Глава 2. Не по инструкции

      К концу первой недели Соха уже знала, кто в блоке B опаздывает не из вредности, а потому что не умеет рассчитывать время; кто начинает уставать раньше, чем признаётся в этом; кто слишком старается на первых двух прогонах и сдувается к третьему; кто смотрит в зеркало не на себя, а на того, кто стоит рядом.       С группами всегда было так.       Сначала они были общим шумом — лицами, движением, графиками, дыханием, неразличимыми голосами в одном и том же коридоре. Потом шум распадался на людей. Их слабости становились рабочими пометками, сильные стороны — полезными привычками, характеры — чем-то вроде внутренних файлов, которые Соха хранила в голове без всяких заметок.       1. Чхве Уджин — стабилен.       2. Ян Минсо — теряется под прямым взглядом Тэхёна.       3. Сон Джихун — делает вид, что у него ветер в голове, но на деле быстро исправляет свои недочёты.       4. Ли Джэхо — плохо контролирует нижнюю часть тела.       5. Хан Донмин —       Соха захлопнула папку чуть резче, чем собиралась.       Хан Донмин — проблема.       Но и это было бы слишком просто.       Если бы Хан Донмин был обычной проблемой — шумным, заносчивым, по-детски дерзким, из тех, кого можно осадить одним холодным тоном и отправить обратно в строй, — с ним было бы легче. Легче для неё, легче для расписания, легче для системы, которая любила предсказуемые формы.       Но Донмин был не просто трудным. Он был неудобным именно тем образом, который нельзя быстро исправить чужой властью. Он не спорил ради шума, не лез в центр, чтобы его заметили, не искал открытого конфликта — и от этого всё становилось только сложнее.       К тому же у Сохи не было той власти, которую люди иногда по ошибке ей приписывали. Она могла координировать график, фиксировать сбои, останавливать процесс, если что-то угрожало расписанию, и передавать Тэхёну всё, что требовало решения сверху. Но она не была тренером. Не была продюсером. Не была человеком, который мог одним приказом поставить трейни на место и закрыть вопрос.       Её сила держалась не на должности, а на точности. На том, что она всегда была права вовремя.       Именно поэтому рядом с Донмином всё становилось таким невыносимым: он будто чувствовал, где заканчиваются её формальные полномочия, и давил не на правила, а на саму ткань её контроля.       Соха стояла у длинного стола в административной зоне и просматривала список к дню внутренней оценки. За стеклянной перегородкой кто-то из младших стаффов тащил коробку с кабелями. В кофемашине снова что-то зажевало. На большом экране мигали расписания залов, временные блоки, замены, переносы.       Она смотрела в таблицу. И, к собственному раздражению, снова находила фамилию Хан быстрее, чем должна была.       Это уже начинало злить её отдельно от всего остального.       Не потому что он ей нравился или тянул её к себе, а потому что постоянно стоял где-то в углу её внимания — как заноза под кожей: маленькая, почти невидимая, но достаточно точная, чтобы о ней помнить.       И это было недопустимо.       На работе не должно быть ничего подобного.       Работа вообще не терпела личного. Любая лишняя эмоция внутри системы превращалась в слабость, а слабости в AURUM перемалывали быстро, красиво и без жалости. — Вы уже здесь, Ан-сонбэним.       Соха подняла голову.       Чхве Уджин стоял напротив, как всегда собранный так, будто его утро начиналось не с хаоса, а с идеально выверенного света. Чёрные тренировочные брюки, светлая футболка, аккуратно уложенные волосы, спокойный взгляд, безупречно ровная осанка. В Уджине всё было понятным. Не пустым, а просто понятным. Хорошо воспитанный, красивый в правильном, телевизионно-безопасном смысле, вежливый, удобный для системы, не создающий лишних острых углов.       Рядом с такими мальчиками родители фанаток спят спокойнее. — Второй прогон начинаем с полного счёта или снова с разбивки перед припевом? — спросил он уважительно. — С разбивки, — ответила Соха, сверившись с планом. — Потом полный. — Понял, Ан-сонбэним, — коротко сказал Уджин, напоследок улыбнувшись ей.       Какой же он комфортный.       Ни намёка на то, что его нужно ставить на место. Ни малейшего желания проверить границы. Даже его вежливость не раздражала, потому что не была приторной, а существовала так же естественно, как его ровный голос и умение не превращать каждую реплику в маленькую борьбу за территорию.       Соха кивнула, и Уджин ушёл к залу. — Ты смотри, — протянула Наён, возникая рядом с кофе в одной руке и телефоном в другой. — Один хороший мальчик с утра, и у тебя уже почти нормальное лицо. — Оно у меня всегда нормальное, — сказала она сухо. — Конечно, — усмехнулась Наён. — Особенно когда ты не смотришь на одну и ту же фамилию каждые две минуты.       Соха перевела на неё взгляд. — У тебя нездоровый интерес к моей работе, — заметила она холодно. — У меня здоровый интерес к твоим внезапным слабостям, — возразила Наён. — У меня нет слабостей. — Разумеется, — легко согласилась коллега. — Кстати, мне нравится Джихун.       Соха моргнула. — Что? — спросила она, наконец отрываясь от планшета. — Джихун, — повторила Наён, будто речь шла о чём-то совершенно рабочем. — Мне нравится Сон Джихун. Лёгкий, смешной, симпатичный, живой. Не выглядит так, будто сейчас напишет депрессивный альбом и намеренно промокнет под дождём.       Соха медленно отложила планшет. — И зачем ты говоришь мне это? — Чтобы сразу разделить зоны влияния, — сказала Наён, улыбаясь. — Джихун — мне, Донмин — тебе.       Соха закатила глаза. — Боже. — Что? — Наён пожала плечами. — Я просто мыслю логистически. — Никто ничего не делит, — отрезала Соха. — Да? — Наён прищурилась. — Странно. По твоему лицу так не скажешь. — По моему лицу вообще нельзя ничего сказать. — Можно, — сказала Наён мягко.       Соха скрестила руки на груди. — Если кого-то вообще рассматривать, Уджин объективно лучше, — сказала она ровно.       Наён вскинула брови. — Конечно. — Вежливый. Дисциплинированный. Понимает границы. Не создаёт проблем. — И не заставляет тебя злиться, — добавила Наён с улыбкой. — Именно, — подтвердила Соха.       Наён посмотрела на неё с той мягкой, ехидной уверенностью, от которой Сохе всегда хотелось либо спорить до победного, либо уйти из комнаты первой. — Беда в том, — сказала Наён, чуть понизив голос, — что тебя никогда не тянуло к «объективно лучше». Тебе нравятся помладше, мрачные и холодные.       Соха уставилась на неё. — Мне не нравятся помладше, мрачные и холодные, — сказала она медленно. — Ага, — кивнула Наён. — Поэтому ты уже неделю мысленно душишь одного конкретного человека. — Я его не душу. — Только очень хочешь, — сказала Наён с видом человека, который наслаждается собственной правотой.       Соха взяла планшет снова. — У меня работа, Мун Наён. — Вот именно, — сказала она уже чуть тише. — Поэтому роман с кем-то из этой компании — ужасная идея. — Никакого романа нет, — резко ответила Соха. — Разумеется.       Она улыбнулась так, будто спор давно был окончен не в пользу Сохи. — Иди уже, — холодно сказала Соха. — Уже иду, — легко отозвалась Наён. — Но Джихун мой. — Забирай. — А Уджина тогда кому? — спросила Наён с невинным интересом.       Соха не подняла глаз от экрана. — Кому-нибудь, кто любит хороших. — А тебе, значит, такое не подходит?       На этот раз Соха всё-таки посмотрела на неё. — Мне не подходит никто отсюда, — сказала она жёстко. — Это работа.       Наён помолчала секунду, изучая её лицо. Потом её улыбка стала чуть мягче, но от этого только опаснее. — Конечно, — сказала она. — Особенно те, из-за кого тебе сложнее всего дышать.       И ушла прежде, чем Соха успела что-то ответить.       На одну секунду ей захотелось окликнуть её и сказать хоть что-то колкое, точное, обнуляющее этот дурацкий разговор. Но она не сделала этого. Потому что не хотела звучать так, будто ей действительно пришлось защищаться.       А ей пришлось. И это тоже раздражало.       К началу блока зал уже жил своим обычным ритмом: шаги по полу, быстрые переклички, разминка, короткие переговоры, шорох одежды, щелчки бутылок с водой, зеркала, в которых всё казалось чуть жёстче и точнее, чем в жизни.       Соха вошла внутрь и почти сразу заметила Уджина.       Он был на месте, конечно. Спокойный, собранный, с тем видом, который будто говорил: я уже готов, можно начинать. Он всегда выглядел так, словно понимает, что от него ждут, и заранее решил не разочаровывать.       Соха перевела взгляд дальше.       Донмин стоял у аппаратуры.       И этого было достаточно, чтобы внутри неприятно стянулось что-то тонкое и злое. На шее — наушники. В руках — телефон и чёрная флешка. Та самая. Он вставлял её в ноутбук техников с выражением человека, который либо не видит проблемы вообще, либо видит её в каждом, кроме себя. — Что вы делаете? — спросила Соха холодно.       Голос вышел ровнее, чем она себя чувствовала.       Донмин повернул голову. На нём была тёмная футболка, чёрные тренировочные брюки, волосы чуть влажные, будто он опять попал под морось или встал слишком поздно, чтобы тратить время на лишнюю аккуратность. Усталость под глазами делала его лицо резче, взрослее, и от этого ещё сильнее бесило, что он всё равно выглядел слишком молодым, чтобы позволять себе такой взгляд. — Меняю рабочую версию, — сказал он спокойно.       Соха подошла ближе. — Без согласования? — Да, — ответил Донмин без паузы.       И опять это спокойствие — не бравада, не игра на публику, а будто он действительно не понимал, с чего это должно быть проблемой. — На что именно вы её меняете? — спросила она, чувствуя, как внутри уже начинает холодеть злость. — На ту, которая звучит лучше.       Соха почувствовала, как по позвоночнику проходит холодная волна раздражения.       Рядом с ней оказался Уджин. Не совсем вмешался, но остановился достаточно близко, чтобы показать: он тоже всё понял. — Ан-сонбэним, — негромко сказал он, — если нужно, я могу предупредить остальных, чтобы они подождали с прогоном.       И именно в этот момент Донмин, до этого говоривший спокойно и без движения, вдруг словно собрался чуть плотнее. Его взгляд коротко скользнул по Уджину — не резко, не открыто враждебно, но достаточно, чтобы Соха уловила под этой тишиной что-то тёмное, холодное, неприятное.       Он не любил, когда Уджин оказывался рядом.       Это было заметно почти сразу. — Не нужно, — сказала Соха, не отрывая глаз от Донмина. — Сначала я хочу понять, почему Хан Донмин решил, что может менять рабочий материал для оценки за десять минут до прогона.       Уджин кивнул и отошёл в сторону.       Донмин вытащил флешку, вставил её снова и только потом ответил: — Потому что этот вариант лучше. — Вы серьёзно? — спросила Соха тихо. — Абсолютно, — сказал Донмин.       Вот теперь это почти походило на издевательство.       Не крик. Не открытая наглость. Только этот ровный тон, в котором даже уважения к её положению не было не потому что он нарочно его отнимал, а потому что, кажется, просто не считал нужным притворяться.       Соха почувствовала, как внутри начинает дрожать злость.       Ей было невыносимо то, насколько свободно он с ней говорил — как естественно отказывался признавать дистанцию, как будто она была не человеком, который координирует процесс, а просто ещё одним раздражающим голосом на фоне.       Хуже всего было ощущение короткого поводка: стоило ей решить, что она остыла и вернула себе контроль, он делал что-то одно — смотрел, отвечал, молчал, не извинялся, — и поводок дёргался снова. — Даже если вы правы, — сказала Соха, чувствуя, как холодеет собственный голос, — вы не меняете рабочий трек без согласования с техниками, стаффом и тренером. — Если бы я сначала пошёл согласовывать, — сказал Донмин ровно, — мы бы просто потеряли время. — А сейчас мы, по-вашему, чем занимаемся? — спросила она. — Избегаем плохой версии.       Он сказал это так тихо, так ровно, что Сохе захотелось ударить чем-нибудь по столу, лишь бы в комнате наконец появился звук громче его спокойствия.       Джихун поднял голову от пола, где сидел, завязывая шнурки, и с лицом человека, который заранее чувствует приближение скандала — Я так понимаю, сейчас лучше всем стать очень духовно богатыми и молчать.       Соха даже не посмотрела на него. — Хан Донмин, — сказала она жёстко, — вы в курсе, что работаете не один? — Да. — Тогда почему вы ведёте себя так, будто можете переставлять всё в процессе по собственному вкусу? — Потому что тут дело не во вкусе, — ответил он. — А в чём?       Он наконец посмотрел ей прямо в глаза.       И Сохе от этого стало ещё ужаснее, потому что в этом взгляде не было ни страха, ни смущения, ни хотя бы попытки сделать шаг назад. — В том, что это звучит лучше, — сказал он. — И вы это услышите.       Соха ненавидела эту уверенность.       Тэхён вошёл в зал именно тогда, когда ей уже было почти физически трудно удерживать лицо. Одного его присутствия хватало, чтобы воздух становился жёстче.       Он окинул взглядом комнату, ноутбук, флешку в руке Донмина, лицо Сохи, слишком тихого Джихуна и Уджина, который стоял в стороне так, будто был готов встроиться в любой исход, лишь бы не потерять время. — Что происходит? — спросил Тэхён резко. Соха ответила сразу. — Он без согласования меняет рабочую версию для оценки.       Тэхён перевёл взгляд на Донмина. — Это правда? — Да, — сказал Донмин. — Почему? — спросил Тэхён. — Потому что этот вариант лучше.       Тэхён подошёл ближе. — Ставь, — приказал он.       Никаких обсуждений. Никакой терапии. Никакой возможности спрятаться за чьими-то формулировками.       Донмин включил трек.       Новая версия пошла по залу плотнее, глубже. Не драматически иначе, но так, будто ту же самую композицию наконец перестали душить. Интро перестало быть плоским. Переход сел тяжелее и дороже. Звук наконец получил объём там, где в прежней версии его не хватало.       Соха это услышала сразу. И на секунду ей стало так больно от этого, словно Донмин ударил её чем-то точным под рёбра. Потому что он опять оказался не просто наглым.       Он оказался прав.       Тэхён слушал с каменным лицом. — Лучше, — сказал он и сразу, жёстко, не давая никому ни секунды передышки, продолжил: — Но если ты ещё раз полезешь в материал без согласования, я лично вычеркну тебя из всего, что связано со студией. Ты понял? — Да, сонсэнним, — сказал Донмин спокойно. — А вы, Ан Соха, — Тэхён перевёл взгляд на неё, — сначала проверяете, потом спорите. Мне не нужен ваш личный конфликт в рабочем процессе.       Это было слишком неприятно. Лучше бы Тэхён накричал на неё, чем назвал происходящее не рабочим сбоем, а личным конфликтом.       Как будто это было видно со стороны. Как будто кто-то, кроме неё самой, уже заметил, насколько сильно этот мальчишка действует ей на нервы.       Соха кивнула. — Да, сонсэнним, — сказала она ровно.       Тэхён коротко кивнул Уджину. — Собери всем новый тайминг. — Да, сонсэнним.       Уджин ответил сразу, мягко, чётко, без лишней внутренней войны. Всё в нём было так, как должно было быть. Надёжно. Спокойно. Правильно.       Соха поймала себя на том, что смотрит на него почти с благодарностью. И в этот же момент Донмин вдруг сказал: — Удобно.       Сказано было тихо, почти вполголоса. Но достаточно, чтобы Соха повернулась к нему. — Что? — спросила она холодно.       Он смотрел не на неё, а в ту сторону, где Уджин уже спокойно раздавал группе новые указания. — Ничего, — сказал Донмин.       Но в этом «ничего» было слишком много: явная неприязнь, тихая конкуренция, заметное раздражение тем, как легко и правильно Уджин существует в системе, в которой самому Донмину всё время тесно.       Это тоже почему-то задело Соху. — Если у вас проблемы с тем, как работают другие, — сказала она, — это не повод делать вид, будто только вы один здесь умеете слышать.       Теперь он посмотрел на неё. — А вы делаете вид, что не понимаете разницы между «удобно» и «хорошо», — сказал он тихо.       Слова ударили её, словно пощёчина. Соха почувствовала, как грудь захлёстывает волной злого жара. Не истерики. Не растерянности. А той самой холодной ярости, от которой начинаешь говорить особенно ровно. — Вы забываетесь, — сказала она. — Нет, — ответил Донмин. — Просто говорю прямо.       И опять этот тон.       Опять ощущение, что он каким-то образом умудряется поставить её — почти босса, человека, который отвечает за всё это, — в положение, где ей приходится защищаться.       Почему именно рядом с ним ей всё труднее быть идеальной, ровной, непроницаемой? Почему он каждый раз, почти не повышая голоса, заставляет её чувствовать себя так, будто она проигрывает что-то ещё до того, как спор закончился?       Соха почувствовала, что если сейчас останется с ним ещё на две минуты, то скажет что-то лишнее.       Именно в этот момент рядом снова материализовался Джихун — как всегда будто случайно, но слишком вовремя.       Он посмотрел сначала на Соху, потом на Донмина, потом на Уджина в стороне, и в его лице появилось то слегка виноватое, слегка довольное выражение, которое обычно бывает у людей, решивших, что сейчас будет очень плохая идея, но отказаться от неё уже поздно. — Я, наверное, опять лезу не туда, — сказал Джихун осторожно. — Но, если честно, мне просто нравится, как некоторые люди сегодня особенно музыкально реагируют на перемены.       Соха прищурилась. — Сон Джихун. — Я молчу, — тут же сказал он, поднимая руки. — Просто интересно, сколько ещё в этом зале людей очень внимательно слушают не трек.       Донмин посмотрел на него без выражения. — Ты закончил? — спросил он. — Почти, — сказал Джихун. — Просто иногда полезно помнить, что одни люди очень любят порядок, а другие — когда у этого порядка красивое лицо.       Наён, стоявшая у двери, фыркнула в стаканчик.       Соха почувствовала, как кровь приливает к щекам. Не от стыда. От злости. — Вы оба сейчас очень быстро закончите, — холодно сказала она. — Всё, — мгновенно ответил Джихун. — Я всего лишь вношу атмосферу. — Ты вносишь мусор, — сказал Донмин сухо.       Наён поймала взгляд Сохи и с той своей невозможной, ехидной нежностью тихо проговорила: — Ты только не убей его. Я ещё не решила, насколько он мне нравится.       Соха закрыла планшет. — Все в зал, — сказала она резко. — Сейчас.       Это было почти приказом. И снова какая-то странная тяжесть появилась в груди.       Потому что она знала: её «сейчас» держится на том, что все вокруг всё ещё соглашаются считать её контроль достаточным. На уважении. На привычке. На рабочем порядке, который она каждый день собирала руками из чужой усталости, ошибок и нервов.       Тэхён мог приказать, и зал подчинился бы.       Соха могла сказать и должна была быть достаточно убедительной, чтобы никто не подумал проверить, что будет, если не послушаться.       С Донмином эта разница становилась слишком заметной.       Следующие двадцать минут Соха держалась только на дисциплине.       На привычке двигаться по плану. На умении говорить коротко. На том старом, выработанном годами навыке не давать людям увидеть, что внутри что-то уже давно пошло трещинами.       Но внутри ей было плохо.       Плохо от того, как Донмин с ней говорил. От того, как легко позволял себе не признавать дистанцию. От того, что её — взрослую, собранную, держащую на себе весь этот хаос, — так сильно задело поведение какого-то младшего трейни.       Наглый самоуверенный мальчик.       Нет, даже не так.       Мальчик, который почему-то умеет бить ровно туда, где больнее всего — в контроль, в гордость, в лицо, которое она строила годами.       И ей надоело.       Когда блок наконец закончился и люди начали расходиться, Соха ещё несколько секунд стояла с планшетом в руках, глядя в сухую рабочую строчку: «рабочую версию оставить обновлённую»       Буквы были чёткими. Смысл — нет. Потому что за этой одной строчкой теперь стояло слишком много.       Унижение. Злость. Раздражение. И это мерзкое, почти оскорбительное признание: ей придётся помнить, что Хан Донмин не просто нарушает порядок — иногда он делает его лучше.       Соха резко убрала планшет в папку и вышла из зала, не глядя ни на кого. Коридор показался слишком светлым. Шаги — слишком громкими. Чужие голоса — невыносимыми.       Она дошла до туалета почти на автомате, толкнула дверь, прошла к дальней раковине и только там позволила себе опереться ладонями о холодный край.       В груди всё сжималось так, будто ей не дали выдохнуть до конца. Соха закрыла глаза. И только тогда поняла, что больно на самом деле не из-за трека. Не из-за Тэхёна. Не из-за дурацких намёков Наён и Джихуна.       Больно было потому, что Хан Донмин сумел сделать то, чего никто не должен был делать.       Он добрался до неё.       Не как мужчина. Не как кто-то, кто её привлекает — нет, этого не было и быть не могло. Это работа, а отношения на работе всегда были отвратительной идеей: слабостью, глупостью, прямой дорогой к катастрофе.       Нет. Он не привлекал её. Он просто… слишком сильно действовал.       На нервы. На гордость. На то место внутри, где всё должно было быть давно и навсегда под контролем.       Соха открыла глаза, посмотрела на своё отражение и с ужасом увидела, что они уже блестят. — Нет, — прошептала она зло.       Но было поздно. Слёзы пришли резко, почти беззвучно, как приходит не истерика, а перенапряжение. Не красивое, не драматичное. Просто тело, которому стало слишком больно держать всё это внутри.       Соха быстро отвернулась, стиснула зубы и прижала пальцы к векам.       Ей не хотелось плакать из-за него. Из-за какого-то упрямого, холодного, самоуверенного мальчишки, который даже не понимает, сколько боли умудряется причинить одним только своим тоном.       Но слёзы уже были. Тихие. Злые. Унизительные.       Она стояла над раковиной, пока не смогла снова выровнять дыхание. Потом открыла воду, умыла лицо, подождала, пока холод немного соберёт её обратно, и только после этого снова посмотрела в зеркало.       Ничего.       Почти ничего не видно.       Хорошо.       Так и должно быть.       Соха выпрямилась, поправила волосы, взяла папку крепче и вышла из туалета с тем же лицом, с которым вошла утром в AURUM.       Как будто ничего не произошло.       Как будто внутри по-прежнему был порядок.       Как будто Хан Донмин не оставил в ней ещё одну, куда более глубокую занозу, чем ей хотелось признать.