Глава 4. Социальный ад

— Как я люблю выходные… — выдыхаю я эти слова с томным наслаждением, просыпаясь в своей постели.       Мой взгляд лениво скользит по стене и полу спальни. Солнечные лучи вовсю заливают золотистым светом мягкий ворс ковра. Я цепляюсь глазами за циферблат часов, за неспешно движущимися стрелками. Сегодня я проснулась позже обычного, но всё равно чувствовала себя уставшей. Впрочем, после такой бурной ночи в этом не было ничего удивительного.       Я не спеша приподнимаю голову, оборачиваюсь. Мой ненасытный доберман лежит рядом, сладко посапывая. Невольно улыбаюсь, всматриваясь в его молодое лицо с острыми, хищными очертаниями сторожевого пса. Через пару секунд Лука забавно морщит нос, его глаза, всегда такие выразительные, медленно открываются. Он среагировал на моё движение и переменившееся дыхание. Объятия его становятся крепче, и я всем телом ощущаю, как он притягивает меня к себе. Его горячее, мускулистое тело прижимается к моей спине. Дыхание, недавно едва ощутимое, учащается и становится глубже, а между моих ягодиц я чувствую мягкое, но упругое шевеление его члена, уже наполовину возбуждённого. Его большие ладони легко обхватывают мою талию, и он прижимается губами к моей шее, опаляя кожу горячим дыханием. — Мама… Доброе утро. Ты выглядишь уставшей. Это моя вина? — Его голос низкий и хриплый со сна. Шершавый кончик языка лижет мою кожу у ключицы, вызывая привычную дрожь. — Адель… от тебя пахнет течкой, это так вкусно.       От этих слов и близости Луки меня саму бросает в жар. Дыхание сбивается, накатывает тёплое и нежное смущение. Особенно когда я чувствую, как его чёрные ногти, вызывая щекочущую дрожь, скользят по коже под одеялом. — Д-да… как обычно. Я всегда очень устаю, когда у меня эти дни, — вздыхаю я. Мозг лихорадочно ищет пути побега из спальни и от кое-чего очень горячего и твёрдого. И тут я с ужасом вспоминаю, что вчера забыла сделать. — Ох, Лука, милый! Прости… Я совсем забыла вчера приготовить тебе еду. Ты, наверное, с голоду умираешь уже…       Мне приходится заставить себя выбраться из постели и с противоречивыми желаниями ускользнуть из его объятий. Я наспех накидываю и запахиваю халат, завязав тугой узел, чтобы пойти на кухню и пожарить нам обоим обещанный вчера стейк из говядины. Лука приподнимается на локте, его чёрные кудри спадают на лоб. Он смотрит на меня, и в тёмных глазах светится такая бездонная нежность, что у меня ёкает сердце. Его взгляд скользит вниз, по моему обнаженному телу в одном тонком халате, и я замечаю, как под простынёй более отчётливо шевелится и напрягается его член. — Ох, мама, не волнуйся… — Он потягивается и снова обнимает меня, втягивая носом воздух, с наслаждением вдыхая мой запах. — Я не почувствовал голода… Я был слишком занят тобой. — На его губах появляется хитрая, мальчишеская улыбка, а глаза блестят, вспоминая вчерашнюю ночь. — Но если ты хочешь приготовить мне еду, я не против… — Он ловит мою руку и прижимает к своим губам, его тёплый, влажный язык проводит по моим костяшкам. — Даже не так. Я буду очень тебе благодарен, Адель.       Я замираю, чувствуя, как сердце пропускает удар, а он этим и рад воспользоваться. Его язык скользит по моей ладони, запястью, поднимается выше по руке, вызывая целый табун мурашек. Его дыхание спокойно, но я чувствую, как и его сердце начинает биться быстрее и сильнее. Невольно опускаю взгляд вниз и вижу, как его член стоит так высоко, что прижимается к крепкому прессу живота Луки. Внутри, в самой глубине моего тела, становится горячее и приятно покалывает. При свете дня он кажется ещё больше, я аж невольно вздрагиваю и отвожу взгляд. Лука выбирается из постели и подходит ко мне, явно пытаясь опять обнять и прижаться ближе. Я успеваю увернуться. В голове мелькает мысль, как бы поубавить пыл этого бесстыжего добермана. — Давай-ка не хитри мне тут. Твоя утренняя пробежка на беговой дорожке тоже тебя ждёт. Вперёд-вперёд!       Я шутя хлопаю Луку по голому, упругому заду. Пусть побегает, тогда, может, не будет так липнуть. А я тем временем спокойно приготовлю завтрак. Лука ахает от неожиданного шлепка, его глаза широко раскрываются, а потом сужаются от удовольствия. Уголки губ ползут вверх. — Ах, мама… — Он игриво рычит, обнажая клыки. — Хорошо, хорошо… Я пойду пробегусь немного. Но не думай, что это сильно поможет тебе… — Он нехотя отпускает меня и поднимается с кровати. Его тело, высокое и идеально сложённое, прекрасно в утреннем свете. Он совершенно не стесняется своей наготы и утреннего возбуждения, первым покидая мою спальню. — Но потом я вернусь и… — Он оборачивается в дверях, и его взгляд, тёплый и обещающий, скользит по мне с ног до головы. — Я буду требовать свою награду…       Я думаю, что он уже ушёл, расслабляюсь, выдыхаю, потираю шею и прикрываю глаза на миг. Шаги Луки для меня почти не слышны, и я не успеваю осознать, когда мой доберман неожиданно опять возникает рядом. Он возвращается, наклоняется и впивается губами в мою шею, оставляя влажный, горячий след. — И я её получу… — Да, точно получишь. Свой хороший кусок стейка на завтрак, — отвечаю я, жмурясь от его нежностей. Внутри всё ёкает — я пытаюсь вернуться к обыденности, к тому, что было до вчерашней ночи, но даже мне самой эта идея кажется абсурдной и всё более невозможной. Ни для меня, ни для Луки. — Иди.       Отправив Луку бегать на дорожке, я спускаюсь на кухню. Надеваю фартук поверх халата и начинаю жарить стейки. Ух, аромат сочной молодой говядины стоит на весь дом! Хорошее мясо мы всё же купили. Теперь даже денег на него не жалко. Из гостиной доносятся ритмичные звуки того, как крепкие и сильные ноги с тяжестью обрушиваются на полотно, а шоркающий скрежет каждый раз звучит оттого, что когти вцепляются в покрытие и с ещё большей отдачей кидают тело добермана вперёд.       Да, мой Лука выкладывается по полной, сбрасывая лишнюю энергию и возбуждение. А значит, аппетит у него явно будет в разы больше обычного. Я, конечно, знала, что все деми-люди обладают повышенным метаболизмом в сравнении с обычным человеком, но и сила, и выносливость у них соответствующие. Размышляя об этом, я невольно вспоминаю ненасытные блестящие глаза в полумраке моего добермана. Словно он хотел сожрать меня. Вспоминается пульсирующая, распирающая жесткость его плоти и узла, когда он кончал внутрь. Не замечая этого, я невольно опускаю руку и касаюсь ею своего живота, мягким поглаживающим движением.       Через несколько минут шаги смолкают, и в кухню входит Лука. Он весь в лёгком поту, его грудная клетка тяжело вздымается, а на лице играет довольная улыбка. Его взгляд сразу же падает на сковороду. — Мама… Пахнет так вкусно… — Он подходит ко мне сзади и обнимает, прижавшись вспотевшей грудью к моей спине. Его руки ложатся на мой живот, а я чувствую, как что-то твёрдое и горячее упирается мне в бедро. И я понимаю, что он совсем не успокоился, а словно только сильнее разогрелся. Улыбаюсь этому и чувствую лёгкую гордость от того, что Лука жаждет именно меня. Его голос вырывает меня из размышлений. — Я голоден… — М-м? Как быстро сегодня управился. Молодец, — поднимаю я руку и треплю его чёрные кудряшки на макушке. Они влажные. Достаю тарелки, беру щипцы и выкладываю сочащееся соком мясо. Вручаю одну тарелку Луке. — Вот, давай садись завтракать. — Спасибо, мама… — Лука улыбается, его глаза блестят от похвалы. Он садится и начинает есть с волчьим аппетитом, его веки прикрываются от удовольствия. — М-м-м… Так вкусно… — Угу. Вкусно получилось, — киваю я, садясь напротив и неторопливо принимаясь за свой стейк.       Лука же свой кусок почти проглатывает. Он не утруждает меня и сам поднимается, чтобы положить себе в тарелку добавки. Вначале это был ещё один стейк, а потом и вчерашние тефтели с пастой. Разогревает и с лёгкостью управляется и с третьей порцией. Кажется, он наконец-то наелся. Я продолжаю есть, наблюдая, как он уплетает одну порцию еды за другой. Его челюсти работают мощно и ритмично, он издаёт тихие, довольные звуки, подобно тому, как это иногда делают щенки. Это мило. — М-м-м… Спасибо, мама… — говорит он с полным ртом. — Я действительно проголодался… Ты всегда знаешь, что мне нужно… — Он поднимает на меня взгляд, и в его глазах светится такая чистая, безоговорочная любовь, что мне становится тепло. — Ха-ха… Не за что, дорогой, — улыбаюсь я. Радостно видеть его сытым и довольным. Я отдаю Луке и свою грязную тарелку, чтобы он убрал со стола. Потом в голове всплывает мысль, что сегодня уже суббота. — Ой, точно, который час? Я с Леной договаривалась сегодня съездить в салон на спа-процедуры… Блин-блин-блин! Совсем забыла.       Я поднимаюсь из-за стола, судорожно пытаясь вспомнить, где вчера бросила сумочку с телефоном. Убегаю в гостиную. Поэтому я не вижу, как быстро меняется выражение лица Луки: он раздражённо проглатывает последний кусок пасты и недовольно хмурит брови, начиная тихо гудеть от недовольства. — Ты опять пойдёшь без меня? — В его голосе звучит лёгкая, но отчётливая нота беспокойства. — Я не хочу, чтобы ты шла одна… — Даже если я попытаюсь оставить тебя дома одного, ты же опять сбежишь! Мы уже через это проходили, — фыркаю я, вспомнив тот день, когда он, перенервничав, увязался за мной следом, несмотря на запрет, и в итоге потерялся в нашем районе.       Тогда, конечно, это был только первый день Луки в моём доме, и мне срочно пришлось отъехать на час на работу. А этот, ещё немного дикий, доберман тупо вышиб входную дверь и убежал из дома как ошпаренный, ища меня. Хотя я ему чётко тогда всё объяснила: и что всего на час отъеду по работе, и что скоро вернусь, и что с собой его взять не могу. Но Лука всё это пропустил мимо своих прекрасных острых ушек, разнервничался и сбежал. А я потом ещё до глубокой ночи бегала по округе, зовя его до хрипоты. Но зато это научило меня больше никогда не оставлять моего мальчика одного в незнакомом для него месте в течение первых суток. Я не знаю, почему у него тогда была такая бурная реакция, лишь могу догадываться, что когда-то его кто-то бросил, и с тех пор у Луки есть склонность к такому ненормальному и тревожному поведению. — Так что я возьму тебя в любом случае и изначально планировала брать тебя с собой в салон. Ничего же страшного, если посидишь там часик спокойно в прихожей? — Мама… — Лука виновато улыбается, его уши — эти милые, подвижные кончики — дёргаются. — Я не мог оставить тебя одну… Я был так испуган, когда потерял тебя тогда… — Он потупляет взгляд, но потом снова смотрит на меня с твёрдой решимостью. — Но я обещаю, что буду вести себя хорошо в салоне. Я буду сидеть тихо и не доставлю проблем… — Всё хорошо. Не извиняйся. Я понимаю, почему ты так поступил тогда. Перенервничал: новый район, новый дом. Только со мной ладить начал, а я уехала и оставила тебя одного… Но я правда не ожидала такого. Так что вот. Я тоже учусь, и урок усвоила: не оставлять моего мальчика одного, пока он не привыкнет к новому месту. Да и ты вообще ведёшь себя великолепно. Так что проехали. Закинешь посуду в посудомойку? Я пойду переоденусь, всё равно долго собираюсь, — у меня это уже начало входить в привычку.       Я опять поручаю Луке мелкую работу по дому, а сама иду собираться и одеваться. К хорошему быстро привыкаешь, а на моего мальчика можно положиться в этом плане. Ну и, конечно, я не боюсь брать Луку с собой. Он чудесный. Я же скорее, наоборот, чувствую себя спокойнее, когда он рядом и защищает меня, хоть иногда и перебарщивает со своей гиперопекой, как вчера в магазине. Может, с возрастом он станет поспокойнее: юность, гормоны, всё такое.       Сейчас мой Лука просто сияет, услышав, что я его понимаю. — Спасибо, мама… — Он быстро и ловко начинает возиться с посудой на кухне, словно играя с ней. — Я сделаю всё, чтобы тебе было удобно… Я всегда буду рядом с тобой, мама… — Его голос становится серьёзным и тёплым. — Я люблю тебя, мама…       Не так уж долго я бегаю по дому, как мне думалось. Уже очень скоро я стою в прихожей перед зеркалом, поправляю причёску и делаю лёгкий макияж. Можно в целом уже не так сильно спешить, так как я убедилась, что у меня ещё есть время, чтобы спокойно доехать до салона, где мы с подругой договорились встретиться.       Лука подходит сзади всё так же бесшумно, он просто обнимает меня. Ненавязчиво, тихо. Спокойно. Я вижу, как внимательно он всматривается в моё лицо через отражение, и сама невольно улыбаюсь. — Я закончил. — Правда? Вот и хорошо. Ты у меня, как всегда, красавчик. На, примерь. Я вчера забыла тебе отдать, когда мы домой вернулись. Надеюсь, с размером не ошиблась. Вроде на вырост взяла.       Я достаю из чёрной спортивной сумки, беспечно валяющейся в коридоре, ещё упакованный в брендовый пакет стильный пиджак. Мой доберман щурит глаза, довольно кивает, а потом позволяет мне надеть на него обновку. Лука и без того обладает потрясающими внешними данными, но в такой дорогой одежде и вовсе похож на топ-модель с глянцевых страниц люксовых журналов: высокий, статный, с идеальной осанкой и мужественными пропорциями тела. Честно говоря, поначалу мне было сложно подбирать для него вещи, слишком уж у него фигура эталонная, а большинство вещей, словно как назло, шьют на «плоских» людей. — Ну и как я выгляжу?.. Не глупо? — Я невольно хохотнула, смотря на Луку. Знаю, что эта игра: он просто напрашивается на похвалу и вовсе не сомневается в том, как же он хорош. — Идеально сидит! — Я беру с трюмо губную помаду и, повернувшись к зеркалу, крашу губы одним уверенным движением.       После мы выходим из дома, садимся в машину и едем по навигатору в нужную нам точку. Там, у входа, нас уже ждёт моя подруга Лена. С Лукой это их уже не первая встреча, да и на женщин он реагирует мягче что ли, не так ревностно. С Леной мой доберман вежливо здоровается, просто как хороший мальчик.       В общем, мы заходим с подругой в салон, болтая о всяких пустяках да сплетнях. Я висну на руке Луки. Нас встречает симпатичная администратор, и нас ведут в комнату для процедур. Я смотрю на Луку — я не нервничаю, я знаю, что мой доберман будет вести себя тихо и безупречно. Я почти уверена, что он даже от дверей не отойдёт. И всё же мне хочется, чтобы он больше вёл себя на свой возраст. Достаю из сумки телефон и протягиваю ему. — Я пока буду на процедурах, он мне там не потребуется. Так что пусть побудет у тебя. Может, ты поиграешь во что-нибудь, видео в интернете посмотришь. Всё остальное ты и так знаешь: где вода-чай, туалет. Я освобожусь и выйду к тебе через час. — Хорошо, я буду здесь, — Лука улыбается, и его тёмные глаза, такие глубокие и преданные, светятся спокойной уверенностью. Он будет ждать. Он берёт мой телефон, его длинные пальцы ловко скользят по экрану.       Лука буквально садится напротив дверей, ведущих в комнату для спа-процедур. Я вижу, как он сосредоточенно что-то начинает читать, его взгляд внимателен, а губы чуть тронуты улыбкой. Он выглядит таким большим и серьёзным, сидя на элегантном диване в этой светлой прихожей. Мой умничка.       Я отправляюсь на процедуру. Это мой долгожданный час полного расслабления. Лена без умолку болтает о чём-то, а я постепенно погружаюсь в блаженную дрёму. В какой-то момент Лена уходит в соседнюю комнату и осталась одна, наконец-то тихо. Меня растирают ароматными скрабами, купают в тёплой воде с маслами, обмазывают густыми, пахнущими травами кремами. Нежные руки делают лёгкий, расслабляющий массаж, потом — маникюр, педикюр, питательную маску для волос. Полный кайф. Час пролетает как одно мгновение, и я выхожу обновлённой, с сияющей кожей и лёгкостью во всём теле.       Возвращаюсь в прихожую. Лука сидит на том же месте, но телефон уже лежит рядом. Он смотрит на дверь, и когда я появляюсь, его лицо озаряется тёплой, яркой улыбкой. Он мгновенно встаёт, его высокое, мощное тело выпрямляется, и он делает шаг ко мне. — Мама… — его голос низкий и чуть хрипловатый от волнения. — Ты выглядишь… просто великолепно.       Я чувствую, как под его пристальным взглядом по коже пробегают мурашки. Он смотрит на меня так, словно видит впервые — изучающе, восхищённо, с нескрываемым желанием. Я улыбаюсь и подхожу ближе, чувствуя лёгкий, знакомый запах его кожи — чистый, с оттенком чего-то дикого и древесного. — А вот и я. Спасибо, дорогой. Не оплатишь счёт, пока я тут ещё немного приду в себя? — Достаю из сумки банковскую карту и протягиваю ему. Лука берёт карту, и его пальцы на мгновение касаются моих. От этого простого прикосновения по спине пробегает ток. Он кивает, его взгляд тёплый и твёрдый. — Конечно, мама.       Я остаюсь сидеть на мягком диване. Лена тоже уже вот-вот должна выйти. Я щурюсь от солнечного света, бьющего сквозь окна салона, и всё же не могу оторваться от спины Луки. Широкая, статная, плечи даже под тканью пиджака выглядят напряжёнными и крепкими, двигается тихо, уверенно и грациозно. Услада для женских глаз, и всё же такая пластика и ритмика тела совсем не подходит юноше, на которого я смотрю — скорее мужчине. Я невольно улыбаюсь, подумав о том, что если бы у меня когда-нибудь был сын, я бы хотела, чтобы он обладал хотя бы половиной той ауры, что есть у моего добермана. Уверена, это было бы чудесно. Лука быстро и спокойно обращается к администратору, потом без проблем проводит оплату. И всё же я невольно улыбаюсь, заметив, какие карие глаза холодные и спокойные. Но вот он поворачивается, чтобы вернуться ко мне, и тут же его лицо становится мягче, а глаза наливаются медовой сладостью. Я замечаю, что даже угол острых ушек чуть меняется, и он идёт ко мне, расплываясь в довольной улыбке.       Слышу щелчок дверей: из комнаты напротив выходит моя подруга, а значит, моему небольшому отдыху и любованию прекрасным пришёл конец. Даже немного жаль. — Всё готово, мама, — говорит Лука, возвращая мне банковскую карту. Его голос звучит тихо и как-то по-особенному тепло, когда он видит меня расслабленной и довольной. Он стоит совсем близко, и его тёмные глаза, кажется, готовы поглотить меня целиком. Я невольно одёргиваю себя от дурных мыслей и поднимаюсь с насиженного места. — Ты выглядишь просто прекрасно… Я люблю тебя, мама.       Его слова, произнесённые с такой простой, животной искренностью, как всегда, заставляют что-то сжаться внутри. Но прежде чем я успеваю ответить, голос Лены, резкий и нарочито громкий, разрезает уютную атмосферу салона: — Боже, Адель, ну что за спектакль? — Она подходит ближе, и в её глазах, помимо насмешки, читается та самая, знакомая мне до боли, усталость. — «Мама»… Серьёзно? Ты устроила себе идеального мальчика-сыночка на поводке? Все мы понимаем, что это просто питомец. Пёс. Он не может быть тем, кого тебе не хватает.       Меня будто окатили ледяной водой. Этот ледяной холодок вовсе не от обиды, а от того, что накатывает ощущение реальности. Я и сама всё знаю, но совершенно забылась в сладком сне. Который дал трещину, стоило просто услышать подобные слова со стороны. Я перевожу на секунду взгляд с недовольного лица подруги на Луку: я ожидала увидеть злость или обиду. Но я словно посмотрела на каменную маску ледяной скульптуры, словно он и вовсе не услышал ничего. Но... Лука смотрит прямо мне в глаза, и я вижу, как дрогнул чёрный омут зрачков, сужаясь с каждым мгновением всё сильнее. Мышцы на его спине напрягаются в одну секунду, пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, но лицо остаётся непроницаемым. Губы приоткрыты, и я слышу тихий вдох. Уши-треугольники стоят жёстко вперёд и вверх. Он делает едва заметный шаг вперёд, ставя себя между мной и Леной. Это чистый инстинкт, и он обжигает меня сильнее любых слов. — Лена, хватит, — мой голос становится грубее и громче, властнее и строже. Мой голос — он закипает от злобы и обиды, сжимая горло. Я хватаю Луку за запястье и отдёргиваю его. На секунду кажется, что я и на миллиметр сдвинуть его не смогу, его запястье словно отлито из стали. И всё же, не знаю как, но Лука, словно шёлковая ленточка, послушно упорхнув, отступает. Зрачки расширяются, уши расслабленно падают вниз и немного назад. Немое и спокойное подчинение, настолько мощное, что я на секунду даже не верю этому. Перевожу взгляд на подругу и понимаю, что всё случившееся смогла ощутить лишь я одна. Словно моё восприятие этого мира стало острее, а мир реагировал медленно. Не прошло и трёх секунд, а ярость во мне уже смешалась с леденящим адреналином. Я делаю шаг вперёд, чтобы продолжить говорить. Чтобы сказать то, что нужно не только Лене, а скорее слышать мне самой. — Тебе-то откуда знать, чего мне не хватает? У тебя за последние два года был хоть один, кто смотрел бы на тебя так, как Лука смотрит на меня? Хоть один, кто был бы рядом не потому, что ему что-то нужно, а просто потому, что ты есть?       Лена замирает, её насмешливую маску будто сдуло. В её взгляде мелькает незащищённость, та самая больная, которую мы так тщательно прячем. Мы обе. — Это не повод опускаться до… до этого, — она сжимает губы, сделав слабый жест в сторону Луки. — Это неправильно. И ты это знаешь. Да и… я не знаю, как это выразить до конца... Просто… просто мне жаль, что мы обе в нашем возрасте оказались настолько одиноки, что начинаем искать утешение в питомцах или в работе. Я-то ещё ничего, хожу на свидания, с мужчинами часто бываю, и мне многие оказывают внимание, хоть, конечно, в серьёзные отношения это не перерастает. Но всё же я хотя бы пытаюсь, а ты, подруга, кажется, совсем отчаялась, раз тебе приходится заполнять пустоту с помощью этого...       Её слова уже не звучат как нападение. В них слышится горечь признания. Я выдыхаю, чувствуя, как гнев отступает, сменяясь тяжёлой усталостью. В этот момент я отпускаю руку Луки и киваю в сторону дверей. Мой мальчик молча кивает. — Мне не «приходится», — тихо, но твёрдо произношу я, вновь посмотрев на Лену. — И он для меня не «это». Давай не будем. Просто… поедем есть. Я серьёзно хочу есть.       Я поворачиваюсь и иду к выходу. Лука, не сводя с Лены холодного, предупреждающего взгляда, движется за мной как тень. Подойдя к машине, Лука открывает мне дверь, его рука на мгновение ложится на мою спину, помогая сесть, — жест одновременно заботливый и властный. Потом он наклоняется ко мне, блокируя пространство между мной и улицей. — Я всегда буду с тобой, мама, — шепчет он так тихо, что слышу только я. Его дыхание обжигает щёку. — Никто не имеет права говорить с тобой так. Никто.       В его словах нет вопроса, только констатация факта, твёрдая и неоспоримая. Я лишь киваю, глотая комок в горле. И, честно говоря, не понимаю, что творится у него в голове сейчас. Моего милого мальчика словно подменили, но мне почему-то наоборот становится очень спокойно внутри. Грань того, кто кого защищает, окончательно потерялась у меня в мозгу. В этот момент подходит Лена, недовольно хлопнув дверцей с другой стороны. Её лицо обиженное и кислое. — Лен, пересядь, пожалуйста, на пассажирское, — прошу я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Мой доберман отпрянул и мягко закрыл дверь со стороны водителя, начиная двигаться к своему месту. — Луке тут будет удобнее выполнять свои обязанности телохранителя. — Что, всё ещё? Боже, милая, ты явно не разбираешься в мужчинах. Твой бывший реально маньяк, раз до сих пор сталкерит. — Она что-то ещё бурчит себе под нос, но, бросив взгляд на Луку, который теперь стоит у открытой двери и просто ждёт, молчаливый и огромный, не спорит. Неохотно перебравшись на заднее пассажирское сиденье, она утыкается в телефон, демонстративно показывая, что разговор окончен. — Ну, благодаря моему Луке я могу сейчас жить спокойно, — говорю я с вздохом полного облегчения.       Лука садится на пассажирское сиденье рядом со мной. Дверца захлопывается, и в салоне повисает густая тишина. Слегка касаюсь кнопки стартера, и под капотом вместо привычного визга стартера происходит что-то глухое и маслянистое — как будто здоровенный хищник, не открывая глаз, коротко и сыто рыкнул грудью. Стрелка тахометра падает на ровные «семь сотен», и машина начинает жить своей низкой, бархатной вибрацией, которая чувствуется даже в подушку сиденья. Перевожу селектор в D, убираю ногу с тормоза — и этот тяжёлый, двухтонный зверь плавно, будто нехотя, катится вперёд. Снаружи слышно только сухое шуршание шин по тёплому асфальту да редкое глухое «бу-бу» от выхлопа, когда я нажимаю газ, начиная покидать парковку, чтобы влиться в поток машин, неспешно текущих по городской улице. Внутри салона звучит лишь низкий, уверенный бас мотора, похожий на далёкий раскат грома, который обещает мгновенный рывок, стоит лишь чуть сильнее притопить педаль.       Я смотрю в окно на мелькающие улицы, чувствуя, как тепло от тела Луки, придвинувшегося вплотную, смешивается с холодком неразрешённой ссоры. Меня утомляет подобная атмосфера, слишком уж чуждо для меня всю дорогу ехать в гробовом молчании. Мне кажется жизненно необходимым сломать её. Нужно бы хоть что-нибудь. Любое слово. Светофор впереди загорается красным, а значит, это самый подходящий момент. — Лука, — наконец говорю я, поворачивая голову к нему. Голос звучит неестественно громко в этой тишине салона. — Скажи, рёбрышки на обед хочешь? Помнишь, в том ресторанчике «Мираж» были такие, с медово-горчичным соусом?       Лука медленно переводит на меня взгляд. Его глаза, кажется, стали ещё больше и округлее, ушки торчат вперёд, словно локаторы. Он словно опять превратился в моего ласкового щенка. Но когда я слышу «па-па-па» от того, как его хвост начинает стучать по кожаному сиденью, я невольно хохочу, расплываясь в радостной улыбке. Окончательно смягчается острый блеск в его глазах, уступая место привычной, глубокой сосредоточенности на мне. Он кивает, один раз, чётко. — Рёбрышки… звучит хорошо, мама, — его взгляд скользит на Лену, но тут же возвращается ко мне.       Это простой, бытовой ответ. Но в нём, в этой готовности принять от меня даже такую мелкую заботу, было наше перемирие с ним и наше общее, невысказанное перемирие с Леной. Гроза стала отступать, но тучи ещё клубились на горизонте где-то в глубине души. Светофор вновь загорается зелёным, и наша машина едет дальше. Ещё несколько минут, и мы добираемся до «Миража».       В ресторане я заказываю Луке рёбрышки, а нам с Леной — вино и закуски. Я сижу рядом с Лукой, болтая о пустяках с подругой. Больше никаких личных или серьёзных тем мы не обсуждаем. Наслаждаемся закусками и пьём вино, расслабляясь. Я лично ещё наслаждаюсь салатом с морепродуктами. Легко и спокойно. И именно когда я так расслабляюсь, я ощущаю, как горячая ладонь добермана опускается на мою ногу под столом, его большой палец иногда слегка водит по внутренней стороне бедра. Я вначале думаю убрать его руку, но в итоге просто накрываю её своей, сжимая. Лука словно понимает меня и переворачивает свою ладонь вверх, и в итоге мы сидим рядом, держась за руки, переплетя пальцы. Со стороны, наверное, это было так очевидно — то, что мы делаем. Но для нас это было подобно маленькому секрету, который знаем только мы вдвоём. По крайней мере, Лена не замечает этого или делает вид, что не замечает. А нам, в принципе, это уже и не важно. Я, доев салат, просто откидываюсь на спинку кресла и, держа бокал в одной руке, пью вино маленькими глотками. Наслаждаюсь алкоголем не спеша и размеренно. Мой доберман, хоть и держит меня крепко за ладонь, ест с большим аппетитом, вгрызаясь в мясо, даже до треска в рёбрышках, которые он кусает.       В какой-то момент наш разговор с Леной опять возвращается к тому, что она начинает просто тупо жаловаться мне на своего очередного ухажёра. Характер плохой, внешность ничего, но зарабатывает мало, да ещё и в загулы уходит часто. И так всё больше и больше образ принца, которого она встретила и полюбила в прошлом году, всё больше превращается в ужасное чудовище. Я даже уже не пытаюсь поддерживать беседу, Лена просто выговаривает всё, что накопилось. Моё участие в этом, по сути, и не требуется. Я же начинаю задумываться о своём... Лука вдруг наклоняется ко мне. — Мама… Ты всегда можешь рассказывать мне о своих проблемах… — шепчет он так тихо, что я едва слышу среди шума ресторана. — М-м? Да, дорогой? — переспрашиваю я, чуть улыбаясь от того, что вижу, как он подбирает слова, пытаясь выразить свою преданность, и моё сердце тает. Я расслабляюсь и улыбаюсь. — Всё хорошо, милый. Не думаю, что у меня вообще есть проблемы. Я проживаю счастливую жизнь в достатке, у меня всё есть... Может, просто я стала слишком жадной. И всё же мне хотелось бы ещё две вещи или, скорее, одну, но довольно большую. Я всё продолжаю мечтать, что выйду замуж и буду любима, что рожу одного или, может, двух ангелочков-деток. Но с каждым годом это кажется всё большей сказкой, недосягаемой мечтой. От этого мне становится немного грустно. Всё же мне уже за тридцать.       Из-за выпитого алкоголя я становлюсь менее сдержанной и более сентиментальной. Просто чувствую, что могу довериться Луке и рассказать ему хотя бы немного о том, что грызёт меня изнутри. Лука сжимает мою ладонь под столом сильнее. Я невольно поднимаю взгляд и вижу, как его глаза становятся тёмными и очень серьёзными. — Мама… Я всегда буду защищать тебя… И я помогу тебе решить твою проблему… — Он выдыхает, и в его голосе звучит страсть, чувственность. После ночи бурного секса его звериные инстинкты окончательно признали во мне свою самку, и теперь он считает себя моим мужчиной, моим партнёром. — Нам нельзя! — Это слово срывается с моих губ быстрее мысли. Я говорю резко и строго, глядя ему прямо в глаза.       Лука знает это. Деми-человеку и человеку нельзя иметь потомство. Это табу, закон общества. Да, многие нарушают его ради развлечения, но правда в том, что таких, как Лука, считают скотом, питомцами, игрушками или рабами. Сильных, как он, часто держат на цепи или убивают. Мысль о том, какая судьба ждёт нашего гипотетического ребёнка, а также его самого, если меня не станет, сводит с ума и пугает меня до лютой дрожи во всём теле. — Адель, всё в порядке? — спрашивает обеспокоенно Лена, смотря на меня и Луку.       На этой тяжёлой ноте наш шёпот обрывается. Я встаю из-за стола так резко, что аж пошатываюсь. Лука тянется ко мне, но я не даю ему коснуться меня. — Я... я отойду ненадолго. Одна. — После этого я иду в туалет.       Я чувствую такое чувство, будто схожу с ума, и в голове полный хаос из низменных желаний, вступающих в схватку с реальностью общества, в котором я родилась и выросла. Я понимаю, что сделала Луке больно. Понимаю, что поступила просто отвратительно и просто сбежала от него. Дверь в туалет открывается с тяжёлым тихим скрипом. Я подхожу к столику и, опершись на него руками, понимаю, что словно задыхаюсь и мне не хватает воздуха. Поднимаю глаза и вижу, как по моему лицу текут слёзы. — Хах... отвратительно... — поднимаю руку и касаюсь зеркальной поверхности, ухмыляясь, а потом со стоном опускаюсь на корточки, пытаясь собраться с силами и взять себя в руки.       Каблук словно режет кафель под ногами от каждого моего мимолётного движения и даже вздоха. И всё же я поднимаюсь. Раскручиваю правый краник и, включив холодную воду, начинаю умываться и смывать слёзы и поплывший макияж. Раздражённо пытаюсь поправить макияж, но всё бесполезно. Так что я решаю просто всё смыть и вытереть лицо сухими салфетками-полотенцами. Невольно вспоминаю, что обычно в кармане каждого костюма практически всегда валяются у меня маленькая тушь и губная помада. Пошарив немного руками в кармане пиджака, облегчённо выдыхаю и начинаю поправлять макияж.       Я заканчиваю красить ресницы, когда слышу тихий, осторожный стук в дверь. Не вежливый «тук-тук», а скорее кончиками когтей — царапающий, вопросительный. Я замираю. Сердце пропускает удар, потому что я знаю эти касания. — Мама? — его голос приглушён деревом двери, но я слышу эту хрипотцу. Он волнуется. Лука никогда не волнуется. — Ты там... долго.       Я выдыхаю, прижимая ладонь к груди, чтобы унять бешеный стук. Щёлкаю замком и приоткрываю дверь. В щель вижу его плечо, край пиджака. Он стоит так близко, что заслоняет весь коридор. — Всё нормально, — мой голос звучит сипло, я прочищаю горло. — Сейчас выйду.       Он молчит секунду. Потом в проёме появляется его рука — широкая, с длинными пальцами, едва заметными когтями. На сгибе локтя висит моя сумочка. Кожаный ремешок почти тонет в его ладони. Он протягивает её мне, как подачку, не переступая порог. Потому что знает: женский туалет — территория, куда даже ему нельзя. Это правило он выучил давно и никогда не нарушал. — Ты забыла, — говорит он тихо. — Я подумал... тебе может понадобиться.       Я протягиваю руку, чтобы забрать сумку из его руки. Наши пальцы на мгновение соприкасаются, и меня словно током бьёт. Его рука горячая, чуть влажная — он сжимал кулаки всё это время, пока меня не было. На миг мне кажется, что костяшки его руки краснее обычного, а под чёрными когтями словно даже запеклась кровь. Поднимаю взгляд на Луку с немым вопросом. Он что, стену пробил? Вижу, как он отводит взгляд, прижав уши к голове. Хочу спросить, но понимаю, что сейчас я просто не отважусь спросить у него такое. Не думаю, что я имею на это право. — Лука... — Я виноват, мама. — Он не смотрит на меня. Опустил голову, уши-треугольники прижимаются к голове так сильно, что аж скрываются среди его чёрных волос. В тусклом свете коридора он выглядит огромным и жалким одновременно. — Не надо было... говорить это там. Я знаю, что нам нельзя. Я просто...       Он замолкает. Не может сказать «я просто хочу тебя так, что готов разорвать этот грёбаный мир». Но я и так это слышу. В каждом его вздохе. В том, как дрожат его пальцы, сжимающие воздух. Я забираю сумочку, опуская взгляд в пол, медленно расстёгиваю молнию, задерживая замочек на каждом металлическом зубчике. Чувствую привычный, тянущий дискомфорт внизу живота — напоминание о том, что первый день месячных не щадит никого. Даже тех, у кого разбито сердце. — Ты не виноват, — говорю я, и это ложь, которую мы оба понимаем. Виноваты оба. Виновато всё: этот ресторан, эти люди, этот долбаный закон. — Я сейчас уже выйду. Подожди меня ещё минуту. Я... мне нужно.       Лука кивает, не задавая вопросов. Просто отступает к стене и замирает, как статуя. Как пёс у двери хозяина, который не уйдёт, даже если будет гореть всё здание. Я захлопываю дверь, прислоняюсь к ней спиной на секунду. В груди колотится, в висках стучит, а внизу живота ноет — глухо, размеренно, как барабан похоронного марша. Я забираюсь рукой в открытую сумочку и достаю запасную прокладку. Быстро расстёгиваю джинсы, меняю прокладку — пальцы дрожат, упаковка не слушается, но я справляюсь, поправляю бельё. Стыдно? Наверное. Но не перед ним. Перед собой — за то, что вообще довела себя до такого состояния. Чуть позже я уже смываю слегка краснеющую воду с рук, мою их до какой-то болезненной скрупулёзности. Поднимаю взгляд и смотрю на себя в зеркало. Из отражения на меня смотрит женщина, которую я почти не узнаю. И внутри просто — пустота.       В чувства меня возвращает вспышка света от дёрнувшегося напряжения лампы над раковиной. Дальше я выхожу из туалетной комнаты. Лука всё ещё здесь. Всё так же стоит у стены, сложив руки за спиной. Но когда он видит моё лицо — его глаза темнеют. Он делает шаг ко мне, и я чувствую, как его рука осторожно ложится мне на поясницу. Не сжимает. Не притягивает. Просто — лежит. Тёплая, тяжёлая, успокаивающая. — Пойдём, мама, — шепчет он. — Я отведу тебя.       В зале я не сажусь на своё место, беру бокал вина со стола и, не спрашивая ни у кого разрешения, осушаю его залпом. Лена поджимает губы, но молчит, после нашей ссоры ранее она просто не уверена, что её слова смогут хоть как-то утешить меня. Вздыхая, она упоминает фильм, который скоро должен выйти на экранах кинотеатров. Что мы уже давно не ходили в киношку просто вместе, как в студенческие годы. Я согласно киваю, хотя и понимаю, что вряд ли уже захочу с ней куда-то ещё пойти. Что-то внутри меня всё продолжало ломаться, хотя внешне я, казалось бы, была уже в порядке. Мой Лука стоит у стены, сложив руки за спиной, и смотрит в пол. Но я знаю — он следит за каждым моим движением. Краем глаза. Кончиками ушей. Каждой клеткой своего огромного и преданного нечеловеческого тела. — Ещё, — говорю я проходящей мимо официантке, показывая пустой бокал. — Повторите...       Дальше всё плывёт, и грани мира стираются вместе с выпитым вином. Второй бокал идёт легче. Третий — почти как вода. Я помню, как Лена пыталась забрать у меня четвёртый, помню, как Лука вдруг оказался рядом — подхватил меня под локоть, когда я качнулась. Его пальцы сомкнулись на моей талии, горячие, уверенные. Он ничего не сказал. Просто прижал меня к себе, давая опору, и я почувствовала, как под его кожей перекатываются мышцы, как бьётся сердце — часто, испуганно, по-звериному. — Хватит, мама, — прошептал он мне в волосы. — Поехали домой.       Лена что-то крикнула вслед, но я уже не слышала. Кажется, что-то о том, что она сама поедет домой на такси и потом ещё меня наберёт. Может быть, не уверена. Лука вёл меня через зал, одной рукой обнимая за плечи, другой — неся мою сумочку. Люди расступались. Они всегда расступаются перед ним. Не потому что уважают. Потому что чувствуют в моем добермане — хищника. Опасного. Чужого.       Лука сел на место водителя и повез меня домой. В машине меня укачало. Я закрыла глаза, прижалась лбом к холодному стеклу и слушала, как он дышит. Ровно. Глубоко. Как мотор — урчаще и низко. А может, я просто окончательно запуталась и приняла звук машины за звуки, что издаёт Лука. А может, они действительно похожи. Я ненадолго прикрыла глаза и даже провалилась в сон, который как рукой сняло, стоило нам добраться домой.       Дома... дома я почему-то решила, что должна его накормить. Настоящим ужином. Стояла у плиты босиком, в одной рубашке и трусиках, наливая масло в раскалённую сковороду, и Лука молча стоял за спиной, готовый поймать, если я упаду или обожгусь. Я жарила мясо, которое он сам купил, и плакала, и смеялась одновременно, потому что алкоголь размягчил ту колючую проволоку, которой я обычно опутываю свои мысли. — Мама… Прости меня… — вдруг сказал он. Голос дрожал. — Я не хотел тебя расстроить… Я люблю тебя, мама…       Я обернулась. Он стоял в двух шагах, опустив руки, с таким выражением на лице, что у меня сердце раскололось. Как у пса, которого ударили. Который не понимает — за что? За то, что любит? — Знаю, мой Большой Мальчик, — я обняла его. Притянула к себе, заставив уткнуться лицом в мою грудь. Он выдохнул — горячо, влажно, и его руки обвили мою талию, прижимая так крепко, будто боялся, что я растворюсь. — Ты мой единственный и самый лучший! Знаешь, дорогой, я так устала на работе. Может, взять отпуск на пару недель и улететь с тобой на острова? — Лука горько улыбнулся в моём объятии. Я почувствовала, как дрогнули его губы на моей ключице. — Острова… Это звучит как мечта, мама… — Он целовал мою шею. Медленно, нежно, грустно. — Я люблю тебя, мама… Я люблю тебя…       Он повторял это как молитву. С каждым поцелуем — между слов, на выдохе, на вдохе. Я гладила его по голове, запускала пальцы в жёсткие волосы на затылке, мяла его уши — мягкие с внутренней стороны, бархатистые, тёплые. Он замирал от каждого моего прикосновения. Скулил тихо-тихо, по-щенячьи. — Ум, какой ты у меня ласковый и милый, — опьянённая выпитым вином, бормотала я. — Я тоже тебя люблю.       Сочное шипение привлекло моё внимание — это мясо, что я так старательно жарила на сковороде. Уже вечер, и я точно не хотела, чтобы мой Лука опять голодал ночью по моей вине. Хочу хоть так немного загладить свою вину перед ним. Просто хочу, чтобы всё вернулось, чтобы было как раньше, до того, как я переступила грань и утащила Луку за собой, причиняя ему столько боли. Потому я всеми силами пытаюсь развеселить моего добермана, чтобы хоть немного ему стало легче и не так болело сердце. Ни его, ни моё.       И в какой-то миг я действительно смогла забыть обо всём...       Лука стоял рядом. Его тёплое тело излучало спокойствие и силу, от которой у меня кружилась голова сильнее, чем от вина. Он брал у меня из рук посуду, поправлял сползающую футболку на моём плече, убирал волосы с лица. — Мама, ты такая милая… Я люблю тебя… — Он снова прильнул губами к моей шее. Я рассмеялась — звонко, пьяно, счастливо. — Где мой носик? — спросила я, тыча в воздух вилкой.       Он улыбнулся. Я почувствовала это кожей — как дрогнули его губы на моей щеке. А потом он ткнулся носом — холодным, влажным кончиком — прямо мне в щёку. — Твой щеночек здесь, мама, — прошептал он. — И я всегда буду рядом с тобой… — Ум. Знаю~ — я отставила вилку и запустила пальцы в его волосы, царапая лёгкими ногтями кожу на затылке. — Я лучшая на свете мать… да мать твою, помидоры убегают~ лови~       Он поймал. Подхватил помидор, который я уронила, и положил обратно на разделочную доску. А потом обнял меня со спины, прижался всем телом — горячим, твёрдым, пахнущим лесом и звериной шерстью — и замер. Мы так и стояли: я — жарящая мясо, он — вжимающийся лицом в мои волосы, вдыхающий меня, пьянеющий от меня.       Мы веселились, готовили, ластились друг к другу как новобрачные. Я забыла обо всём. О Лене, о её словах, о законе, о том, что послезавтра наступит понедельник. Я просто была. С ним. В нашей кухне. В нашей маленькой вселенной, где никто не имеет права сказать, что это неправильно.       Камерный ужин окутал медовой расслабляющей сладостью. После него я довольно рано для себя легла в постель. Усталость и алкоголь сделали своё дело. Лука лёг рядом, на бок, подперев голову рукой, и просто смотрел. Я же шарила рукой по простыне, нащупала телефон. Экран плыл, буквы двоились. Я листаю сайт с билетами. Название какого-то курорта бросается в глаза из-за коктейля — «Лунная любовь». Красиво. Правильно. Я нажимаю «купить», ввожу данные, не глядя на цену. Потом откладываю телефон, поворачиваюсь к Луке и обнимаю его за шею. — Мы едем, мой хороший, — шепчу я, уже проваливаясь в сон. — Мы едем...       Он улыбается — я чувствую это по тому, как его губы касаются моего лба. Его глаза блестят в темноте, и я знаю — он счастлив. Потому что я рядом. Потому что хотя бы сейчас, пока никто из чужих глаз не видит, мой доберман может обнимать меня, усыпать моё тело поцелуями, чувствовать себя любимым.       Вроде бы всё к ночи наладилось. Я засыпаю сладко, прижавшись к его тёплому боку, и мне кажется — завтра будет лучше. Но осадочек горечи между нами остался. Тонкий, как лезвие. Глубокий, как рана. Он останется. До самого утра. До островов. До того момента, когда нам придётся вернуться обратно.