Часть 6

Сегодня был день ночёвки. Я проснулась с утра с каким-то странным, сосущим чувством под ложечкой - то ли предвкушение, то ли тревога, которую я списала на вчерашнее. Встряхнулась, заставила себя встать, прибраться, проветрить комнаты. Снеки должны были принести девчонки. Я же взяла на себя алкашку и место у телевизора. Я таскала подушки из спальни, из гостиной, даже пару из папиной комнаты. Плюшевые игрушки - старого медведя Бориса, которого мне папа подарил в пять лет, и лису Алису, папа сказал что она очень похожа на меня, купил он её уже здесь, в Белфросте. Накидывала всё больше мягких вещей. Пледы - шерстяной, клетчатый, и тот, пушистый, белый, - разложила так, чтобы можно было закутаться с головой. Одеяло - одно, огромное, на всех - бросила сверху. Столик для еды выдвинула из-под телевизора, протёрла влажной салфеткой. Настолки сложила стопкой на журнальном столике - "Уно", обычные карты, "Монополия", "Мемо" и еще куча всякой всячины. Я как раз кидала ещё пару подушек на диван - большие, квадратные - когда в кармане джинсов завибрировал телефон. Я выпрямилась, отряхнула руки и достала его. На экране высветился просто номер. Ни имени, ни фото. Незнакомые цифры. - Странно, - пробормотала я, пожимая плечами. Телефон всё вибрировал, настойчивый, как будильник в понедельник утром. Я провела пальцем по экрану и поднесла трубку к уху. - Алло? - Здравствуйте, - голос был мужской, взрослый, с хрипотцой. И неуверенный. - Вы Яр... Ярслав... ва... Бесс... Бессме... Я закатила глаза. Ну конечно. Моя фамилия - Бессмертных. Для местных это не выговариваемые слова. - Да, это я, - сказала я, присаживаясь на край дивана. Пружины мягко скрипнули под моим весом. - Я сержант Маркус Браун, - мужчина на том конце провода выдохнул - то ли от облегчения, что дозвонился, то ли собираясь с силами. - Ваш отец... Виктор Бесм.. Бесмерных... Я замерла. Внутри что-то щёлкнуло. Переключилось. Остался только этот голос - и моё сердце, которое вдруг начало биться где-то в горле. - Да... - ответила я, и собственный голос показался мне чужим. Слишком тихим. Слишком напряжённым. Потому что до меня вдруг дошло. Если мне звонит мент. По поводу отца. То дело - дрянь. - Ваш отец разбился на самолёте, - сказал сержант. - Рейс... Я не услышала дальше. Слова ударили в уши, но не дошли до мозга. Они просто рассыпались в воздухе, оставляя после себя только один звук - звон. Высокий, противный, бесконечный. Телефон выпал из руки. Я даже не заметила, как разжались пальцы. Он глухо стукнулся о ковёр и откатился куда-то под диван, но мне было всё равно. Я сидела и смотрела в одну точку. На стену. На светлые обои в цветочек, которые папа клеил прошлой осенью, ругался матом, потому что полосы не сходились, а потом мы пили чай на кухне и смеялись над кривыми стыками. «Лисён...» Голос отца прозвучал в голове так отчётливо, будто он стоял рядом. «Как дела, Лисён? Ты поела? Опять весь день в мастерской провозилась?» Я сглотнула. Горло сжалось так, что стало больно дышать. Но как же так? Я же только сегодня утром разговаривала с ним по телефону. Голос был весёлый, бодрый. Он сказал: «Всё прелестно». Он смеялся. Он обещал вернуться через три недели. Зачем он решил прилететь раньше? Почему он вообще сел в этот самолёт? Мысли метались, как звери в клетке. Одна за другой, рваные, бессвязные, они врезались в стенки черепа и разбивались в клочья. Он не мог меня бросить. Не мог. У меня же больше никого нет. Мама умерла, когда мне и дня не было. Я её не помню - только фотографии. Дядю убили. Бабушка и дедушка по материнской линии живут в Казани, я их очень люблю, но сейчас видимся мы очень редко, по папиной отказываются общаться, потому что я не долгожданый внук, а внучка. Остался только папа. Мой огромный, сильный, смешной папа, который называл меня Лисёнком и учил чинить водить разные транспорты. Что я теперь без него буду делать? Разве так может быть? Что я такого сделала? Что за грехи на мне, что все, кто мне дорог, меня покидают? Может, это я - проблема? Может, во мне что-то сломано, и люди рядом просто не выдерживают? Я хочу домой. Мысль пришла из ниоткуда - детская, беспомощная, но такая настоящая. Я хочу домой. Не сюда, в этот дом. А туда, где папа. Где дядя. Где пахнет маслом и железом, и по вечерам мы сидим на кухне, пьём чай с шоколадками и спорим, кто виноват в том, что «Запорожец» не заводится. Но дома больше нет. Потому что дом - это не стены. Дом - это папа. - Я... я.. Яс... Яся! Чьи-то руки схватили меня за плечи. Меня трясли - не больно, но ощутимо, будто пытались разбудить от глубокого сна. - Яся! Что случилось? Я моргнула. Фокус вернулся медленно. Передо мной сидела Лена. Лицо бледное, глаза огромные, полные ужаса. Рядом - Элли, она тоже нависала надо мной, и её рука лежала на моём плече, сжимая так, будто боялась, что я исчезну. - Папа... - выдавила я. Голос не слушался. Слова застревали в горле. Я попыталась сказать больше, но из горла вырвался только какой-то хриплый, чужой звук. - Так, - Элли переглянулась с Леной, и в её голосе вдруг появилась та самая командирская нотка, которая всегда пряталась за мягкой улыбкой. - Давай присядем поудобнее. Она надавила мне на плечо, и я - не сопротивляясь, даже не думая сопротивляться - просто откинулась на мягкую спинку дивана. Тело стало ватным, невесомым, будто кости растворились. - Мы рядом, - Элли говорила тихо, но твёрдо. - Всё будет хорошо. Она провела рукой по моим волосам - нежно, как мама, которой у меня никогда не было. Пальцы скользили по рыжим кудрям, и каждое движение отзывалось во мне тупой, тянущей болью. - Всё будет хорошо, - повторила она. - Ты не одна. А потом в ушах снова зазвенело. И из глаз - неожиданно, без спроса, как прорвавшаяся плотина - брызнули слёзы. Я не плакала уже... боже, сколько? Года три. С того дня, как дядю убили. Я тогда поклялась себе, что больше никогда. Что слёзы - это слабость. Но сейчас слёзы текли сами. Горячие, солёные, они заливали лицо, стекали по щекам, капали на свитер, на подушку, на руки Лены, которая вдруг оказалась рядом и сжимала мои пальцы. - Поплачь, - прошептала Элли, приподнимая меня и прижимая к себе. - Станет легче. Я уткнулась лицом в её плечо и позволила себе проявить слабость. Всхлипы вырывались из груди сами - тихие, рваные, какие-то звериные. Я не узнавала свой голос. Он был чужим, надломленным, как струна, которая вот-вот лопнет. Вдохи - короткие, с хрипами, будто кто-то сжал мою грудную клетку железными тисками. Лена села сзади, обхватила меня руками и прижалась щекой к моей спине. Её ладони гладили меня по плечам, по рукам, по голове - везде, куда доставали. Тихо, равномерно, как в детстве, когда папа укачивала перед сном. А в голове - кадр за кадром, как старый кинофильм, который кто-то прокручивает на ускоренной перемотке - всплывали воспоминания. Вот папа. Молодой ещё, без седины, в промасленной майке, стоит возле огромного танка. Я - маленькая, лет пять, с двумя рыжими хвостиками, едва достаю до его колена. «Смотри, Лисён, - говорит он, и голос у него серьёзный, как у профессора на лекции. - Это танк Т-80. Или, по-нашему, Варенька». Он поднимает меня на руки - легко, как пушинку - и я вдруг вижу весь этот железный монолит сверху. Гусеницы, башню, ствол - всё такое огромное, страшное и одновременно завораживающее. «Я тебе всё расскажу и покажу о его строении, - обещает папа, и я верю ему, потому что он знает всё на свете. - Итак...» Отец был танкистом. Но не просто военным - он был механиком от Бога. По отцовской линии у нас династия военных. Идёт от прапрадеда - тот в Великую Отечественную героем был, увешанный орденами. Это его гордость. Своему сыну - моему прадеду - он подарил пулю. Обычную, на вид, гильзу от винтовки. Но не простую. Это был талисман. Прапрадед говорил, что именно эта пуля прошла с ним всю войну. Он носил её в нагрудном кармане, и ни одна другая пуля его не взяла. А подарил ему эту пулю его командир - старый солдат, у которого своих детей не было, и он считал прапрадеда сыном. Так и пошло. Пуля передавалась из поколения в поколение - от отца к сыну. И каждый Бессмертных становился военным. Прадед служил в разведке, дед - в военно-воздушных войсках, отец - в танковых. И вот теперь пуля лежала у меня. Папа вручил её мне на совершеннолетие. Мы сидели на кухне, пили чай с лимоном, и он сказал: «Сына у меня нет, Лисён. А ты есть. Ты - мой наследник. И плевать, что там традиции говорят. Ты - Бессмертных, и ты сильнее любого мужика». Он улыбнулся и я в ответ. Пуля лежала в маленькой бархатной коробочке, тёмная, с царапинами. Четыре поколения в моей руке. Отец ушёл в отставку после травмы. Колено раздробило осколком, хромота осталась на всю жизнь, но он не жаловался. «Главное, что живой.», - говорил он и открыл простую мастерскую. Чинил машины, возился с железками, и я торчала там с ним с утра до ночи, впитывая запах масла и бензина. А потом дядя погиб. Дядя был криминалистом. Его убили. Не в перестрелке, не в драке - просто нашли утром в петле. Ну так это было обнаруженно. Но мой дядя слишком умный и жизнелюбивый что бы так сдохнуть. Это сто процентов подстроенная сцена. Но до истины мне не дал докопаться папа. Просто взял меня и уехал. На бабушку и дедушку враги дяди точно не выйдут, а на нас могли. Они перестали общаться с сыном давно, а он сделал так, что от него на его родителей нельзя былой найти через него никак. С нами он сделал тоже самое, но так как он виделся с нами очень часто, на нас всё равно можно выйти через него. Папины бывшие товарищи, те, кто ему на службе, помочь, защитить не могли. Но помочь они помогли в одном - в спокойном перелёте в другую страну. И в благоустройстве там. Так мы оказались в Белфросте. Папа открыл новую мастерскую - маленькую, но уютную. Мы вместе проводили там вечера. Чинили машины, болтали, шутили, иногда ругались, но быстро мирились. Потом папе предложили работу инженером в одной крупной фирме. Какой-то богатый мужик попал в беду - машина заглохла прямо на трассе. Папа проезжал мимо, помог. А этот мужик оказался директором фирмы. И предложил папе работу. Папа посоветовался со мной. Я тогда сказала: «Пап, делай, как хочешь. Ты у меня взрослый». Он засмеялся и согласился. Но перед этим сделал меня хозяйкой мастерской. «Чтобы ты не осталась без куска хлеба», - сказал он и подписал все бумаги. А я теперь думаю - лучше бы я его не отпускала. Лучше бы мы сидели в этой мастерской, чинили раздолбанные машины и спорили о карбюраторах. Пусть бы мы были бедными, пусть бы ничего не имели, кроме друг друга. Зато он был бы жив. Папочка... Прости меня. Слёзы текли с новой силой - беззвучно, тяжело, выжимая из меня всё, что осталось. Элли гладила меня по голове и что-то шептала. Лена просто обнимала меня со спины, продолжая гладить. - Мы здесь, - шепнула Элли. - Ты не одна, - добавила Лена. Я закрыла глаза и представила, что папа сидит рядом. Тянет руку, гладит по голове своей огромной, мозолистой ладонью и говорит: «Держись, Лисён. Ты - Бессмертных. А Бессмертных не сломать». - Держись, - прошептала я сама себе, и эти слова прозвучали как клятва. И теперь я понимала, что пулю с шеи, никогда больше не сниму.