Яблоневое имение

      Чьи-то мягкие губы на его губах, осторожное долгое прикосновение. Сладкий латте, карамельно-тыквенный аромат, в который примешивается палая листва, нотка сырой кладбищенской земли под слоем тумана. Какой-то нишевый парфюм, где он мог слышать подобный запах? В кошмарных снах. Открыв глаза, он увидел хорошенькое женское личико, длинные темные волосы касались его щеки. Синие глаза широко распахнуты. Она часто, взволнованно дышала, держа руки за спиной, словно боялась его коснуться, и все же Орфей инстинктивно оттолкнул ведьмочку от себя, так, что та едва не упала, теряя равновесие.       – Что... здесь происходит? Как вы посмели? – прошипел он от неожиданности и страха, все еще не в силах стряхнуть с себя оковы пугающего сна. Сердце билось как сумасшедшее.       – Мы думали, что вам нужна помощь, ваше величество...       – Вы меня не помните? Я Грета... – пролепетала синеглазая ведьмочка, опираясь о плечо тролля.       Конечно, он ее не помнил, он ведь не Оберон. Да и тот вряд ли помнил всех, с кем весело проводил время. Вот незадача. Орфей поморщился как от кислого.       Пока он спал, в закусочной собралась небольшая разношерстная толпа, и, похоже, они принимали его за Оберона. Даже пытались расколдовать. Раз уж он проснулся, зашел сюда, и заснул снова. Вдруг ему требуется еще парочка поцелуев, чтоб уж наверняка?       – Бригит! – заорал Орфей в ярости, заставив людей, фейри и троллей отшатнуться.       – Что такое? О, нет, я только на минутку отошла, а они прорвались! Немедленно вон! У нас закрыто! – троллиха выбежала из-за стойки, махая грязным белым полотенцем на толпу, глазеющую во все глаза на «короля».       – Я ухожу, – объявил он, надевая обе латные перчатки и схватив шлем. На пустых стаканчиках, стоящих подле него на столе, нарисован он сам, в короне из остролиста. Король Оберон. Орфей решил не рассматривать это наваждение слишком пристально, и направился к дверям. В них, как в зеркале, он увидел фиолетово-золотые широкие стрелки на своих веках. Кто-то наколдовал их, или накрасил его, пока он спал. В немом бешенстве нахлобучив шлем на голову, Орфей выскочил за дверь. Посетители закусочной в испуге уступали ему дорогу, не желая попасть разъяренному королю под горячую руку.       – Куда ты? – Бригит выбежала за ним следом.       – Обратно в замок! – огрызнулся Орфей. Он спал, а они тут фоткались с ним, как с настоящим Обероном, и пытались расколдовать, пока, наконец, не разбудили.       – Надо бы превратить всех вас в жаб! чтоб знали! лет на сто!       – Прости, пожалуйста!       – Бригит, ад возьми! Разбирайся теперь с этим сама!       – Я не могла им сказать, что ты не он, они бы все равно в это не поверили!       – Могла бы просто выставить их!       – Зачем ты лег дрыхнуть прямо в зале? Надо было перенести тебя в подсобку к швабрам и прочему хламу!       Орфей в сердцах отвернулся и почти бегом направился в Доль. Все, что ему сейчас хотелось, это запереться в мрачных комнатах замка, заложив ворота на все засовы, и запутав защитное заклинание так, чтобы и сам Оберон не разобрал. Он чувствовал себя поруганным, хотя они ничего такого не сделали. Все было бы намного хуже, если бы фейри поняли, кто он на самом деле. Тогда его схватили бы прямо там, спящего, и это закончилось бы очень плохо. Еще и этот сон, проклятый сон, в котором Оберон вел себя не так, как обычно. Не совсем так. Забудь. Забудь. Забудь об этом.       Яркое полуденное солнце слепило его. Он шел, не разбирая дороги, затем остановился у ручья, опустился на колени, сорвал шлем, и принялся в ярости плескать себе водой в лицо, чтобы смыть королевское темное золото с глаз. Оцарапал перчаткой щеку, и теперь кожу щипало. Кирк снова пьет его кровь, смешивает со своей темной синей водой, пока сам Орфей жадно глотает ее. Они уже практически братья.       Никто не шел за ним, и постепенно Орфей немного успокоился. Ледяная вода, пахнущая сыростью и илом, остудила его, белая и розовая кварцевая галька тихо хрустела под коленями, а изумрудная трава шелковисто прикоснулась к дрожащим пальцам, на которых до сих пор алело древнее заклинание. Нить не поднялась выше локтей, где ей и должно находиться. Никаких петель на его горле. Просто кошмарный сон, следовало стряхнуть его с ресниц и забыть.       Умывшись, Орфей растянулся на траве, жмуря глаза. Слишком светло. Мимолетный ветерок коснулся его разгоряченного, влажного от воды лица, запутался в слегка мокрых черных волосах. Желтые цветы крестовника покачивались над ним, задевая пораненную щеку, а еще выше синело огромное, яркое и чистое летнее небо. Пахло нагретой солнцем землей. Но на пустошах не светит солнце, поэтому там живут тролли, чтобы оно не обратило их в камень. Что... этого не может... Орфей широко распахнул глаза, все еще не веря.       Но нет, ему не показалось. Над ним было небо Эмайн Аблах.       Небо Фаерии.       Сам того не заметив, он перешел границу. Перешел так легко и свободно, как будто совершал утреннюю прогулку вокруг замка. Но, если он в Фаерии, то Оберон... во сне он говорил, что будет ждать. Вскочив на ноги, Орфей затравленно оглянулся. Это наверняка очередная ловушка близнецов, а может, наведенная иллюзия. Сейчас он стоит на пустоши, слепо шаря вокруг себя руками, а ему кажется, что он в Фаерии, посреди золотого дня в Эмайн Аблах. Или он, и правда, в Фаерии. Только в ближайших кустах его поджидают близнецы, а то и сам Оберон.       Но вокруг никого не было.       Журчал Кирк, гудели насекомые в нагретом воздухе, густо и оглушительно щебетали птицы. Под ногами лежали сочные, спелые алые яблоки. Яблоками были полны и воды Кирка, потому что они падали с веток, склоненных так низко, что почти касались блестящей поверхности ручья, такой широкой, что Кирк превращался в маленькую речушку.       Это чары. Всего лишь чары. Ему не следовало отходить так далеко от замка. Здесь, в чужой земле, он слаб. Легкая добыча. Орфей нащупал в кармане флейту. Костяная гладкая поверхность привычной прохладой легла в ладонь, пальцы скользнули по отверстиям. Одно, два, три, четыре… Мелодия спала внутри, дремала, свернувшись в клубок. Старая мелодия, сладкая как мед, горькая как полынь, темная как смола. Музыка, что воздвигает и разрушает стены в одночасье. Орфей почувствовал ее под своими пальцами от начала и до конца. О да, он мог бы ее сыграть. Сейчас он мог бы. Здесь, в золотом саду, где сама смерть отдыхает полуденной порой, прислонив остро отточенную косу к яблоне. Потому-то в Эмайн Аблах никто и не умирает, как и во всей Фаерии.       Никто, кроме принцессы Белладонны. И кроме его мамы.       Оберон пытался воскресить ее десятки раз, но флейта молчала.       То, что произошло в ту ненастную ночь, развеяло ее легкую человеческую душу, как пыль с крыльев мотылька. Она ушла на небеса, поднялась по лунному лучу, хотел бы он верить в это. Мир был так юн, наполнен тайной до самых краев, а волшебная страна начиналась прямо за дальней изгородью. Но это не помогло. Ее больше нет. Мамы больше нет, и в этом виноват он.       Орфей медленно разжал пальцы. Казалось, флейта искрошится под ними, легкая и хрупкая, но она была прочнее железа и камня. Нет, он не может играть сейчас. Может быть, ему не следует, и пытаться воскресить ведьму Белладонну. Но он мог бы попробовать кое-что еще. Вернуть кое-кого, кто тоже любил Оберона. Воскресить маму. Ее душу не вернуть, но, может быть, если сделает все как полагается, время обратится вспять.       Но нужно было спешить. Тинтажель, летняя резиденция Оберона, где они жили тогда, совсем не далеко. Заброшен и скорее всего лежит в руинах, но это не важно.       Важнее, что Орфей еще не разучился колдовать и может сотворить себе коня из стеблей крестовника. Совсем как в детстве.       Вернись в Доль, здесь слишком опасно.       Он отмахнулся от этого назойливого внутреннего голоса. Вдруг он больше никогда не пересечет границу? Теперь, ступив на землю Фаерии, Орфей уже не смог бы заставить себя вернуться. Это было выше всяких сил, человеческих и нет. Лучше умереть здесь, под золотым солнцем родного дома, чем жить в изгнании еще миллион лет.       Он словно выпрямился после того, как долго ходил, ссутулившись и опустив плечи, так, что его спина затвердела, заскорузлая, став грубым уродливым горбом. Мой маленький подменыш… нет, не спина, изувечилась его душа, если она была у принцев фейри. Орфей чувствовал себя отвратительным стариком, стиснутым в темном лабиринте под горой из столетних сожалений. Этому не было конца, он плакал, но не мог вздохнуть полной грудью, отвергнутый, похороненный заживо.       Он подумал о других несчастных подменышах, брошенных в холмах, плачущих от боли, оставленной каленым железом, призванным развеять чары и вернуть человеческой матери ее настоящего ребенка.       Изгнание.       Как будто он всегда был отвратительным злом.       Он потерял способность переходить в Фаерию после того, как Оберон произнес слова проклятья и ударил его железным прутом прямо промеж глаз. Он много чего потерял еще, в том числе и биение сердца, а след от удара до сих пор едва заметно темнел там, где смыкались мрачные складки густых бровей. Прут обжег и ладонь короля, но ему все было нипочем.       Это была злая, непростительная магия. Но Оберону все тогда сошло с рук. Никто не будет судить короля фей, когда он казнит собственного ублюдка, которого давно было пора казнить, скажем прямо. Орфей совсем не помнил первую тысячу лет в Доль, потому что лежал в полуразрушенном тронном зале мертвей мертвого, даже не пытаясь залечить свою рану, беззащитный и бесчувственный перед непогодой, жарой, холодом, временем. Сезоны сменяли друг друга, и вот однажды в замок забрел такой же потерянный человек, когда-то похищенный феями, и случайно вернувшийся из Фаерии через ворота Доль. Юноша в чужой земле, который нашел его, и сжалился над проклятым принцем. Разглядел тонкую руку, украшенную кольцами, или обращенное в небо неподвижное лицо, или обрывок одежды под ковром плюща, под сорной травой и ветвями корявого деревца, что выросло на его могиле. Откопал из-под обломков и каменной пыли, слежавшейся за века плотной коркой, отмыл, а затем вылечил, хотя потребовался не один год, прежде чем остановившееся от удара и горя сердце фейри снова забилось, и еще не один год, прежде, чем он открыл глаза и заговорил.       Спасшего его мальчишку звали Мерлин.       Он незаметно истратил на это почти всю свою недолгую жизнь, ему нельзя было выходить из Доль. Орфей вернул ему эти годы обратно, прибавив к ним еще не одну сотню, а также щедрую толику магии, сделавшую его самым могущественным волшебником той эпохи и многих последующих.       Среди развалин, в жалком лагере, устроенном человеком, они пили горячий яблочный грог, а потом Орфей показал восхищенному Мерлину настоящую старую магию: он вытащил флейту и играл до тех пор, пока замок вокруг них не поднялся из руин, заслоняя своими башнями луну, а оба они не оказались одетыми в золото, шелк и бархат, выкроенные из звездного света, крыльев мотыльков и тьмы полуночи.       Свои крылья он тоже показал Мерлину. Свои проклятые крылья.       Ему хотелось танцевать той ночью, и он танцевал, запрокинув голову, кружась под падающими сверху звездными лучами, такими яркими, что казались чистым серебром. Возможно, этот танец околдовал тогда Мерлина, он околдовал бы кого угодно, но Орфей об этом не думал.       Он был пьян, только что воскрес из небытия, и вообще ни о чем не думал. Мерлину бы понравился карамельный латте. И все остальное, слишком сладкое, чтобы нравиться Орфею.       Он как-то умудрился солгать Просперо и Антаресу о том, почему воскресил ведьму, он умудрился лгать даже самому себе. Конечно, он играл тогда не потому, чтобы насолить отцу. Флейту нельзя использовать так. Он играл потому, что Мерлин был его лучшим другом. Единственным другом. Если бы он не пропал давным-давно, он бы точно нашел способ расколдовать Оберона. Все было бы в порядке.       Но Мерлин ушел, и никто не знает, куда.       Кирк катил свои воды мимо Орфея. Стебли крестовника вытянулись, сплетаясь в волшебное кружево, образуя полупрозрачный, как темная морская вода, силуэт коня с длинной гривой цвета лунного луча. Может быть, море знает, Кирк знает и знает эта трава. После того, как он воскресит маму, снимет то проклятье и вернет Оберона, ему стоит поискать Мерлина. Стоит продолжить прерванную тысячу лет назад фразу с того же самого места.  Да. Он определенно его поищет. Это будет его занятием примерно на ближайшую вечность. Только бы он не умер, как мама, как Оберон и как Белладонна. Только бы он не умер. Орфей вспомнил щавелевую зелень глаз Мерлина, его плутоватую веселую улыбку, мальчишеское лицо, так похожее на лица благих фейри. Нет, Мерлин не мог умереть, а если умер, у Орфея ведь есть флейта. К тому же, он обещал вечно охранять своего короля, и этим королем был, кстати, не Оберон, а какой-то глупый смертный из Камелота.       Орфей мысленно притворился, что забыл, как его звали.       Когда Оберон узнал, что Мерлин помог ему, то проклял и его тоже. Мерлин не мог пройти в Фаерию, утратил подаренное время, и вскоре был обречен умереть дряхлым стариком. Орфей предложил ему зависнуть в Доль и устроить бесконечную вечеринку на кромке миров, где время застывает, но у Мерлина, как и всегда, был план. А если у Мерлина был план, то все очень-очень серьезно.       Ему удалось заключить с Обероном сделку, о сути которой Орфей не знал, но догадывался. О подобных сделках никогда не знаешь наверняка, иначе они потеряют силу. Но то, что сделка была, совершенно ясно, иначе однажды ночью Мерлин бы не вернулся из Фаерии, зажав в кулаке одну-единственную золотую монету, и не бросился обнимать Орфея, такой же девятнадцатилетний, пахнущий травой, зельями и гарью, каким он его помнил.