Глава 10. Последний рейс

Автобус пришёл рано утром в субботу. Не тот, который привозил детей в начале смены, — старый, жёлтый, с облупившейся краской и водителем, который всегда курил Беломор и ругался матом, когда дети слишком громко пели. Этот был другой. Серый, с затемнёнными стёклами, без номерных знаков и без надписей на бортах. Он вынырнул из утреннего тумана, как призрак, и остановился прямо перед воротами лагеря, даже не сигналя. Лида увидела его в окно. Она не спала уже вторую ночь — всё листала папку, запоминала имена, даты, причины смертей. Ирка давно уже храпела на своей койке, а Саша, которая обычно возвращалась под утро, сегодня почему-то не пришла вообще. Автобус стоял у ворот и ждал. Мотор работал на холостых оборотах, из выхлопной трубы валил густой белый дым, смешиваясь с туманом. Лида выскочила из домика босиком, в одной пижаме, и побежала к столовой. По дороге она чуть не сбила с ног Глеба, который тоже вылетел из красного отряда в одних семейниках. — Ты тоже его видишь? — спросил Глеб. — Вижу, — кивнула Лида. — Это не наш автобус. — А чей? Вопрос повис в воздухе, потому что ответа никто не знал. Но ответ нашёлся сам собой — через пять минут, когда на крыльцо столовой вышел Ари. Он был без фартука, без молитвенных чёток, без своего обычного безумного блеска в глазах. Он был просто уставшим, старым, большим львом, который понял, что охота кончена. — Дети, собирайте вещи, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но так, что услышали все. — Через час автобус уезжает. — Какой автобус? — спросила Злата, выбегая из своего домика с наспех натянутым платьем. — Смена же ещё не кончилась! — Кончилась, — сказал Ари. — Досрочно. По решению... по решению тех, кто нас сюда отправил. — Почему? — спросил Дамир. Ари посмотрел на него долгим взглядом. В его зелёных глазах — когда-то ярких, хищных, а теперь потускневших, как старая медь — мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Потому что дети не должны пропадать, — сказал он. — Потому что мы — вожатые — не справились. Потому что это был последний рейс. — Какой рейс? — спросила Лида, хотя уже знала ответ. Ари не ответил. Он повернулся и ушёл в столовую, где уже начали собираться остальные вожатые. Час пролетел как одна минута. Дети метались по отрядам, хватая рюкзаки, зубные щётки, плюшевых мишек, заколки, настольные игры, которые не успели доиграть. Кто-то плакал, кто-то смеялся от нервного напряжения, а кто-то просто сидел на кровати и смотрел в одну точку, не в силах пошевелиться. Анечка, маленькая сестра Глеба, обхватила Луну за ноги и не отпускала. — Я не хочу уезжать, — ревела она в голос. — Ты обещала научить меня лазать по верёвкам! Обещала! — Научу в следующий раз, — сказала Луна, и её голос дрогнул. — Когда ты приедешь снова. — А ты будешь здесь? Луна не ответила. Она просто погладила Анечку по голове, и её фиолетовые волосы упали на лицо, скрывая слёзы. Глеб стоял в стороне и смотрел на эту сцену с каменным лицом. Лида знала, что он не плачет. Глеб вообще никогда не плакал. Но когда он подошёл к ней, чтобы попрощаться, его голос сел на полтона ниже обычного. — Ты найдёшь их? — спросил он. — Тех, кто это сделал? — Найду, — сказала Лида. — И что сделаешь? — Ещё не знаю, — честно ответила она. — Но что-то сделаю. Клянусь. Глеб кивнул, хлопнул её по плечу своей широкой ладонью и пошёл забирать сестру у Луны. Мишель стояла у ворот и обнимала каждого ребёнка из своего отряда. Она уже не плакала — слёзы кончились ещё ночью, когда она поняла, что это конец. Вместо слёз она блеяла — тонко, жалобно, и в этом блеянии было столько боли, что дети отводили глаза. — Tu reviendras? — спрашивала она у каждого. — Ты вернёшься? Никто не знал ответа. Лучик сидел под вишнёвым деревом в пятом отряде и смотрел на пустые столы, где ещё вчера кипели шахматные баталии. Его отряд уже ушёл — все до одного. Он остался один, если не считать Милочки, которая сидела рядом и молчала. Ирландский сеттер — весёлая, жизнерадостная, шоколадная — сегодня была непривычно тихой. — Ты ведь знала, — сказал Лучик, не глядя на неё. — Знала, что мы останемся. — Догадывалась, — тихо ответила Милочка. — Когда нас отправляли сюда, нам сказали: «Поможете старым вожатым до конца смены. А дальше — как получится». — И как получилось? — Пока никак, — Милочка пожала плечами. — Но я рада, что познакомилась с тобой. Ты хороший, Лучик. Добрый. Даже когда злишься. Лучик ничего не ответил. Он просто положил голову ей на плечо, и они так сидели, пока солнце поднималось выше и туман рассеивался. Саша стояла у входа в четвёртый отряд и курила. Лида никогда не видела её с сигаретой — и вообще не знала, что Саша курит. Но сейчас в её руках дымилась тонкая папироса, а девять хвостов неподвижно лежали на земле, как девять мёртвых змей. — Ты прощаешься? — спросила Лида, подходя. — Нет, — Саша выпустила дым через нос. — Я просто курю. В последний раз. — Почему в последний? — Потому что сигарет больше не будет. И лагеря. И меня, наверное, тоже скоро не будет. Она посмотрела на Лиду поверх очков — бирюзовые глаза, умные, холодные, но сейчас в них почему-то было тепло. — Ты хорошая ученица, — сказала Саша. — Злая, упрямая, но умная. Ты далеко пойдёшь. Если, конечно, тебя не убьют раньше времени. — Спасибо за оптимизм, — усмехнулась Лида. — Это не оптимизм. Это констатация факта. Мир опасен, Лида. Особенно для тех, кто знает правду. Она потушила сигарету о подошву своего корейского башмака и ушла в домик, даже не обернувшись. Теодор стоял на спортивной площадке и смотрел на пустые ворота. Его красные крылья — настоящие, не бумажные — были расправлены во всю ширину, и ветер трепал их, как флаги на параде. Он выглядел как настоящий дракон — величественный, страшный, одинокий. — Теодор, — позвал его Глеб, подходя сзади. — Ты как? — Жив, — ответил Теодор. — Пока жив. — Ты прости, что я часто спорил с тобой. И называл тебя дураком. Теодор усмехнулся. Из его ноздрей вылетела струйка чёрного дыма — слабая, едва заметная, будто у него уже не осталось сил даже на это. — Ты был прав, — сказал он. — Я дурак. Но я хороший дурак. Я любил вас. Всех. — Мы тоже тебя любили, — сказал Глеб и, не сдержавшись, обнял дракона. Теодор вздрогнул, потом обнял в ответ — осторожно, чтобы не поцарапать когтями. — Не умирай, — прошептал Глеб ему в плечо. — Постараюсь, — ответил Теодор. Оникс не вышел прощаться. Он стоял у окна своего трёхэтажного здания и смотрел на детей, которые грузились в автобус. Его крылья были сложены, золотые глаза блестели в полумраке, как у совы, которая видит всё, но не вмешивается. Ильва подошла к нему за минуту до того, как автобус должен был тронуться. — Ты не пойдёшь? — спросила она. — Куда? — спросил Оникс, не оборачиваясь. — Попрощаться. — С кем? С ними? Они не мои дети. Они — дети. Все дети одинаковы. Приходят, уходят, плачут, смеются. А мы остаёмся. — Не все мы, — тихо сказала Ильва. — Я, например, уезжаю. Оникс обернулся. В его золотых глазах мелькнуло удивление — первый раз за всё время, что Ильва его знала. — Ты? — переспросил он. — Но ты же стажёр. Твоё место здесь. — Моё место там, где я хочу быть, — ответила Ильва. — А я хочу быть с ними. С детьми. С теми, кто живёт, а не существует. — Ты не можешь уехать. Ты — эксперимент. У тебя нет документов, нет дома, нет семьи. — У меня есть я, — сказала Ильва. — И есть Дамир. Он обещал помочь. Оникс долго смотрел на неё. Потом медленно, очень медленно, расправил крылья и кивнул. — Удачи, — сказал он. — Ты понадобишься им. Больше, чем мне. Ильва улыбнулась — первый раз по-настоящему, не подлизываясь, не играя роль — и выбежала из здания. Автобус уже гудел мотором, готовый тронуться. Дети сидели у окон, махали руками, кричали что-то неразборчивое. Вожатые стояли у ворот — Луна, Лучик, Мишель, Саша, Теодор, Оникс, Ари. Все семь. Все наполовину люди, наполовину звери. Все, кто знал, что это — последний раз. — Ильва! — закричала Лида, высунувшись из окна. — Ильва, сюда! Беги! Ильва бежала. Её белые волосы развевались на ветру, волчьи уши прижались к голове, хвост летел следом, как знамя. Она бежала так быстро, как никогда не бегала в лагере — потому что знала: это её единственный шанс. Дамир стоял у дверей автобуса и протягивал ей руку. — Давай! — крикнул он. — Быстрее! Ильва вскочила на подножку в тот самый момент, когда автобус тронулся. Дамир втащил её внутрь, и они вместе упали на сиденье, тяжело дыша. — Ты с ума сошла, — сказал Дамир, когда отдышался. — Ты могла разбиться. — Не могла, — ответила Ильва. — Я белая волчица. Мы не разбиваемся. Она посмотрела в окно. Вожатые становились всё меньше и меньше — семь фигурок у ворот, семь точек на фоне леса. Ари перебирал чётки. Луна махала рукой. Лучик стоял, опустив плечи. Мишель блеяла. Саша курила. Теодор выпускал дым. Оникс просто смотрел. — Они останутся там, — сказала Лида, сидевшая через проход. — И умрут. — Не все, — ответила Ильва. — Может быть, кто-то выживет. Может быть, их заберут в другое место. Может быть, они сами уйдут в лес и растворятся в нём, как те, одиннадцать. — Ты веришь в это? — Нет, — Ильва покачала головой. — Но я хочу верить. Потому что если не верить, то зачем мы тогда все? Автобус выехал на шоссе. Лагерь скрылся за поворотом, и Лида в последний раз увидела над верхушками сосен фиолетовый флаг седьмого отряда. Он развевался на ветру, яркий, красивый, ненужный. Она отвернулась и уткнулась лбом в холодное стекло. Глеб сидел рядом с Анечкой, которая уснула у него на плече. Злата красила губы блеском, скрывая дрожь в пальцах. Дамир держал Ильву за руку и не отпускал. Ирка тихо плакала, уткнувшись в колени. — Мы ещё вернёмся, — сказала Лида. — Когда вырастем. И найдём их. Всех. — Кого? — спросила Злата. — Тех, кто это сделал. Тех, кто ставил эксперименты. Тех, кто убил Марусю и Светку и Колю и всех остальных. — А если их уже не будет? — Тогда найдём тех, кто будет после них, — сказала Лида. — Такие не кончаются. Они всегда есть. В серых пальто, с папками, с номерами. Мы найдём их и спросим: зачем? — И что они ответят? — Ничего, — сказала Ильва. — Они никогда не отвечают. Они только ставят таблички. Автобус ехал по пыльной дороге, оставляя за собой облака пыли, которые медленно оседали на придорожные кусты. Лагерь остался позади — навсегда, как казалось Лиде. Но она знала, что это не так. Она вернётся. Не через год, не через два, но вернётся. И папка с именами поедет с ней. Спрятанная на дне рюкзака, завёрнутая в старую футболку, перетянутая резинкой. Папка, в которой лежали сто пятьдесят одна могила и одиннадцать неудавшихся жизней. Ильва смотрела в окно и не плакала. Она уже отплакала всё, что могла, в прошлой жизни, когда была Варей Денисовой, девочкой с косичками, которая пела в казачьем хоре и ненавидела пение, а потом полюбила, но было поздно. — Спасибо вам, — сказала она негромко. — За то, что взяли меня с собой. — Не за что, — ответил Дамир. — Ты теперь одна из нас. — Кто мы? — спросила Ильва. — Те, кто знает, — сказала Лида. — Те, кто помнит. Те, кто вернётся. Автобус ускорился, и лагерь исчез окончательно. Остались только лес, поле и пыльная дорога, ведущая в город, где детей никто не ждал. Никто, кроме их собственной памяти. Ари остался стоять у ворот, даже когда автобус скрылся из виду. Он перебирал чётки и шептал молитвы, которые никто не слышал. Луна села на землю прямо в пыль и закрыла лицо руками. Лучик подошёл к ней и сел рядом, положив голову ей на плечо. Мишель блеяла и гладила их обоих своими маленькими руками. Саша докурила последнюю сигарету и бросила окурок в траву. Теодор сложил крылья и пошёл в столовую — готовить завтрак, хотя есть было некому. Оникс стоял у окна и смотрел на пустую дорогу, пока его золотые глаза не затянуло серой пеленой. — Что теперь? — спросил Лучик. — Теперь будем ждать, — сказал Ари. — Как всегда. — Чего? — Следующих, — ответил Ари. — Следующих детей. Следующих вожатых. Следующих стажёров. — А если их не будет? — Будут, — Ари перекрестился. — Они всегда будут. Пока есть кому ставить эксперименты и кому на них подписываться. Они стояли у ворот, семь полулюдей-полуживотных, и смотрели на дорогу, по которой уехало их последнее лето. А в автобусе Лида достала из рюкзака папку и открыла её на последней странице. Там, карандашом, едва заметно, она написала новое имя: «Экспер. 151: Арутюнова Мария Магомедовна. ДНК: мышь. 15.07.82 — 17.07.82. Статус: не забыта.» Она закрыла папку, положила её обратно в рюкзак и закрыла глаза. Автобус ехал в город, где начиналась новая жизнь — без лагеря, без вожатых, без леса, который плакал по ночам. Но Лида знала: эта жизнь будет только прологом. Основная история начнётся позже. Когда они вернутся.