Глава 11. Последний разговор

1978 год пах иначе, чем всё, что было потом. Он пах дешёвым коньяком в рюмках с мутными стёклами, духами «Красная Москва», которые Лариса купила в переходе у метро, и тем особым запахом свободы, который бывает только у взрослых, когда они думают, что их жизнь принадлежит только им. Бар назывался «У Аллы». Непонятно, кто такая Алла — может быть, бывшая жена хозяина, может быть, певица из ресторана, повесившаяся в гримёрке после того, как её уволили за пьянку. Никто не знал. Но название было написано неоновыми буквами над входом, и одна из них — вторая «Л» — постоянно мигала, превращая «Аллу» то в «Аллу», то в «Алу», то в какой-то бессмысленный набор букв, который всё равно никто не читал. Роман сидел за столиком у окна и ждал. Он заказал коньяк, но не пил — только крутил рюмку в пальцах, наблюдая, как золотистая жидкость стекает по стенкам. Ему было тридцать два года, он выглядел на все сорок — седина на висках, мешки под глазами, пальцы желтоватые от никотина, хотя он никогда не курил. Это была нервная желтизна, цвет хронической бессонницы и постоянного чувства вины, которое он давно перестал замечать. Лариса опоздала на двадцать минут. Она всегда опаздывала — даже в цирковом училище, когда они вместе учились воздушной гимнастике, даже на свидания, даже на похороны собственной матери. Роман знал эту её привычку и не злился. Он вообще никогда не злился на Ларису. Она была единственным человеком, которого он боялся обидеть. — Ромка! — Лариса ворвалась в бар, как ураган, звеня серёжками и браслетами. На ней было красное платье, которое она ушивала три раза — худела постоянно, но не от диет, от нервов. Волосы, русые с рыжиной, были стянуты в высокий хвост, на плечах висела лёгкая кофта, которую она сняла, едва сев за стол. — Ты себе представляешь, что случилось? — Привет, Лара, — Роман улыбнулся той особенной улыбкой, которую приберёг для неё одной. — Я тоже рад тебя видеть. — Да подожди ты со своим «привет»! — Лариса махнула официанту, заказала себе то же, что и у Романа, и затараторила, не давая ему вставить ни слова. — У Магомеда дочка родилась! Представляешь? Мой брат-близнец, тот самый, который вечно в книгах сидел и стихи писал, стал папой! Я сама имя выбирала! Маруся. Красивое, правда? — Очень, — сказал Роман, хотя ему было всё равно. — Ты не представляешь, какая она маленькая! — Лариса развела руки на ширину спичечного коробка. — Я держала её на руках, она даже не пищала, просто смотрела на меня своими глазищами и молчала. Вся в отца, такая же серьёзная. И в мать, конечно, — она поморщилась. — В мать, про которую я тебе рассказывала. — Помню, — кивнул Роман. — Жена Магомеда. — Ай, не хочу о ней, — Лариса отмахнулась, но через секунду снова завелась. — Ты знаешь, она изменяет ему. Прямо при нём, почти не скрываясь. Я видела, как она с каким-то мужиком на кухне целовалась, когда Магомед спал в комнате. Я хотела ему сказать, но он не поверит. Он вообще никому не верит, кроме неё. Идиот. — Бывает, — сказал Роман. — Не «бывает», а трагедия, — Лариса сделала большой глоток коньяка, поморщилась — не привыкла пить крепкое — и продолжила: — И знаешь, самое ужасное? Магомед после встречи с каким-то другом пропал. Неделю уже нет. Я обзвонила все больницы, морги, милицию. Нигде нет. — С каким другом? — спросил Роман, и в его голосе мелькнуло что-то, что Лариса не заметила — слишком быстро говорила, слишком быстро пила. — Да кто ж его знает. Сказал, что встретится с одним человеком по поводу работы. Какой у него работа? Он же библиотекарь! Какие могут быть встречи с друзьями у библиотекаря? — Может быть, ему предложили что-то новое, — предположил Роман. — Более интересное. — Да что может быть интереснее книг? — Лариса вздохнула. — Ладно, не хочу о грустном. Ты как? Рассказывай. — Всё хорошо, — сказал Роман. — Работаю. Закончил проект детского дома два года назад, теперь занимаюсь лагерем. — Каким лагерем? — Летним. Для детей из того же детдома. И не только, кстати. Берём и из полных семей. Интеграция, понимаешь? — Понимаю, — Лариса кивнула, хотя ничего не понимала. — Ты молодец, Ромка. Всегда был добрым. Помнишь, как мы в училище… Она замолчала, потому что Роман вдруг перестал улыбаться. — Что-то случилось? — спросила она. — Нет, — он снова улыбнулся, но улыбка была другой. Лариса не заметила и этого. — Просто задумался. Ты стала тренером, да? — Ага! — Лариса оживилась. — В цирковом училище, в том же, где и мы учились. Представляешь? Теперь я учу девочек летать под куполом. Они такие смешные, боятся высоты поначалу, но потом привыкают. Одна, самая маленькая, вообще не боится. Я её уже на трапецию пускаю. — А ты сама летаешь? — Иногда, — Лариса мечтательно закатила глаза. — Для души. Когда никого нет в зале, включаю свет и лечу. Знаешь это чувство? Когда ты в воздухе, и весь мир внизу, такой маленький, такой неважный? — Знаю, — сказал Роман. — Я тоже скучаю по этому чувству. Они помолчали. Лариса допила коньяк и заказала второй. Роман смотрел на неё и думал о том, что она красивая. Всегда была красивой. И всегда была недосягаемой — не потому, что не замечала его, а потому, что замечала всех сразу, растворялась в каждом, как коньяк в её бокале, и не оставляла никому достаточно места. — Лара, — сказал он. — Пойдём прогуляемся? Набережная сегодня красивая. Луна полная. — Пойдём, — легко согласилась Лариса. Она была из тех людей, которые соглашаются на всё, если рядом есть кто-то, кто говорит красиво. Они вышли из бара. Ночной город пах рекой и асфальтом, нагретым за день. Фонари горели тускло, кое-где перегоревшие лампы мигали, как та буква «Л» над входом в бар. Лариса взяла Романа под руку — машинально, привычно, как брата. Он не возражал. — Ты знаешь, — сказал он, когда они подошли к озеру. — Я тут недавно думал о животных. — О животных? — Лариса удивилась. — Каких? — Разных. Которые нравятся людям. Ты, например, любишь каких-нибудь? — Кошек, — ответила Лариса, не задумываясь. — Они такие грациозные. Такие гордые. Смотрят на тебя сверху вниз, будто ты не человек, а мебель. И при этом мурлыкают. В этом есть что-то… загадочное. — Кошек, значит, — Роман кивнул. — Хорошо. Они прошли ещё немного. Озеро было тёмным, маслянистым, в нём отражалась луна — бледная, равнодушная. Где-то вдалеке лаяла собака, и этот звук казался единственным живым во всей округе. — Ромка, а куда мы идём? — спросила Лариса, когда они свернули с набережной к неприметному серому зданию, вросшему в землю. — Хочу тебе кое-что показать, — сказал Роман. — Мою работу. Ты же всегда интересовалась. — Прямо сейчас? — Лариса засмеялась. — Ночью? — Самое подходящее время, — ответил Роман, открывая дверь ключом, который достал из кармана пиджака. Внутри пахло хлоркой и чем-то медицинским, стерильным, как в операционной. Лариса поморщилась, но пошла за ним — из любопытства, из доверия, из той особой глупости, которая свойственна всем, кто думает, что с ними ничего плохого не случится. — Вот мой кабинет, — сказал Роман, открывая ещё одну дверь. Комната оказалась большой, заставленной шкафами с папками. На столе лежали бумаги, фотографии, какие-то схемы. Лариса подошла к столу, повернулась спиной к Роману и начала рассматривать документы. — Что это? — спросила она, водя пальцем по строчкам. — Экспер. 112? Какие-то таблички? — Это моя гордость, — сказал Роман. — Детский дом я закончил, теперь занимаюсь лагерем. Уже началась первая смена. Там работают вожатые. С детьми. — Вожатые? — Лариса обернулась. — Ты набрал студентов? — Не совсем, — Роман улыбнулся. — Мои вожатые особенные. Она хотела спросить — чем особенные, но не успела. Потому что в тот момент, когда она поворачивалась обратно к столу, рука Романа легла на её шею. Не грубо, не больно — просто уверенно, прижимая её к себе, чтобы она не дёрнулась. — Ромка? — Лариса замерла. — Что ты делаешь? — Не бойся, — сказал он. — Ты станешь отличным дополнением к нашему лагерю. Она почувствовала укол в плечо — острый, короткий, как укус пчелы. Игла вошла легко, почти неощутимо, но через секунду по телу разлилось тепло, а потом холод, а потом ничего. — Зачем? — прошептала Лариса, падая в темноту. Роман подхватил её, аккуратно уложил на кушетку, стоявшую в углу, и поправил красное платье, чтобы не задиралось. — Затем, — сказал он в пустоту, — что ты всегда была красивой. А красивые люди нужны везде. Даже там, где не хотят быть. Он вышел из кабинета и закрыл дверь на ключ. Несколько дней спустя. Комната для новобранцев. Их было шестеро. Шесть человек, которые никогда не встретились бы при других обстоятельствах. Шесть судеб, которые Роман и его коллеги сплели в один узел, даже не спросив разрешения. Лариса пришла в себя первой. Она лежала на койке в белой комнате без окон, с голыми стенами и бетонным полом. Красное платье заменили на серую больничную пижаму, хвост распустили, и волосы падали на лицо спутанными прядями. — Где я? — спросила она у пустоты. Пустота не ответила. Зато ответил мужчина на соседней койке — лысый, с тяжёлым подбородком и странными ожогами на руках. Он был одет в такую же серую пижаму и сидел, обхватив колени руками, как ребёнок. — В аду, — сказал он. — Я думал, что иду в рай, но попал сюда. — Кто вы? — спросила Лариса. — Отец Павел, — сказал мужчина. — Бывший. Я служил в церкви, пока не понял, что бог меня не слышит. Тогда я пришёл к ним, надеясь, что если я стану частью их эксперимента, бог заметит меня. Заметит мою жертву. — Какую жертву? — Себя, — отец Павел посмотрел на свои обожжённые руки. — Я пришёл добровольно. Думал, что так будет правильно. А они вкололи мне что-то, и теперь я чувствую, как во мне растёт зверь. Какой — не знаю. Но он такой злой. Лариса отвернулась. Она не хотела слушать этого безумца. Через несколько минут открылась дверь, и в комнату втолкнули ещё одного человека. Мужчину лет тридцати, с длинными светлыми волосами и пустым, отсутствующим взглядом. Он не сопротивлялся, когда его вели, не говорил ни слова. Просто лёг на свободную койку и уставился в потолок. — Это Магомед, — сказала Лариса, узнав брата. — Магомед! Ты меня слышишь? Магомед повернул голову, посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло узнавание — слабое, как огонёк свечи на ветру. — Лара, — сказал он. — Ты тоже? — Тоже, — она заплакала в первый раз с тех пор, как очнулась. — Магомед, что они с тобой сделали? — Не знаю, — он провёл рукой по своим светлым волосам, и Лариса заметила, что его уши — изменились. Они стали длиннее, мягче, обросли шерстью. Собачьими ушами. — Они сказали, что теперь я буду любить детей. Что это моя новая миссия. — Какие дети? — спросила Лариса. Магомед не ответил. Он закрыл глаза и, кажется, уснул. Следующей привели женщину. Маленькую, кудрявую, с огромной сумкой через плечо, в которой она, как выяснилось, везла сыр и багет. Она говорила с акцентом и всё время повторяла: «Je suis désolée, я не туда попала, я ждала попутку, мне нужно в Париж». — Ты никуда не попадёшь, — сказал отец Павел. — Теперь ты здесь. — Где «здесь»? — спросила женщина, и её губы задрожали. — В аду, — повторил отец Павел. — Я же говорил. Потом привели девушку с азиатскими чертами лица. Она была тихой, почти незаметной, и единственное, что она сказала за первый час: «Меня зовут Хе Сук. Я из Вьетнама». — Тебя тоже украли? — спросила Лариса. — Я пришла сама, — ответила Хе Сук. — Мне сказали, что здесь я смогу изучать японскую культуру. Я поверила. Глупая. Последним привели мужчину, от которого Ларисе стало физически плохо. Он был высоким, жилистым, с квадратной челюстью и маленькими, близко посаженными глазами. Он улыбался — улыбался всё время, даже когда ему вкалывали иглу в вену, даже когда его заковывали в наручники, даже когда запирали в комнате с остальными. — Я люблю детей, — сказал он, когда Лариса спросила, зачем он здесь. — Я всегда их любил. Но общество не понимает такой любви. Меня посадили в тюрьму. А здесь меня поняли. Сказали, что я смогу работать с детьми. Помогать им. Быть рядом. — Ты педофил, — сказала Лариса. — Я любящий человек, — поправил он. Лариса отвернулась к стене и больше не говорила с ним. Прошло ещё несколько дней. Или недель. Лариса потеряла счёт времени. Ей делали уколы, брали кровь, заставляли подписывать бумаги, которых она не читала. Иногда её водили в другие комнаты, где были другие люди — такие же, как она, с ушами, хвостами, крыльями. Она видела мужчину с головой льва, который бился головой о стену и кричал, что он царь зверей, а не подопытный кролик. Видела женщину с крыльями ворона, которая выщипывала свои перья и ела их, глотая с кровью. Видела парня с чешуёй варана, который ползал по полу на четвереньках и шипел. А потом она увидела Романа. Он стоял в коридоре, прислонившись к стене, и его лицо было бледным, как мел. Глаза бегали, губы шевелились, будто он разговаривал сам с собой. — Ромка, — позвала Лариса. — Ромка, ты меня слышишь? Он поднял голову. В его глазах не было узнавания — только страх и безумие, которое копилось годами. — Лара, — сказал он. — Прости. Я не хотел. Меня заставили. — Кто? — Они, — он махнул рукой куда-то в сторону. — Мои коллеги. Они сказали, что старые вожатые умирают. Что нужны новые. А я… я хотел как лучше. — Ты хотел как лучше? — Лариса почувствовала, как внутри поднимается злость — огромная, всепоглощающая, которой никогда не было в её жизни. — Ты превратил моего брата в собаку! Ты превратил меня в кошку! Ты называешь это «как лучше»? Роман не ответил. Потому что в этот момент дверь в коридор открылась, и двое мужчин в белых халатах взяли его под руки. — Что вы делаете? — спросил Роман. — Ваша программа подходит к концу, Роман Сергеевич, — сказал один из них. — Вы слишком много знаете. И слишком много говорите. Мы решили, что вы станете частью новой партии. — Какой новой партии? — Вожатых, конечно, — второй мужчина достал шприц. — Для следующей смены. Роман закричал. Лариса зажала уши руками, но крик всё равно пробивался сквозь пальцы — высокий, отчаянный, похожий на вой раненой птички. Когда она опустила руки, Романа уже унесли. На полу остался только шприц и маленькое пёрышко — серое, с чёрным кончиком, похожее на перо вороны. — Теперь он один из нас, — сказал отец Павел, который стоял рядом и смотрел на это с каменным лицом. — Как и все. Как и мы. Лариса села на пол, обхватив колени руками, и заплакала. Плакала о себе, о Магомеде, о Марусе, которая росла без отца, о Романе, который когда-то был её другом, а теперь стал чудовищем. Она не знала, что пройдёт ещё несколько лет, прежде чем она проснётся в лагере «Бирюзовая Заря» с именем Луна, фиолетовыми волосами и кошачьими ушами. Не знала, что её брат Магомед станет Лучиком, а педофил — Теодором, который полюбит детей той любовью, которая не причинит им вреда. Не знала, что отец Павел станет Ари — набожным, безумным, единственным, кто будет молиться в лагере, где бог давно забыл дорогу. Не знала, что француженка станет Мишель, а Хе Сук — Сашей, которая возненавидит свою японскую культуру за то, что та напоминает ей о свободе. Она ничего не знала. И, наверное, это было к лучшему. Потому что знание — это тяжесть, которую не поднять на одной игле. А в соседней комнате Роману вживляли ДНК первой попавшейся птицы — вороны, чьё перо осталось лежать на полу, — и он кричал, пока голос не сорвался, а потом замолчал навсегда. Через несколько лет он проснётся в лагере с именем Оникс, серыми волосами и золотыми глазами, и будет смотреть на детей, не узнавая никого. Даже Ларису. Особенно Ларису.