Замок

      Он вырисовывался в тумане чередой зыбких очертаний: полуразрушенные башни, обломленные зубцы короны давно забытых королей. Стены, ставшие прибежищем птицам, во множестве вьющим свои гнезда в рассыпающейся и ветхой кладке. Южный ветер, горячий и сухой, как ветер самого ада, то сек их тысячами плетей, то дышал в закрытые окна нежно и обеспокоенно, перебирал густую щетку травы во дворе.       Ветер пах йодом и солью, потому что замок стоял на морском берегу, на выветренном от времени мысе, и остатки искривленных, сумрачных деревьев затеняли его от слепящих полуденных лучей и тянули к нему свои тревожные тени-руки ночью, когда полная луна бросала на океан широкую и блестящую серебряную дорогу, что, говорят, ведет прямиком в Тир-на-Ног.       Мыс сложен из базальта и синей глины, причудливым образом соединенных: миллиард лет назад циклопический палеовулкан угас, оставив после себя руинированную кальдеру, которую постепенно заполнила синяя соленая вода.       Не в те ли времена возведены стены этого замка, ныне венчающие хребет мыса, как всадник венчает хребет коня? Тогда, давно, мир был еще юн, и мыс не подернулся пластичной, жирной глиняной плотью. Он врезался в океан широким иззубренным углом, а на его верху, в неприступной вышине, застывали башни и стены, отлитые жестоким последним извержением, после которого палеовулкан умер и разрушился, а его агония изменила и изувечила берег и море на многие километры окрест.       Этого никто не знает. В любом случае, замок был здесь: огромный и мрачный, как ссутулившийся старик с черным лицом, глядя на которое не скажешь, что он прожил добрую жизнь, скорее, это была очень долгая жизнь, нечеловечески долгая, и, возможно, она была злая наполовину, а может и на две трети наполненная злом. Впрочем, нельзя сказать и того, чтобы от черных стен замка расползалось зло или они выглядели какими-то недобрыми. Лицо этого старика говорило о том, что, может быть, я и злой, я совершил много зла, но лично тебе я зла не желаю. Пройди мимо и я не трону тебя. Мне нет дела до того, что ты ищешь и куда держишь путь, это твой путь, и меня он мало касается. Просто не сворачивай к моим воротам и все будет в порядке. Иди, доброй тебе дороги, говорил замок. Проходи мимо. Это был один из тех ясных, прозрачных вечеров, когда закат превращает море в золото и патоку и предвещает появление луны, а с ней и серебряной дороги в Тир-на-Ног, один из блистательных городов Фаерии, небесную резиденцию Оберона, короля Неблагого двора, который больше всего на свете любит сказки, поцелуи и сладкие яблоки-падалицу.       Орфей сидел у камина и читал книгу.       Это была одна из тех книг с медленным долгим повествованием, с предложениями столь длинными, что между началом и концом лежало, кажется, если не все время мира, то его половина – непременно. И все же это была хорошая книга. Открывая ее, Орфей словно открывал дверь в раннее лето. Благодаря особенному темпу повествования лето из книги казалось таким же бесконечным, как лето в Фаерии. А, как известно, лето в чертогах фей так сладостно, что напоминает все сладости одновременно, и даже ту липкую мятную конфету в кармане шорт, когда тебе десять и ты бежишь играть с друзьями, на дворе сияет июнь во всем своем блеске, а это значит, что до сентября еще добрая тысяча лет.  Орфей перевернул страницу и собирался продолжить чтение, как вдруг раздался стук в дверь.       Как он мог забыть! Орфей вскинул голову и глубоко вдохнул перегретый вечерний воздух, жирный и тяжелый, пахнущий йодом, водорослями, мертвой рыбой и солью. Это был точно такой же запах, как и вчера, как и позавчера, но что-то в нем изменилось. Как в песне появляется новая нота, вначале – едва слышная, но затем она становится все сильнее, поднимается стаккато, и вот это уже центральная тема всего произведения, непобедимая, громыхающая, вечная. Это было то самое! Как будто появилась эта нота, или где-то приоткрылась дверь. Орфей точно знал, что это за дверь и где она приоткрылась, он знал и то, что это означает. И как только у него могло это вылететь из головы! Он должен был почувствовать еще вчера, смутное предзнаменование, особенный, яркий сон далеко за полночь или утренняя синева прибрежного моря, очищенная от глиняной взвеси, кобальт, купорос и сапфир, сплошь нездешние глубокие оттенки!       Ведь сезон начинается!       Лето идет на излет, конец августа, хотя здесь, в стране зноя, пыли и золота, это заметно лишь потому, что трава на горных склонах выжжена практически добела, да песок такой раскаленный, что пахнет специями, а солнце садится и восходит в дымке. Орфей отложил книгу и быстро поднялся, направляясь к дверям. Путь был неблизкий: через анфиладу просторных залов, заполненных мебелью только частично, с выеденными временем коврами, рисунок на которых не разглядел бы и самый придирчивый ценитель; полукружье старинной лестницы с перилами из начищенной меди, через темный холл под многоярусной люстрой, увитой паутиной так же надежно, как люстры в бальных залах в холмах самого короля Неблагого двора.       - Ты туристка? – Орфей открыл дверь. За ней – женская фигурка. На фоне заходящего солнца ее кожа совсем темная, а одежды по-южному откровенно мало. Он увидел широкие золотые браслеты на ее запястьях, а затем – волнистые волосы до плеч, выжженные безжалостным солнцем до того пыльного янтарного оттенка, когда мед становится неподвижным, темным и засахаривается.       - Я расскажу тебе историю, Провожающий в холмы, хранитель золотых и черных ворот. Хорошую историю, все, как полагается, в ней будет герой, будет идея, будет начало и конец, и она заставит тебя задуматься, а может, даже заплакать. И потом ты меня проводишь, - в ее голосе – пыль пустыни и хрипотца тысяч выкуренных сигарет. Орфей втянул носом воздух, но так и не понял, чем от нее пахнет. Все перебивал тот самый, другой запах, возвещающий непреложную, торжествующую, грохочущую истину: сезон начался! Сквозь привычные уже запахи гари, соли и дохлой рыбы, сквозь ее духи, сладкие и тяжелые не ко времени, сквозь тонкий плесневелый меловой аромат, поднимающийся от старинных камней, чьи сердца помнят, как были кипящей лавой в жерле вулкана.       Дверь приоткрылась!       И ветер, который дует из нее, принося смутные звуки свирели, белый туман и нездешние сны – это ветер Фаерии, ветер прямиком из страны фей.       - Иди за мной, - Орфей посторонился, пропуская девушку в холл, под латунный обод многоярусной хрустальной люстры, такой же старой, увитой паутиной и огромной, что могла бы украшать собой любой из балов под холмами. Он знал, как бы ни было жарко снаружи, здесь всегда царил холод одинаковой температуры, холод горной пещеры или глубокого подвала, или винного погреба. Гостья – а она все-таки была туристкой, ведь сезон начался, - ступила на истертые базальтовые плиты, и они принялись тихо шептаться между собой, послушно подставляя спины под ее маленькие ступни в плетеных белых сандалиях.       - Местные говорят, замок руинирован, а мыс рушится в море с каждым штормом. Туристов сюда не пускают, здесь слишком опасно. Но у тебя тут, оказывается, уютно... так прохладно! – она потянулась всем телом, слегка драпированным белым льном – крошечные шортики и топ, открывающий больше, чем скрывающий. Между смуглых полукружий грудей лежал резной костяной амулет, от которого исходила мощная недобрая аура. В руках у гостьи был букетик мелких фиолетовых цветов кермек, которым она помахала в воздухе, когда потягивалась, а затем фамильярно воткнула в старинную бронзовую вазочку на камине.       - Это тебе! – рассмеялась гостья, - одолень-трава! Поцелуй фей, приносит благодать, богатство и поднимает мужской потенциал!       - Спасибо, с моим потенциалом все в порядке... – пробормотал Орфей, который отлично знал, как местные называют эту траву, когда продают ее туристам. Очень похоже на «одолень», только на букву «п» и нецензурно. Почему-то многие гости считали своим долгом принести сюда кермек и, хихикая, вручить ему. В разгар сезона замок был похож на лавку бабки-целительницы, специализирующейся на содержащих нецензурную брань заговорах от бесплодия, утраты мужской силы и так далее. Если бы то, что говорили про кермек, было правдой, Орфей ходил бы с каменной эрекцией двадцать четыре часа в сутки. Примерно. Он точно не был уверен, и хорошо, что поебень-трава на самом деле была вполне безобидна и годилась только для декора, да развеивания слабеньких проклятий и изгнания низших злых духов.       - Не похоже что-то, ты даже не пялишься на меня, - она надула пухлые губы, явно притворяясь. Аура от ее амулета выдавала ее с головой, и неужели она думает, он не способен заметить? Это была злая вещь, неблагая и злая вещь, принесенная с той стороны.       - Приступим. Твое имя и история, - близилась первая ночь сезона, и она могла быть жаркой. В первую ночь к порталу, как мотыльки на пламя, слетаются самые сильные, самые отчаянные чародеи и ведьмы. Они ждут этого весь год, древний и могущественный праздник, Самхейн, тот, что в землях юга приходит задолго до того, как его празднуют северяне. Ночь, когда дверь в полые холмы приоткрывается, а утро не наступает, пока все желающие не пройдут. Ночь, которая может длиться год или тысячу лет.       - Эвридика, - снова захихикала ведьмочка. Орфей мысленно закатил глаза: она и тут не была оригинальна. В его книге гостей Эвридик было миллиона два, не меньше. Однако Орфей взял перо и записал имя, как того требовал ритуал.       - Эвридика, после того, как ты расскажешь мне историю, и я ее приму, ты оставишь мне плату, - Орфей сел в кресло у камина, закидывая ногу на ногу, - десять золотых монет или их эквивалент по весу. Я принимаю только золото этого мира, фейское золото не пойдет, оно слишком часто превращается в опавшую листву, знаешь ли. Не пытайся дать мне фейское золото, я пойму, - внятно произнес Орфей.       Фейское золото, лимонно-желтое, всегда чистое, без лигатур, словно в насмешку было немного тяжелее человеческого, но ровно до того, как чья-то жадная рука опустит его в карман. Там оно быстро превращалось в опавшие листья.       Говорили, можно брать только то золото, которое фейри отдает тебе правой рукой. Но в других историях рука была левая, а фейри при этом должен стоять спиной к только что народившейся луне. И никогда не стоило брать то золото, которое дает тебе король или королева фей: даже данное искренне, оно станет таким тяжелым, что в попытках унести его ты будешь терять свою жизнь год за годом, пока не умрешь дряхлым стариком, полным сожалений но не способным расстаться с проклятым богатством.       Орфей как-то слышал историю о древнем как мир старце, который сумел принести к воротам одну-единственную монету. Когда он перешагнул через них и прошел в мир людей, то мгновенно рассыпался в прах. Впрочем, Орфей слышал и другую версию: перейдя порог, старик выпрямился, стал выше, а его седые как лунь волосы потемнели, глаза вновь обрели блеск. Спустя несколько минут перед воротами стоял девятнадцатилетний юноша, прекрасный как день, и могущественный, как сама магия, каким он был, когда встретился с Обероном и оказал ему услугу, за которую король дал ему ровно одну золотую монету.       Этого юношу звали Мерлин.       Орфей мог бы и сам порассказать кое-что, ведь это его флейта играла в ту ночь, открывая Мерлину дорогу. Но он никогда не комментировал истории, даже если слышал одну и ту же в тысячный раз.       - У меня нет монет.       Орфей бросил беглый взгляд на ее узкие запястья, вновь оценивая вес браслетов на них.       - Но есть это, - с лукавой полуулыбкой она протянула ему руки жестом преступника, подающего запястья в наручники. Помимо браслетов, практически на каждом пальце сверкали золотые кольца, но все они были фейские, желтые как пыльца одуванчиков. Надо же, под наведенной иллюзией блестели так благородно, словно не планировали превратиться в сухую траву и цветочные лепестки. Человеческой ковки были только ее браслеты.       - Браслетов достаточно.       Она наморщила носик, но провожающему не возражают.       - Почему тебя называют Орфей? Харон подошло бы больше, - а вот от шпильки не удержалась.       - Потому, что имя Харон мне не нравится, Эвридика, - усмехнулся Орфей, намеренно называя ее фальшивое, как золото фей, имя, - впрочем, ты можешь звать меня как угодно. У меня много имен. Но «Харон» мне все еще не нравится.       - А каким именем тебя звать с пустошей? – ого, подумал Орфей. Что за вопрос еще такой? Она знает про пустоши, и все равно не назвала ему настоящее имя? Ведь только с его помощью можно вернуться, если откроются черные ворота. Ее есть, кому позвать? Кто будет достаточно волшебным, чтобы не забыть ее имя, когда она пересечет границу. Люди всегда его забывают, как и того, кто уходит.       - Время, Эвридика. Дверь вот-вот откроется, а я все еще не услышал твою историю.       - Разве король не дал этой ночи столько времени, сколько понадобится, не отрезал тысячелетия от вечности?       - Скажем так, я не планирую сидеть тут тысячу лет.       - Давным-давно на свете жила одна мышка с тремя лапками. Эта мышка была маленькой и уродливой, она плохо бегала, сородичи все время нападали на нее, и она скоро должна была умереть. Чаще всего она плакала, забившись в темный угол огромного замка, где поколения за поколением жило их племя. Смерть ее была совсем близко, в холоде и одиночестве, без всякой надежды найти еду или сочувствие. Но мышиный старейшина пожалел бедное хромое дитя. Он пришел к ней и рассказал, что ей нужно отправиться в волшебную страну и найти короля фей. Король любит все уродливое, отвергнутое другими, и чем более отвратительным будет вид существа или вещи, тем больше шансов, что она ему понравится. Король благоволит проклятым, печальным и изгнанным, он ласково принимает изувеченных и умирающих, и часто делает им щедрые дары. Трехногая мышка поблагодарила доброго старика и поковыляла к дальней изгороди, прямо за которой в прежние времена начиналась страна фей. Изгородь оказалась прочной, и мышка целый год грызла ее, пока не прогрызла дыру в белых камнях и не оказалась в стране фей. Там она долго блуждала: подданные короля жестоко смеялись над ней, завидуя тому, что она трехлапая и уродливая, ведь король, точно ее полюбит, если увидит. Однажды феи повесили ее на ветке орешника, который ненавидели, и она умерла, задохнувшись в петле.       Орфей молча слушал сказку. Эвридика выдержала паузу, в течение которой она крутила свой костяной амулет. Так вот оно что. То были кости пикси.       - Но тут к орешнику подошел король фей. Увидев повешенную мышку, он заплакал и подставил ладонь под ее обмякшее тельце. Несколько слезинок короля упало на ее серую шерстку, на оскаленную мордочку, и мышка ожила. Тогда Оберон поцеловал ее и произнес заклинание, дарующее ей тысячу лет жизни и превратившее ее в прекрасную женщину. Отныне ее истинный облик, облик трехлапой уродливой мыши, можно увидеть только в полнолуние, в зеркало, покрытое серебряной амальгамой.       - А что было с теми, кто повесил ее? Король наказал их?       - Она сама их наказала, ведь помимо всего прочего, король даровал ей чародейскую силу.       - Это так на него похоже, разбрасываться своей магией направо и налево, - пробормотал Орфей в сторону.       - Понравилась ли тебе моя история, Провожающий в холмы?       - Это хорошая история.       - Тогда отвори для меня дверь, - промурлыкала ведьма, грациозно поднимаясь с кресла и протягивая ему оба браслета, снятые с запястий. Орфей подал ей резную серую каменную шкатулку с открытой крышкой, в которую она с тихим звоном положила украшения, и крышка тяжело упала вниз, захлопываясь.       - Плата принята, ритуал соблюден, и мои обязательства будут исполнены, - произнес он медленно, чеканя каждое слово старой как мир формулы. Замок настороженно прислушался, а затем по коридорам пронесся ветер – тихое сссс-ссс, минеральное дыхание огромных легких и теплое касание на лодыжках, словно едва задело шерсткой играющего рядом щенка или крылом бабочки. Она почувствовала это более отчетливо из-за голых ног. Гобелены и пламя свечей затрепетали. Огонь тут же выровнялся, только в его оттенках теперь появилось чуть больше зеленого, практически исчезло алое.       - Полагаюсь на тебя, волшебник, потому что от тысячи лет, подаренных мне королем фей, осталось только две ночи, эта и следующая.       Безошибочно зная, куда идти, она направилась к дальним дверям, огромным, двойным, инкрустированным сложным золотым узором.       - Так твоя история была о тебе... – Орфей поднялся вслед за ней, тоже направляясь в дальний конец зала. Он поклонился, и обе створки ворот неторопливо, приглашая, распахнулись.       За ними открылся не новый зал, и не длинный коридор, а густая изумрудная тьма, наполненная сиянием миллионов золотистых и серебряных огоньков. Мелодия свирели, нежная и тревожная одновременно, атональная почти до боли, не похожая ни на какую другую, полилась вслед за бледным болотным отблеском, а огоньки начали постепенно сворачиваться в улиточную спираль.       - Я хочу увидеть его в последний раз! Увидеть короля фей, которому я предана и благодарна все это время. Это была прекрасная тысяча лет! Я побывала в волшебных местах, в таких местах, которые и не снились маленькой хромой мышке из старого разрушенного дома.       - Ты должна знать, что вот уже год, как Оберон спит в хрустальном саркофаге посреди своего лесного чертога, и никто не может его разбудить, ведь на нем лежат по-настоящему злые чары. Говорят, их, как и любые другие подобные смертельные проклятья может снять поцелуй искренней любви. Но все королевство целовало своего повелителя и тщетно – волшебные существа не умеют любить, потому, что лишены человеческого сердца.       - Я знаю, - кротко ответила ведьма, прижимая руки к груди, - я не надеюсь разбудить его, ведь я тоже волшебное создание, сотворенное им. Мой поцелуй для него бесполезен, и все же я хочу поцеловать его на прощание. Поцеловать тысячу раз, пока стража меня не прогонит! – она сверкнула бедовыми янтарными глазами, вытаскивая из рюкзака тюбик розовой помады, чтобы игриво подвести ею губы.       - После этого я смогу умереть с миром, Провожающий в холмы.       - Я тебя понял.       Медлить дальше было нельзя, да и зачем? Эта гостья пришла по адресу, волшебная страна ждала ее, ведь она была плотью от ее плоти и кровью от ее крови. На ее коже, на ее душе до сих пор горели поцелуи короля Неблагого двора как печать.       Мелодия с той стороны уже лилась к ним, в человеческий мир, и ему нужно было только ответить на зов, подхватить, сыграть дуэтом, чтобы ворота распахнулись. Орфей вытащил из кармана тонкую белую дудочку и приложил к губам. Он начал играть, как и множество раз до этого, и множество раз после. Он играл, и мелодия рождалась в древней костяной полости его инструмента, наполняла ее, а затем сквозь отверстия лилась наружу, прорастала под пальцами, тугая и сильная, как стебли молодой травы. Они сплетались с теми, что тянулись к музыканту с той стороны, незримые пальцы вкладывались в другие незримые пальцы, образуя мост через неописуемые холодные бездны, полные небесного огня, что вечно разделяют два мира.       И, когда он закончил, гостья помахала ему рукой перед тем, как войти в водоворот зеленого и золотого, в прогретый за день воздух Фаерии, наполненный ароматом цветов и трав, совсем не похожий на воздух в замке, пахнущий плесенью, старыми пыльными гобеленами, йодом, солью и магией.       - Добро пожаловать в Фаерию, да будут ее звезды и обитатели к тебе благосклонны, - прошептал Орфей вслед. Портал так и не закрылся до конца за «Эвридикой» - первая ночь сезона началась, вот теперь всерьез, без дураков, и он предчувствовал, что закончится она еще не скоро.