Глава 2. Трое в отражении озера

Автобус, который вёз детей в «Бирюзовую Зарю», пах бензином, старыми сиденьями и тревогой. Последнее, конечно, никто не мог бы описать словами. Но Лида чувствовала этот запах кожей, когда автобус свернул с шоссе на грунтовую дорогу и деревья сомкнулись над головой, как крылья огромной птицы. Она сидела у окна, прижимая к груди рюкзак — единственную вещь, которая была по-настоящему её. В рюкзаке лежали смена белья, мыло в серой бумаге, выцветшая фотография женщины, которую Лида не помнила (воспитательница сказала — мама), и тетрадь в клетку, где она записывала странные вещи. Например: «12 мая — воспитательница Зинаида Мироновна сказала, что я поеду в лагерь. Никто из других детей не поехал. Только я. Почему?» Тогда, три месяца назад, она ещё не знала ответа. Не знала и сейчас. В детском доме, который примыкал к лагерю западным крылом, все знали о «Бирюзовой Заре». Это была гордость системы — лагерь, который брал не только своих, но и детей из обычных семей. «Интеграция», — говорила директриса. «Новые возможности», — вторил завуч. «Как же повезло», — вздыхали дети, которые ни разу туда не попали. Лида не вздыхала. Она присматривалась. Первое, что она заметила: лагерь при детском доме не строят просто так. На это нужны деньги, разрешения, годы согласований. А «Бирюзовая Заря» появилась будто из ниоткуда — в начале восьмидесятых, без шума, без газетных статей. Второе: в лагере работали вожатые, которых никто никогда не видел в посёлке. Они не ходили в магазин, не ездили в город, не звонили из автомата. Они просто были. Третье: лес. Лида смотрела в окно на тёмные стволы сосен и чувствовала, как внутри разрастается холод. Это был не страх. Это было узнавание. Будто лес знал её, а она — его. И это знание не сулило ничего хорошего. — Эй, ты чего такая кислая? — раздалось слева. Лида обернулась. Рядом с ней, развалившись на двух сиденьях, сидел рыжий парень. Огненно-рыжий, как лисий хвост, с веснушками, рассыпанными по переносице, и глазами цвета молодой хвои. Он был старше — Лида сразу определила: лет шестнадцать. И он пах не детдомом. Он пах дорогой парфюмерией, новой кожей кроссовок и той уверенностью, которая бывает только у тех, кто никогда не просыпался от крика в общей спальне, потому что из шкафа выбежала мышь. — Не твоё дело, — ответила Лида. Парень усмехнулся. — У тебя характер, как у моей сестры. Только она младше и вреднее. Анечка, — он кивнул куда-то вперёд, где в первых рядах автобуса возилась девочка лет восьми-девяти. — Ей тоже дали путёвку. Представляешь? Всей команде — в Артек. А она захотела сюда. Да и я, дурак, проспорил. — Что значит «проспорил»? — Ну, — парень почесал затылок. — Сказал, что если Пашка, он из моей команды, забьёт решающий гол в финале, я поеду с сеструхой в этот лагерь вместо Артека. Как ты поняла, он забил, поэтому я здесь. Лида почти улыбнулась. Почти. — А ты, — продолжил парень, не спрашивая разрешения. — Ты из какого города? — Ниоткуда, — сказала Лида. — Я из детдома. Она сказала это так, будто сообщила, что на улице дождь. Просто факт. Без жалости к себе, без вызова. Просто. Парень замолчал на секунду. Потом протянул руку. — Глеб. Можешь звать Рыжим, всё равно все зовут. Лида посмотрела на его руку. Широкую ладонь с мозолями от турника. И пожала. — Лида. Они так и сидели, держась за руки чуть дольше, чем нужно, пока автобус не затормозил и не распахнулись двери, впуская внутрь запах разнотравья и чужой, настороженной тишины.

***

Маруся ехала в этом же автобусе, но никто её не замечал. Она сидела на заднем ряду, вжавшись в угол, и смотрела на свои колени. Рыжий парень, который громко разговаривал с той девочкой из детдома, показался ей слишком шумным. Все показались слишком шумными. Даже шины, шуршащие по гравию, казались ей криком. Марусе было одиннадцать. Три месяца назад она ещё жила в маленькой квартире на первом этаже, где пахло щами и отцовским перегаром. Потом пришли тёти из опеки — строгие, в синих плащах, с папками. Они что-то говорили про «неблагополучную обстановку» и «временное изъятие». Маруся не плакала. Она давно перестала плакать. В детском доме её определили в пятый отряд. Не потому, что она была умной или талантливой. Просто так вышло. И там она впервые увидела Лучика. Он пришёл знакомиться с новыми детьми в первый же день. Маруся помнила каждую секунду: как он улыбнулся, как его светлые волосы упали на глаза, как он наклонился к ней, чтобы пожать руку, и его уши — собачьи, мягкие, светлые — дрогнули. «Маруся, да? Хорошее имя. Милое. Как ты сама». Она тогда не ответила. Она вообще редко отвечала. Но Лучик вдруг сел рядом с ней на корточки и сказал то, что никто никогда не говорил: «Ты не обязана говорить. Я и так тебя понимаю». И это было правдой. Маруся не знала, как это работает. Но когда Лучик был рядом, её мысли становились громче. Она думала: «Я боюсь», и он через секунду говорил: «Здесь нечего бояться». Она думала: «Мне холодно», и он отдавал свою ветровку. Будто между ними была нитка, невидимая, прочная, которая тянулась от её сердца к его. Лучик не объяснял это. Он сам выглядел растерянным. Иногда Маруся ловила на себе его взгляд — задумчивый, тревожный, будто он видел в ней что-то, чего не видел никто другой, включая её саму. Сейчас, в автобусе, она думала о нём. О том, что скоро увидит. И от этой мысли в груди становилось тепло, как от чая с мёдом, который ей когда-то дала соседка по лестничной клетке — единственный взрослый, пожалевший её и вызвавшей опекунов в тот же день. Автобус остановился. Дети зашумели, засобирались. Маруся осталась сидеть, пока почти все не вышли. А потом поднялась — тихо, как тень, — и шагнула в свет.

***

Лагерь встретил их полуденным солнцем. Глеб вышел первым и присвистнул. Он ожидал чего-то казённого — таких же серых корпусов, как в пионерлагере, куда его класс ездил два года назад. Вместо этого перед ним раскинулось разноцветье: фиолетовые шатры, розовые домики, вишнёвая роща, японские пагоды, средневековые флаги, чёрно-белая громадина вдалеке и зелёно-жёлтая стена винограда, за которой угадывалась столовая. — Ни хуя себе, — сказал он, забыв, что рядом маленькие дети. — Глеб, не ругайся! — пискнула Анечка, выпрыгивая из автобуса. Её светлые косички торчали в разные стороны, на футболке был нарисован котёнок. — Ты обещал! — Ладно-ладно, — он взъерошил её макушку. — Ты в какой отряд? — В седьмой! Там всё фиолетовое и вожатая — кошечка! Настоящая кошка, Глеб! Глеб хотел было спросить, что значит «настоящая кошка», но в этот момент его взгляд упал на девушку, которая выходила из ворот лагеря. Она была высокой — выше его, хотя ему шестнадцать и он был не маленьким. Длинные фиолетовые волосы заплетены в две косы, кошачьи уши настороженно повёрнуты в сторону леса, глаза — светло-голубые, как небо в морозный день. Она улыбнулась Анечке, и в этой улыбке было столько тепла, что Глеб на секунду забыл, как дышать. — Луна, — представилась она, поймав его взгляд. — Ты, наверное, брат Анечки? Она говорила. — Глеб, — выдавил он, чувствуя себя идиотом. — Я в красный отряд. Это… здесь? — Да, Теодор уже ждёт. Иди прямо, потом налево, не пропустишь. Она сказала это так спокойно, будто провожала новеньких каждый день. И, наверное, так и было.

***

Лида не пошла сразу в свой отряд. Она задержалась у автобуса, дожидаясь, пока разберут вещи. Ей нужно было посмотреть. Понять. Привыкнуть. Четвёртый отряд, куда её определили (тринадцать лет — самая граница между младшими и старшими), выглядел как открытка из Японии. Бирюзовые и оранжевые флажки, сакуры, которые цвели не в срок, лотосы в маленьком пруду. И вожатая — рыжая девушка с девятью хвостами, в кимоно и очках, которая что-то писала в блокнот, не поднимая головы. — Саша, — позвала её девушка из соседнего отряда, розовая и кудрявая. — Ты видела новеньких? — Вижу сейчас, — ответила лиса, не поднимая глаз. — Девочка с рюкзаком. Из детдома. Умный взгляд. Будет проблемной. Лида вздрогнула. Не от слов — от того, как они были сказаны. Спокойно. Оценивающе. Как будто Саша говорила не о человеке, а о погоде. — Не обращай внимания, — раздался голос рядом. Лида обернулась. Рядом стояла Маруся. Маленькая, незаметная, с глазами цвета лесного ореха. Она смотрела на Сашу без страха, но с какой-то тихой грустью. — Она всех так, — продолжила Маруся. — Она умная, но злая. А ты в четвёртый? А я в пятый. К Лучику. — К кому? — К вожатому. Он… — Маруся запнулась, подбирая слова. — Он понимает меня. Лида хотела спросить — что именно понимает? Но не спросила. Потому что в глазах этой маленькой девочки было что-то такое, от чего собственные вопросы показались грубыми. — Пойдём, — сказала Лида вместо этого. — Покажешь мне свой пятый. Маруся улыбнулась — первый раз за долгое время — и кивнула.

***

Пятый отряд пах вишнями и деревом. Столы для настольных игр стояли прямо под открытым небом, на траве лежали подушки, с веток свисали бумажные фонарики. И среди всего этого великолепия, склонившись над шахматной доской, сидел парень со светлыми волосами и ушами ретривера. — Лучик, — позвала Маруся тихо, но он услышал сразу. Он поднял голову, и его лицо осветилось — не улыбкой даже, а чем-то более глубоким. Облегчением. — Ты приехала, — сказал он, вставая. — Я волновался. — Почему? — спросила Маруся. Лучик посмотрел на неё, потом на Лиду, потом снова на Марусю. — Не знаю. Просто… чувствовал, что дорога будет тяжёлой. Лида стояла в стороне и смотрела на этого странного вожатого. Уши. Хвост. Светлые глаза, в которых не было ничего человеческого — и одновременно слишком много человеческого. Она видела таких первый раз, хотя слышала о них. Все в детдоме слышали о вожатых из «Бирюзовой Зари». Но одно дело — слушать. Другое — видеть. — Ты Лида? — спросил Лучик, поворачиваясь к ней. — Саша говорила, ты в четвёртый. Тяжело будет. Но ты справишься. — Откуда ты знаешь? — спросила Лида резче, чем хотела. Лучик наклонил голову, как собака, которая пытается понять незнакомую команду. — Ты не боишься. Это редкость. Здесь многие боятся, но не ты. Он сказал это как факт. И Лида вдруг поняла, что это правда. Она не боялась. Она злилась. Злилась на этот странный лагерь, на этих полулюдей-полуживотных, на лес за забором, на детдом, на всё. Но страха не было. Только холодное, цепкое внимание. — Спасибо, — сказала она. — Я пойду. Меня ждут. Она развернулась и пошла к выходу из пятого отряда, чувствуя на спине взгляд Лучика. И другой взгляд — Марусин. Тёплый, понимающий, будто девочка видела её насквозь и ничего плохого там не находила.

***

Глеб нашёл красный отряд без труда. Флаги с драконами развевались на ветру, подростки в красных футболках гоняли мяч, а на скамейке, жуя яблоко, сидел парень с чёрными волосами и странными узорами на лице. — Теодор? — спросил Глеб. — Он самый, — парень поднялся. Он был высоким, жилистым, с красным хвостом, который лениво волочился по земле. — А ты, значит, Глеб. Футболист. Я слышал, вы финал выиграли. — Второй год подряд, — Глеб не удержался от хвастовства. Теодор усмехнулся, и из его ноздрей вылетела тонкая струйка чёрного дыма. — Посмотрим, как ты на наших полях побегаешь. У нас бассейны, корты, футбольное поле с хорошим газоном. Только одно правило, — его чёрные глаза стали серьёзными. — Не ходи в лес. — А что там? Теодор посмотрел в сторону леса, и Глеб заметил, как напряглись его плечи. — Ничего хорошего, — сказал дракон. — Поверь.

***

Первый вечер в «Бирюзовой Заре» запомнился Лиде тремя вещами. Первое — ужин в общей столовой, где Ари, золотоволосый вожатый с глазами хищника, накормил её самой вкусной картошкой, которую она ела в жизни. Он не спросил, кто она и откуда. Просто положил добавки и улыбнулся. И в этой улыбке не было жалости или заботы — только сухость. Второе — разговор с Сашей в четвёртом отряде. Лиса устроила смотр новеньким в своей обычной манере: задала пять вопросов по математике, три по литературе и один по истории. Лида ответила на все, кроме последнего. Саша поджала губы и сказала: «Приемлемо». Для неё это был высший комплимент. Третье — лес. Когда лагерь уснул, Лида вышла из своего домика и подошла к забору. За ним, в темноте, стояли деревья. Они не шевелились, хотя был не особо таки слабый ветер. Но Лиде показалось, что они наблюдают и выжидают. — Тоже не спится? Она вздрогнула. Рядом стояла Маруся — босая, в длинной ночной рубашке, похожая на привидение. — Ты как здесь оказалась? — спросила Лида. — Заборы же закрыты. Маруся пожала плечами. — Я маленькая. Пролезла. А ты что здесь делаешь? Лида помолчала. Потом сказала то, о чём не говорила никому: — Я хочу понять, что здесь происходит. Почему этот лагерь построили. Почему вожатые такие странные. Почему лес… — она запнулась. — Почему он такой. Маруся взяла её за руку. Ладошка у неё была холодной и тонкой, как птичья лапка. — Я помогу тебе, — сказала она. — Только будь осторожна. Лучик говорит, что правда иногда страшнее даже леса. Лида посмотрела на девочку. На её серьёзные глаза, на её тихую храбрость. И кивнула. — Договорились. Лес молчал. Но Лида знала — он слышал. Где-то в посёлке, в комнате без окон, человек в сером пальто поставил галочку в журнале наблюдений. «Объект 4 (Лида, 13 лет) проявила инициативу к исследованию. Объект 7 (Маруся, 11 лет) — кооперацию. Наблюдение продолжается.» Человек улыбнулся. У него не было лица. Только серый овал и две точки вместо глаз. Эксперимент входил в новую фазу.