мышцы сжимаются вокруг его пальцев, принимая их, втягивая глубже. — Сынмин, я сейчас… — она не договорила. Он убрал пальцы. Минхо замерла. С губ сорвался жалобный стон — она была так близко, так мучительно близко к грани, а он отодвинул её. — За что? — прошептала она. — Не хочу, чтобы ты кончала на моих пальцах, — сказал Сынмин, поднимая голову. В темноте она почти не видела его лица — только блеск глаз и влажные губы. — Я хочу, чтобы ты кончила на моём члене. Минхо сглотнула. — Ты жестокий. — Я справедливый, — он поднялся, нависая над ней. Его тело закрывало её от всего мира, и Минхо чувствовала себя маленькой, беззащитной, полностью в его власти. — Ты хотела компенсации? Получишь. Он потянулся к тумбочке, нашарил что-то в темноте — Минхо услышала, как открывается пластиковая крышка, как пахнуло чем-то сладким и липким. — Смазка? — спросила она. — Для второго, — ответил Сынмин. — На всякий случай. Не хочу, чтобы тебе было больно. — Заботливый. Сынмин не ответил. Он выпрямился и начал раздеваться. Минхо лежала на кровати, опираясь на локти, и смотрела. В комнате было темно, но глаза привыкли — она уже различала очертания его тела, движения рук, блеск глаз в полумраке. Он схватил лонгслив за край — чёрная ткань, обтягивающая тело — и стянул его через голову одним резким движением. Треск ткани? Или просто звук растягиваемого ворота? Минхо не поняла. Но через секунду его торс обнажился — широкие плечи, гладкая грудь, твёрдые мышцы живота, которые вздымались и опускались в такт дыханию. Он не был перекачанным. Не был похож на тех парней в спортзалах, которые живут ради бицепсов. Его тело было естественным — сильным, поджарым, созданным не для красоты, а для движения. Минхо проглотила слюну. Пальцы Сынмина спустились к поясу джинсов. Он расстегнул пуговицу — раз, дёрнул молнию — два, и джинсы скользнули вниз по бёдрам, обнажая бледную кожу. За ними — боксеры. Чёрные, простые, без рисунков. Минхо задержала дыхание. Когда ткань упала, она увидела. Два. Оба были возбуждены — полностью, до предела. Они выступали вперёд, пульсируя в такт его сердцебиению. Две головки, две уздечки, две сетки вздувшихся вен. Верхний был чуть длиннее, нижний — чуть толще. Они прижимались друг к другу, тёрлись, создавая влажный блеск на коже. Минхо смотрела, не моргая. Она уже видела это — неделю назад, в машине. Но тогда она была трезвее. Или пьянее? Неважно. Сейчас, в этой комнате, в этой темноте, с этим парнем, который нависал над ней, — это выглядело иначе. Более реально. Более пугающе. Более желанно. Она снова сглотнула. Сынмин откинул вещи в сторону — джинсы упали на пол, лонгслив полетел туда же. Он остался полностью обнажённым, и в полумраке спальни его тело казалось вырезанным из мрамора. Белая кожа. Тёмные глаза. И два члена, которые жили своей жизнью — дышали, пульсировали, ждали. — Нравится? — спросил он, заметив её взгляд. — Не жалуюсь, — ответила Минхо, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сынмин усмехнулся и взял с кровати тюбик со смазкой. Выдавил немного на пальцы — Минхо услышала влажный хлюпающий звук — и отбросил тюбик в сторону. Теперь на пальцах блестело что-то прозрачное, пахнущее клубникой. — Расслабься, — сказал он, опускаясь на кровать между её разведённых ног. Его пальцы — прохладные от смазки, скользкие — коснулись её ануса. Минхо вздрогнула. Не от боли — от неожиданности. Она не занималась этим часто. Вообще почти никогда. Только пару раз с парнями, которые просили, и каждый раз ей казалось, что это слишком интимно, слишком по-особенному для простого секса на одну ночь. Но с Сынмином всё было не просто. Первый палец вошёл легко — смазка сделала своё дело. Минхо выдохнула, чувствуя, как что-то чужое и прохладное заполняет её там, куда обычно никто не заглядывает. Странное ощущение. Небольшое давление. Ничего больше. Второй палец присоединился к первому. Минхо простонала — громко, не сдержавшись. Ощущение изменилось. Давление стало сильнее, растяжение — заметнее. Её мышцы сжались вокруг его пальцев, пытаясь вытолкнуть их, но Сынмин не убирал руку. Он ждал. Давал ей привыкнуть. — Дыши, — сказал он. — Я дышу. — Глубже. Минхо сделала глубокий вдох. И на выдохе почувствовала, как её тело расслабилось, приняло его пальцы, перестало сопротивляться. — Хорошо, — сказал Сынмин. — Ещё немного. Он начал двигать пальцами — медленно, аккуратно, не вынимая их полностью. Внутри было тесно — даже для двух пальцев — и Минхо чувствовала каждый миллиметр движения. Как его ногти скребут по стенкам. Как сгибаются суставы. Как смазка смешивается с её собственным потом и жаром. Третий палец. Минхо вскрикнула — коротко, с присвистом. Три пальца в анусе — это было много. Очень много. Она чувствовала, как кожа натягивается, как мышцы протестуют, как внутри становится тесно до боли. — Тихо, — сказал Сынмин, замирая. — Я не буду двигаться. Просто пусть привыкнут. — Чёрт, — выдохнула Минхо, вцепившись в простыни. — Чёрт, чёрт, чёрт. Она чувствовала себя так, будто её растягивают изнутри. Не больно — терпимо. Но странно. Так странно, что хотелось то ли плакать, то ли смеяться. Сынмин ждал. Секунду. Другую. Третью. Его пальцы не двигались — просто лежали внутри неё, тёплые, скользкие, чужие. — Всё? — спросил он. — Всё, — выдохнула Минхо. — Можешь двигаться. Он начал двигаться. Чуть-чуть. Едва заметно. Пальцы сгибались и разгибались внутри неё, массируя, растягивая, подготавливая. Минхо стонала — тихо, прерывисто, каждый звук смешивался с её дыханием. — Хватит, — сказала она через минуту. — Достаточно. Сынмин послушался. Он медленно вытащил пальцы — один за другим — и Минхо почувствовала, как пустота внутри заполняется воздухом. Странное ощущение. Опустошённость. И желание снова быть заполненной. Она не успела подумать об этом. Сынмин потянулся за презервативами. Минхо услышала, как рвётся упаковка — раз, потом второй раз. Шуршание фольги. Звук натягиваемой резины. — Ты надеваешь на оба? — спросила она. — На оба, — подтвердил он. — Безопасность прежде всего. Минхо усмехнулась, но смех застрял в горле, когда он навис над ней. Он встал на колени между её разведённых ног, одной рукой придерживая свой верхний член, направляя его. Минхо видела — в полумраке, в отблесках света, пробивающегося из-под двери, — как головка коснулась её входа. Влагалища. Не ануса. Он вошёл. Медленно. Плавно. Дюйм за дюймом. Минхо вцепилась в его плечи. Ногти впились в кожу — глубоко, до полумесяцев. Она чувствовала, как он заполняет её — постепенно, терпеливо, без спешки. Каждый миллиметр приносил новые ощущения: тепло, давление, полноту. — Ох, — выдохнула она, когда он вошёл до конца. — Ох, чёрт. Сынмин замер. Давая ей привыкнуть. Давая ей почувствовать его внутри — целиком, полностью, без остатка. — Всё хорошо? — спросил он. — Да, — прошептала Минхо. — Да, всё хорошо. Просто… у меня не было секса неделю. Она не знала, зачем сказала это. Может быть, чтобы объяснить, почему её тело дрожит. Почему она так остро чувствует каждый его миллиметр. Почему ей хочется плакать от одного только ощущения того, как он заполняет её. Сынмин наклонился и поцеловал её в лоб. Нежно. Почти ласково. — Тогда расслабься, — сказал он. — Я позабочусь о тебе. И начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок заставлял её внутренности сжиматься вокруг него, принимать его, втягивать глубже. Минхо закрыла глаза и позволила себе упасть в это ощущение. Неделя без секса. Неделя стресса, злости, усталости. Неделя, когда она ненавидела свою работу, начальника, коллег, весь белый свет. И вот теперь — это. Его член внутри неё. Его руки на её бёдрах. Его дыхание на её шее. Минхо застонала. Громко. Не сдерживаясь. — Да, — прошептала она. — Да, Сынмин. Вот так. Он ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, и теперь каждый раз, когда он входил, её грудь подпрыгивала, а дыхание сбивалось. Минхо вцепилась в его плечи — ногти оставляли красные полосы на гладкой коже. — Ты такая тугая, — выдохнул он ей в ухо. — Так хорошо сжимаешь меня. — Заткнись, — прошептала Минхо, хотя на самом деле ей нравилось, когда он говорил. — Просто трахай меня. Сынмин усмехнулся и вошёл особенно глубоко. Минхо закричала. Не от боли. От того, как хорошо это было. Как будто весь стресс недели выходил из неё вместе с каждым его толчком. Как будто она сбрасывала кожу — старую, уставшую, злую — и становилась новой. — Ещё, — попросила она. — Ещё. Не останавливайся. Он не останавливался. И Минхо чувствовала, как внутри неё нарастает что-то большое, горячее, неизбежное. Волна. Оргазм. То, ради чего она всё это затеяла. — Я сейчас, — выдохнула она. — Я сейчас кончу. — Кончай, — сказал Сынмин, ускоряясь ещё сильнее. — Кончай для меня. Минхо закрыла глаза, и мир взорвался белым светом. Минхо всё ещё дрожала. Оргазм накрыл её с головой — горячей, пульсирующей волной, которая выжигала всё на своём пути. Стресс недели. Злость на начальника. Усталость от коллег. Всё это выплеснулось из неё вместе с криком, который она даже не пыталась сдержать. Она лежала, раскинувшись на его простынях, и чувствовала, как её тело сжимается и разжимается в такт последним спазмам. Пальцы ног скрутило, мышцы живота горели, а между ног было горячо и влажно. Она не помнила, когда последний раз кончала так сильно. Может быть, никогда. Сынмин вышел из неё. Медленно. Аккуратно. Она почувствовала, как его член скользнул по влажным стенкам, как головка вышла наружу, и на секунду внутри стало пусто. Холодно. Минхо сжалась — не от боли, а от потери. Её тело помнило его полноту и уже требовало её обратно. Но Сынмин не ушёл далеко. Он всё ещё был между её ног, всё ещё нависал над ней, всё ещё тяжело дышал. Минхо чувствовала его дыхание на своём лице — горячее, частое, с мятным привкусом. И чувствовала, как что-то твёрдое упирается ей в анус. Второй член. Тот, что был ниже. Тот, который он растягивал её пальцами. Тот, который ждал своего часа. — Расслабься, — прошептал Сынмин. Минхо не успела ответить. Он вошёл. Одним движением — медленным, но настойчивым. Головка проскользнула внутрь, и Минхо почувствовала, как её тело разрывается надвое. Не от боли — от ощущения. От того, как что-то большое и горячее заполняет её там, где обычно ничего не бывает. — А-а-ах! — крикнула она. Громко. Не сдержавшись. Звук вырвался из её горла раньше, чем она успела подумать о соседях, о приличиях, о том, как это выглядит со стороны. Он вошёл до конца. Медленно. Дюйм за дюймом. Минхо чувствовала каждый миллиметр — как его член продвигается внутрь, как растягиваются её мышцы, как смазка смешивается с её потом и жаром. Это было странно. Это было неправильно. Это было так хорошо, что у неё темнело в глазах. Когда он вошёл полностью, она выдохнула — долго, со свистом. Чувствовала, как он заполнил её всю — от входа до глубины, до того места, о существовании которого она раньше не знала. — Ты как? — спросил Сынмин. — Переполнена, — ответила Минхо. Он сделал первый толчок. Медленно. Аккуратно. Его член скользнул наружу на дюйм и снова вошёл внутрь. Минхо почувствовала, как её внутренности перестраиваются, подстраиваются под него, учатся принимать эту новую, непривычную полноту. Второй толчок. Глубже. Быстрее. Минхо вцепилась в его волосы. Пальцы запутались в тёмных прядях, сжались, притянули его ближе. Она хотела чувствовать его — всего, без остатка. Его дыхание на своей щеке. Его губы у своего уха. Его тело, которое двигалось в такт её телу. Третий толчок. Ещё глубже. Ещё быстрее. Минхо застонала — низко, протяжно, не в силах сдержаться. Она чувствовала, как его член трётся о её стенки изнутри, как каждый толчок отдаётся в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Сынмин перехватил её руки. Он сделал это быстро — она даже не поняла, как. В один момент её пальцы были в его волосах, а в следующий — прижаты к кровати над головой. Он держал её запястья одной рукой — крепко, надёжно, не больно, но так, что она не могла пошевелиться. — Не дёргайся, — сказал он. — Я не дёргаюсь, — ответила Минхо, хотя внутри у неё всё трепетало. Он начал трахать её. По-настоящему. Жёстко. Глубоко. Каждый толчок заставлял её тело подпрыгивать на кровати, каждый толчок выбивал из её груди очередной стон. Минхо чувствовала, как его член входит в неё — до конца, до упора, до того момента, когда кажется, что дальше уже некуда. И каждый раз оказывалось, что есть. Толчки стали жёстче. Глубже. Быстрее. Минхо кричала — не стесняясь, не зажимая рот, не думая о соседях. Она кричала потому, что иначе не могла. Потому что внутри неё разрывался маленький взрыв за маленьким взрывом. Потому что она чувствовала себя живой впервые за эту долбаную неделю. Её руки были заведены за голову, её ноги обвивали его талию, её тело подчинялось его ритму. Она была полностью в его власти — и это было освобождающе. — Не останавливайся, — попросила она. — Пожалуйста. Не останавливайся. Сынмин не останавливался. Он трахал её с такой интенсивностью, что кровать скрипела, пружины стонали, а голова Минхо билась о подушку. Она чувствовала, как второй член — тот, что был сверху — трётся о её живот, оставляя влажный след. Она чувствовала, как презерватив скользит внутри неё, как смазка смешивается с её потом. И где-то на краю сознания она подумала: «Какого чёрта? Какого чёрта этот парень делает со мной?» Но ответа не было. Был только Сынмин. Его член в её анусе. Его руки на её запястьях. Его дыхание на её лице. Медленно. Аккуратно. Минхо почувствовала, как его член скользнул по растянутым мышцам, как головка вышла наружу, и на секунду внутри стало пусто. Тепло вытекло следом, смешиваясь со смазкой и потом. Она не успела перевести дыхание. Сынмин перевернул её на живот. Это произошло быстро — она даже не поняла, как. Одно движение его сильных рук — и вот она уже лежит лицом в подушку, а он нависает над ней сзади. Подушка пахла стиральным порошком и мятой — его запахом. Минхо уткнулась в неё носом, пытаясь сообразить, что происходит. Его руки подхватили её за бёдра. Подняли. Приподняли так, что её таз оказался на весу, а голова осталась лежать на кровати. Поза была неудобной — и в то же время до острого, почти болезненного эротичной. Она чувствовала себя абсолютно беззащитной. Открытой. Готовой принять всё, что он захочет дать. Минхо не поняла ничего. Её мозг отключился где-то между вторым оргазмом и тем моментом, когда Сынмин перевернул её. Она не знала, что будет дальше. Не пыталась угадать. Просто лежала и ждала. И он вошёл. Сразу двумя. Минхо почувствовала это всем телом — как два горячих, твёрдых ствола одновременно проникают в неё. Один — туда, где уже было влажно и готово. Второй — туда, где всё ещё пульсировало после недавнего растяжения. — О боже! — простонала она. Голос прозвучал глухо — подушка приглушала звук, но даже сквозь ткань было слышно, как сильно она потрясена. Это было не похоже ни на что, что она испытывала раньше. Два члена одновременно — в двух разных отверстиях — создавали ощущение, будто её разрывает изнутри. Не больно. По-другому. Полно. Абсолютно, невыносимо полно. Сынмин замер на секунду. Дал ей привыкнуть. Дал почувствовать себя заполненной до предела. И начал двигаться. Не быстро и не медленно. Он выбрал какой-то свой темп — ровный, глубокий, гипнотический. Каждое движение отдавалось в её теле двойной волной — там и там. Два члена двигались синхронно, входя и выходя одновременно, и Минхо чувствовала, как они трутся о тонкую перегородку между влагалищем и анусом. Чувствовала, как её внутренности перестраиваются, подстраиваются под эту двойную нагрузку, учатся принимать то, что казалось невозможным. Он входил глубоко. Очень глубоко. Минхо чувствовала, как головки касаются каких-то внутренних точек, о существовании которых она не подозревала. Каждый толчок заставлял её тело двигаться вперёд — она утыкалась лицом в подушку, хватала ртом воздух, вцеплялась пальцами в простыни. И звук. Звук был отдельным испытанием. Влажный. Глубокий. Ритмичный. Каждый толчок сопровождался хлюпаньем — смазка, её собственные соки, пот, всё смешалось в одно липкое, горячее месиво. Звук бил в уши, смешивался с её стонами, с его тяжёлым дыханием, со скрипом кроватных пружин. Чавк. Чавк. Чавк. Минхо никогда не думала, что этот звук может быть таким эротичным. Таким постыдным. Таким возбуждающим. — Тебе нравится? — Не говори… ах… не говори со мной сейчас… Он усмехнулся — она почувствовала вибрацию его смеха там, где их тела соприкасались. Его руки сжимали её бёдра — сильно, до белых пятен от пальцев. Он контролировал её тело полностью: угол наклона, глубину проникновения, скорость. Она была марионеткой в его руках. И ей это нравилось. Сынмин ускорился. Не намного — чуть-чуть. Но каждое движение стало жёстче, определённее. Минхо чувствовала, как его члены раздвигают её изнутри, как натягиваются мышцы, как низ живота наполняется тягучим жаром. — Сынмин… — прошептала она. — М-м-м? — Я ещё раз… я сейчас… — Кончай, — сказал он. — Кончай на моих членах. Он вошёл особенно глубоко — и замер. На секунду. На две. На три. Минхо закричала. Не просто застонала — закричала. Громко, надрывно, не стесняясь соседей, не думая о том, как это выглядит со стороны. Крик вырвался из её горла вместе с третьим за ночь оргазмом — самым сильным, самым долгим, самым разрушительным. Её тело свело судорогой. Спина выгнулась дугой, пальцы вцепились в простыни так, что ногти порвали ткань, ноги подкосились, и если бы Сынмин не держал её за бёдра, она бы рухнула. Она кончала — и кончала, и кончала. Волна за волной. Спазм за спазмом. Внутренности сжимались вокруг его членов, выжимая из них то, что он ещё не дал. Сынмин выдержал несколько секунд. А потом его дыхание сбилось, руки сжали её бёдра с такой силой, что на коже останутся синяки, и он кончил — в неё, в обоих, глубоко, с рыком, который был похож на звериный. Минхо чувствовала, как пульсируют его члены внутри неё — синхронно, сильно, каждый толчок отдаётся в её измученном теле. Тепло разливается там и там, смешиваясь со смазкой, с её собственными соками, с потом, который покрывал их обоих. Он замер. Мир замер. Было только их дыхание — хриплое, частое, смешанное. Только запах секса — острый, сладкий, удушающий. Только пустота после бури. Сынмин вышел из неё — медленно, осторожно, чтобы не причинить боль. Минхо почувствовала, как её тело сжимается, закрывается, возвращается в нормальное состояние. Как воздух касается того, что только что было заполнено. Как боль — лёгкая, ноющая — приходит на смену наслаждению. Она рухнула на кровать и не двигалась. Не могла. Не хотела. Сынмин лёг рядом. Через минуту. Через пять. Она не знала, сколько прошло времени. Он натянул одеяло на их разгорячённые тела и притянул её к себе. Минхо не сопротивлялась. Она уткнулась носом ему в грудь, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, сильно, успокаивающе. — Ты как? — спросил он. — Не знаю, — честно ответила она. — Я не чувствую ног. Он усмехнулся. — Это пройдёт. — А если нет? — Тогда будешь жить у меня. Я буду тебя носить. Минхо хотела сказать что-то язвительное, но язык не слушался. Вместо этого она просто выдохнула и закрыла глаза. Она чувствовала его руку на своей спине — тёплую, тяжёлую, успокаивающую. Чувствовала, как он гладит её между лопаток — медленно, лениво, без всякой цели. Просто чтобы гладить. — Сынмин, — прошептала она, уже засыпая. Голос был сонным, тягучим, как патока. Слова вытекали из неё медленно, без всякой задней мысли — просто то, что крутилось на языке, наконец сорвалось. — М-м-м? — отозвался он. Негромко. Нежно. Почти небрежно. — Это лучший секс в моей жизни. Тишина повисла в тёмной комнате. Тяжёлая, плотная, как одеяло, которое накрыло их после бури. Сынмин не сказал ни слова. Ни «спасибо». Ни «взаимно». Ни «я тоже». Он просто поцеловал её в макушку — губами прижался к её волосам, вдохнул её запах, смешанный с потом и смазкой, и ничего не ответил. Минхо закрыла глаза. Ей показалось, что она чувствует, как он улыбается в темноте. Или не улыбается. Может быть, ей просто показалось. Она уже ничего не понимала — ни где она, ни с кем, ни какой сегодня день. Только тепло его тела рядом. Только ровное дыхание, которое постепенно замедлялось. Только сердце, которое билось где-то под рёбрами — её или его, не разобрать. Она провалилась в сон. Глубокий. Тёмный. Без сновидений. Сынмин лежал рядом, смотрел в потолок и гладил её по спине. Медленно. Не думая ни о чём. Просто водил пальцами по её позвоночнику, считая позвонки, запоминая изгибы. Она не знала, что он не спит. Она не знала, что он смотрит на неё в темноте. Она не знала, что это был не конец.