За 3300 лет до этого

      Густой туман слоями лежал на дне оврага, выходящего к реке, над которой застыла сплошная белая стена без единой прорехи. Это был туман родом из глухих, промозглых осенних месяцев, когда зима уже слишком близко. Однако сейчас стояла самая середина лета, и такому туману здесь просто неоткуда было взяться. Впрочем, это было не обычное место, а особенное. Место, которое не совсем здесь и не совсем сейчас. В определенное время, когда годовое колесо поворачивается, в Пегом логе всегда не безопасно потому, что там гуляют они.       Добрые соседи, те-кого-не-зовут-по-имени, благородные.       Ши.       Если овца забредает в Пегий лог, ее редко ищут даже в погожий летний денек, а уж если стоит такой туман, то даже забреди сюда целое стадо – никто и не подумает отправиться за ним. Овцы могут вернуться сами, но тогда люди уже не будут относиться к ним с прежним доверием. Как можно доверять чему-то, что вышло из Пегого лога? Знающие люди говорят, добрые соседи могут подменить не только овцу, но и младенца так, что ты и не заметишь.       Поэтому овцу, вернувшуюся оттуда, всегда заставляли перепрыгнуть через ржавый лемех от старого плуга, лежащий возле загона именно с этой целью, а если ей это удавалось, ее еще стегали рябиновым прутком, чтобы уж наверняка. И, когда бедное животное, наконец, попадало в загон, его с месяц поили специальным отваром из травок, призванных изгнать нечисть. Больше эта овца в сторону Пегого лога и не смотрела, хотя он весь порос сочным, сладким клевером. Этот клевер оставался зеленым даже под первым снегом.        Но чаще всего овцы не возвращались. Иногда случайный путник находил дочиста обглоданные кости, хотя волков и других крупных хищников здесь не водилось. Проходя Пегий лог, дивной красоты овраг, плавно спускающийся к реке, человек невольно ускорял шаг. Сложно было отделаться от ощущения недоброго взгляда в спину. В овраге всегда было холоднее, чем снаружи, а в том месте, где среди сырости, на самом дне, брал начало родник и располагался дольмен из диких серых камней, царила такая стужа, что жухла трава. Все потому, что там застава ши, Кэр Сиди.       Никто в здравом уме не будет срезать путь через Пегий лог. Лет шестьдесят назад королевский сын охотился здесь, и с тех пор его никто не видел, хотя поговаривают, что встречали древнего старика в лохмотьях с остатками шитых золотом гербов, спрашивающего дорогу в замок, который давно заброшен потому, что королевская резиденция переехала южнее.       Добрых соседей не принято беспокоить. Но, когда в поселениях неподалеку начали пропадать не овцы, а дети, жители объявили им негласную войну. Вход в овраг с двух сторон завалили железным ломом, не поленившись собрать его с нескольких деревушек.       Это помогло, и ши притихли. Но однажды, когда ночь стояла глухая и безлунная, из Пегого лога поднялось странное зеленое свечение. Как будто там собрались тысячи блуждающих огоньков, и летали до самого утра. Дети плакали, а животные просто взбесилась – собаки, лошади, коровы, овцы. На утро, когда люди осмелились проверить заставу, выяснилось, что все железо превратилось в ржавую труху. В труху превратилось и то железо, что оставалось в домах, а молоко прокисло.       Тут было не обойтись без колдуна, а лучше – целого отряда колдунов. Один из них как раз оказался поблизости, и принял заказ пообщаться с добрыми соседями. Отряд Железной Ханны.       Колдунов было четверо – сама Ханна, затем мрачный старик по кличке Сова, который сильно хромал и опирался на тяжелый посох из небесного железа. Этой штукой можно было повалить дерево. Сова не признавал свой посох оружием и не дал ему никакого громкого имени, хотя этот посох прогнал больше благородных, чем некоторые другие отряды, вместе взятые. Он называл его просто «моя палка» или «палка». Посох не был заколдован, ведь на железе не держатся никакие чары.       Руфь, их юная травница, подрабатывала повитухой, приняв эту должность после кончины своей матери. Повитуха из нее вышла так себе, младенцы то и дело умирали, и ее уже совсем было собрались закидать камнями, или сжечь ее хибару, а ее саму выгнать на все четыре стороны к добрым соседям, когда в деревне появился отряд Ханны. Ханна поняла, что у Руфи довольно распространенное проклятье ши, дурной глаз – ей нельзя смотреть людям в лицо, и тем более, нельзя принимать младенцев. Руфь отлично видела благородных сквозь любой гламор, и знала травы. Ядовитые зелья варила так ловко, что впору писать учебники, если бы Руфь умела писать. С целебными у нее не задалось, к большой досаде Ханны.       Зато Руфь производила неизгладимое впечатление на крестьян, когда с завязанными глазами шла через поле, по бездорожью, ни разу не споткнувшись, переходила ручей по скользким камням, не замочив сапог. Однажды в таверне, подвыпившая компания сорвала с глаз девушки тряпку, пытаясь повеселиться и завести знакомство. Всех их на другой же день случайно затравили собаками в лесу, приняв за разбойников. Было совсем не весело. В родной деревне ее звали ребенок-злосчастье.       Ханне так и не удалось выпытать у девушки, за кем из ши она подсмотрела, что получила это проклятье. Руфь всегда отвечала, что оно было всегда, и она не помнит, когда все началось. Я была вот такой – и показывала ладонью высоту ниже столешницы.       Последним в их небольшой компании был Флинн – пятнадцатилетний внук Совы, которого ему пришлось забрать из дома потому, что Флинн наполовину ши. Мальчишка не отличался никакими талантами, все валилось у него из рук, он плохо дрался, плохо стрелял и еще хуже готовил. Он даже не был красив, как полагается полукровке – тощий, с длинными руками, ногами и длинными лошадиными зубами. Единственным его дарованием оказалось умение убеждать людей. Он был настолько хорош в этом, что отряд Ханны в короткое время сколотил капитал – Флинн торговался как бог, умудряясь продать полудохлую клячу по цене породистого скакуна, а еще безбожно обсчитывал, сдавая сдачу. Никто не видел его проделок, стоило ему открыть рот, люди смотрели на него как завороженные.       Любимым его трюком, когда кончались деньги, была продажа волшебных котелков и волшебных плащей. Котелок всегда недоваривал или переваривал еду, если готовил трус, а плащ был впору только смельчаку. И, хотя все это был полный хлам, его покупали и не смели сказать, что плащ велик или мал, а в ржавом котелке плохо варится похлебка.       Разумеется, это все потому, что Флинн наполовину благородный.       Никто не хотел его появления на свет, он даже не был плодом любви. Ши заманили его мать на один из своих балов, а когда выпустили, через девять месяцев появился Флинн. Много раз его мать хотела выпить специальный отвар, чтобы его не было, и всегда у нее опускалась рука с чашей. Так он и родился, далеко не первый в их колдовском роду. Кровь всегда становится сильнее, когда смешается с благородной.       Флинн вынырнул из густого тумана, и Ханна выдохнула. Вернулся-таки. Но лицо у парня было хмурым.       – Они отказались. Отвергли все подношения. Местные разозлили их, теперь они жаждут крови, – садясь рядом с ней на поваленное дерево, рассказал Флинн.       – Чем разозлили? Железом?       – Гораздо раньше. Кто-то ловил и продавал пикси, сажая их в железные клетки. Все очень плохо.       – Об этом они, конечно, забыли нас предупредить, – Ханна тоже помрачнела.       – Не всех пикси ловили живьем.       – Ну, конечно.       За дохлых ши хорошо платили при королевском дворе. А за живых кое-где платили еще лучше. Пикси, крылатые крошки в локоть ростом, со светящимися мотыльковыми крылышками, помещенные в золотые клетки, украшали дома знати уже не первое столетие. Вариантов было два, на самом деле, нет, даже три. Первый, тот, что наиболее удовлетворит добрых соседей – найти и казнить виновных. Желательно – жестоким зрелищным способом. Второй, тот, что выбирают, когда не могут или не хотят найти виновных – переселение. Бросить дома, нагрузить скарб в телегу и уйти как можно дальше, надеясь, что добрые соседи слишком ленивы, чтобы гоняться и мстить. И третий, самый затратный и эффективный. Это когда нанимают колдунов, таких, как они, чтобы закрыть границу, если все другие способы решить проблему провалились.       – Они сказали…       Ханна напряглась, и не зря. То, что прозвучало за этим, перечеркивало все варианты, какие у них еще оставались.       – Кто-то из нас тоже убивал пикси, ел их живьем. Они знают, кто, но не скажут. Ты же знаешь, по их правилам, виноваты мы все, потому что мы вместе.       – Что-о?! Как так? — воскликнула Ханна, чувствуя мороз вдоль хребта, поднимающий дыбом волоски на затылке и загривке.       – Они вас приговорили. Всех, кроме меня. Сказали, меня не тронут, потому что я наполовину ши и могу есть других ши время от времени. Не слишком часто. К тому же, это не я ел тех пикси.       – Проклятье, Флинн, кто их ел?! Ты знал? Почему ты мне не сказал? – а она ничего не почувствовала! Ее колдовского таланта было недостаточно, а Флинн, мать его, наполовину ши, и умалчивал слишком о многом, пока не становилось поздно.       – Я не знал. Ханна, откуда я могу такое знать? Я что, подойду к каждому и понюхаю его рот или его дерьмо, чтобы определить, нет ли там запаха ши?       – А не помешало бы подойти и понюхать! Нам конец, Флинн! Флинн молчал, опустив рыжую лохматую голову с заостренными ушами. По этой сгорбленной, виноватой позе побитой собаки Ханна, наконец, все поняла.       – Это был Сова, да? Он ел пикси, которых ты ловил для него? Или ты просто покрывал его? Отвечай!       Флинн продолжал молчать, закрыв лицо руками.       – Отвечай! Ублюдок, кусок фейского дерьма! Это ты ловил их для него, или он сам справился? Руфь знала? Из нас четверых только вы двое видите благородных!       – Руфь видела.       – Твою мать!       Ханна застонала. Итак, ее отряд действительно виновен, а она все просмотрела.       – Сова смертельно болен, Ханна, – голос Флинна звучал тихо, он по-прежнему смотрел в землю, а не на нее, – ты знаешь, мы все перепробовали. Его время заканчивалось. И тогда я решил помочь ему по одному старому способу.       – Старому способу! Ты сошел с ума! Вы оба сошли с ума! Неужели вы думали, что они об этом не узнают!       – Я думал… не узнают. Я не был уверен, что получится, но провел ритуал, – Флинн беспомощно смотрел на свои крупные, костлявые руки, лежащие на коленях. Эти руки украли много золота, а еще они недавно украли их жизни. Если бы только Ханна знала, что у парня талант не только болтать языком, а еще и к старой магии! Если бы!       – Флинн… – прошептала она.       – Прости, пожалуйста! — на его мальчишеском лице было написано столько неподдельного отчаяния, что Ханна невольно усмехнулась.       – Нас специально заманили в Кэр Сиди, так ведь? Это ловушка.       Флинн снова отвел глаза. Именно он договорился с этими проклятыми селянами. Он получил с них такую плату, что можно будет не работать всю зиму. Все сделки заключал Флинн. Он ведь был талантливым переговорщиком. С застывшим лицом Ханна повернулась на бревне.       – Ах ты, вонючий предатель, – только и произнесла она перед тем, как стиснуть тощее грязное горло Флинна согнутым локтем в железном кольчужном рукаве. Она душила его, а он только хрипел, закатив глаза, и извивался, пытаясь вырваться из ее рук. Слишком ши, чтобы применить магию в захвате железных перчаток.       Когда все кончилось, она долго смотрела на неподвижный труп с широко раскинутыми руками, обугленной шеей и пятнами мочи на штанах. Почему-то одуряюще пахло хмелем и яблоками-падалицей, а лицо Флинна, некрасивое при жизни, вдруг показалось ей бледным и нечеловечески прекрасным, словно с него сполз гламор. Страдальчески приоткрытые синие губы обнажили частокол острых клыков, рыжие волосы рассыпались по траве густой волной, которой позавидовала бы любая женщина.       Ее меч и металлические части обмундирования совершенно проржавели. Слишком поздно, чтобы спасти Флинна.       Холодный ужас обуял Ханну.       Убивать благородных и есть их – это совсем не одно и то же. Даже за первое можно поплатиться, если это произошло не в бою и без необходимости. За второе добрые соседи приложат все усилия, чтобы тебя похоронить.       Пошатываясь, не зная, куда девать руки, которые словно жгло, Ханна направилась вглубь Пегого лога. Руфь пошла собрать трав у реки, в особом месте, пользуясь тем, что здесь два мира сходятся, и магия у границы особенно сильна.       Там Ханна и нашла ее. Девушка аккуратно резала стебли серебряным серпом, и, когда Ханна приблизилась, выпрямилась, повернула к ней повязанную голову. Невысокая, жилистая и темноволосая, с белыми, мелкими и острыми зубками, Руфь была похожа на куницу.       – Что-то случилось? Твое сердце бьется быстрее обычного.       Приучив себя не видеть, Руфь развила острый охотничий слух и почти звериное обоняние. От тебя воняет страхом, Ханна. Я удивлена, как ты до сих пор не обмочилась. Почти могу унюхать струю, которая побежит по твоим ляжкам.       – Все в порядке. Но это место действует мне на нервы. Ты не видела Сову?       Надо было спросить это у Флинна, но Ханна была слишком занята, когда душила его.       – Он пошел в деревню пополнить припасы.       – Он уже покупал пойло вчера.       – Сова сказал, нам нужны припасы, – усмехнулась Руфь одним уголком рта.       Ее четко вырезанные ноздри затрепетали, спина чуть согнулась, а рука с серпом напряглась, держа его на отлет. Это не будет легко, подумала Ханна.       – Сегодня звезды благоприятствуют, чтобы закрыть границу. Если Сова опять нарежется, мы не справимся без него.       – Расслабься, Ханна. В этой деревне нет столько пойла, чтобы его свалить. Все будет в порядке.       Но Руфь так и не опустила серп, не продолжила свою работу. Застыла, ждала, пока Ханна уйдет. Или сделает что-нибудь еще. Чувствует, что будет продолжение.       – Как думаешь, вода теплая?       Плеск близкой и темной реки сквозь туман. И снова этот ветер, холодный ветер надвигающейся осени, от которого мурашки на загривке. Ханна поежилась. При одной мысли, чтобы войти в воду, у нее стучали зубы.       – Холодная, как сиськи дохлой ведьмы, – отозвалась Руфь.       – Плевать. Деревенские свиньи и те чище меня.       Ханна расстегнула портупею, удерживающую ржавый кольчужный рукав на правой руке, скинула куртку, затем сняла железные наколенники, поножи, и принялась развязывать шнуровку на ботинках. Трава под босыми ногами тоже холодная, скользкая от росы. Пахнет прелой листвой, землей и едва уловимо – грибами. Как это было, Руфь? Их поганый богохульный ритуал, как они его проводили? Коптили пикси в железной клетке над разведенным костром, пока они не начинали истошно кричать, а их хрупкие крылышки не превращались в патоку, плавленное сахарное стекло? Говорят, если пикси слегка подкоптить на медленном огне, а потом съесть, пока еще дышат, то можно вернуть себе молодость. На вкус они как печеные яблоки. Сладкие. Сколько лет Сове? Пятьдесят? Шестьдесят? У него внутри какая-то гниль. Они ведь колдуны, им не нужно ходить к бабке-знахарке, чтобы узнать, что к чему. От Совы пахло старостью. И смертью. Так пахнет время, когда его остается слишком мало. Ши никогда так не пахнут, потому, что они появились на свет до того, как бог создал время, и ему не подвластны.       Ханна стащила льняную рубашку через голову. Под мышками расплылись едкие круги. Пожалуй, она не лгала, когда говорила, что хочет освежиться. Может быть, потом, в самом конце, ей это действительно понадобится. Нужно будет смыть с себя все лишнее. Она чувствовала себя такой грязной. Перед глазами стояло лицо Флинна на фоне смятой изумрудной травы. Лицо юного ши.       Ей показалось, что она слышит отдаленные звуки пастушьей флейты или свирели – сладостные и томительные переливы, возвещающие о том, что день заканчивается, пора домой. Но пастухи не играют в Пегом логе. Это флейта ши. Нельзя к ней прислушиваться, пропадешь.       Раздевшись донага, Ханна пошла к обрыву. Если бы только ее оружие не заржавело. Когда она проходила мимо девушки, то быстро бросилась ей в ноги, обхватила колени мертвой хваткой, и скинула их обеих с обрыва. Вода и правда была ледяная. Она приняла их, как принимает зарытая могила. Ханна ощутила, как серп чиркнул по ее плечам, оставляя жгучую полосу. Река оказалась неглубокой, и, когда они упали, Руфь была снизу, ударившись о камни. Пользуясь тем, что падение ненадолго вышибло из нее дух, глаза закатились, Ханна схватила попавшийся под руку булыжник, и, сидя у девушки на груди и прижимая коленями ее руки, била им ее по голове до тех пор, пока Руфь не перестала барахтаться, а вода не потемнела, окрашиваясь в алый. Кровь пахла совсем не так, как кровь Флинна. Никакого сиропа и яблок, это было похоже на скотобойню.       Волны перекатывали мертвую руку с зажатым в ней серпом.       Ханна кое-как разжала закостеневшие пальцы, и в два удара отрубила Руфи голову. Серп точно был заколдован. Слишком острый. Повязка слетела, когда они сражались, и мертвые, полузакрытые, остановившиеся глаза взглянули прямо на Ханну. Теперь-то ты точно проклята, как пить дать.       Взяв голову за волосы, Ханна, спотыкаясь о камни, с дико колотящимся сердцем, выбралась на берег. Ей было холодно и жарко одновременно, ее трясло, а зубы стучали так, что становилось больно. Царапину на спине щипало, но кровь, кажется, остановилась. Неглубокая, как и эта вода.       Пока она одевалась, выбивая зубами дробь, солнце опустилось в густой алый туман, и стало совсем темно. Снова играла та проклятая флейта, но теперь – ближе.