Часть 1

***

Холод пробирал до костей. Леон Кеннеди забыл, как русские зимы умеют находить щели даже в лучшем тактическом снаряжении — тонкую кожу на запястьях, открытый изгиб шеи, пространство между перчаткой и рукавом, где ветер вырезает свои инициалы. Пятьдесят три года, а он всё ещё мёрзнет в глуши. Деревня раскинулась внизу, в неглубокой долине, дым из труб поднимался тонкими серыми лентами. С горного хребта она выглядела мирной. Даже живописной — деревянные дома с резными наличниками, луковичная церковь в центре, вся картина припорошена свежим снегом, словно открытка из ада. — По разведданным, двести тридцать семь жителей по последней переписи, — прошептала рядом Елена Петрова. Русская связная B.S.A.A. поправила оптику, её дыхание туманилось в ледяном воздухе. — Перепись была восемнадцать месяцев назад. Леон хмыкнул: — Многое может случиться за восемнадцать месяцев. Позади них в лесу ждала объединённая группа. Восемь оперативников D.S.O., двенадцать специалистов B.S.A.A., собранных для операции, — редкое совместное предприятие, говорившее о масштабах того, во что они ввязывались. Тропа снабжения, которую они отслеживали уже неделю, заканчивалась здесь, в этой долине. Ящик за ящиком с компонентами чёрного рынка для биооружия, все они проходили через мёртвые почтовые ящики, фальшивые адреса, фирмы-однодневки и посредников, и все вели к этой единственной точке на карте. Операция, от которой у бюрократов сводит животы и благодаря которой такие люди, как Леон, не остаются без работы. — Кеннеди. — Голос в наушнике был знакомым до боли после всех этих лет. — Мы фиксируем тепловые сигнатуры, совместимые с человеческой активностью. Но есть кое-что ещё. Крис Редфилд. Всё ещё говорит так, будто предпочёл бы что-нибудь проломить кулаком. Леон коснулся наушника: — Уточни «кое-что ещё». — Крупнее. Горячее. Движется по туннелям под деревней. — Пауза. — Может, скот. Может, что-то ещё. — Может быть, — согласился Леон. Он опустил бинокль, чувствуя вес лет в коленях, когда менял позу. — Заходим тихо. Находим источник, находим припасы, находим того, кто всем этим заправляет. Стандартные правила: если заражён — уничтожить. Если нет — сначала задаём вопросы. — А если они начнут стрелять первыми? — Это был голос Джилл Валентайн, тёплый и мрачно-насмешливый. B.S.A.A. отправила лучших для этой миссии — старых друзей, всех до одного, собранных заново, словно призраки войны, которая должна была закончиться десятилетия назад. Леон позволил себе тонкую улыбку: — Тогда стреляем в ответ.

***

Деревня не сопротивлялась их вторжению. Это было первым тревожным знаком. Леон танцевал этот танец достаточно раз, чтобы знать ритм — как реагируют заражённые популяции на вторжение, предвестники засады, тишина, предшествующая насилию. В этом месте были все необходимые инструменты, но не было музыки. Двери стояли приоткрытыми. В очагах всё ещё горели кухонные огни. Детские санки валялись брошенными в снегу, следы их владельца вели к линии леса и затем просто... обрывались. — Команда «Альфа», доложить, — пробормотал Леон. — Чисто. — Чисто. — Контакта нет. Шестьдесят пять зданий обыскано. Шестьдесят пять пустых домов. Шестьдесят шестое здание дало ответы. Леон нашёл её в церкви, потому что, конечно же, где ещё. Старая женщина, стоящая на коленях перед иконостасом, её губы шевелились в безмолвной молитве, руки сжаты так крепко, что костяшки побелели сквозь пергаментную кожу. Она не обернулась, когда открылись двери. Не отреагировала, когда ботинки захрустели по мёрзлому полу. — Мэм. — Леон говорил мягко, держа оружие опущенным. — Посмотрите на меня. Петрова державшаяся позади него повторила на русском. Женщина продолжала молиться ещё три вдоха. Затем повернулась. Её глаза были неправильными. Не по-заражённому — нет помутнения, нет кровоизлияния, никаких признаков вирусной мутации. Неправильными иначе. Пустыми. Полыми. Как окна в дом, который был заброшен много лет назад. — Они пришли с горы, — сказала она. Голос её шуршал, как сухие листья. Петрова переводила её слова четко и быстро, создавался неприятный контраст между старым и молодым голосом. — Гора открылась, и они пришли. До снега, до долгой тьмы. Они пришли с обещаниями. — Кто пришёл? Её взгляд сфокусировался на нём впервые, и Леон ощутил холод, не имеющий ничего общего с погодой. В этих пустых глазах мелькнуло узнавание — не его лично, но того, что он олицетворял. — Люди в белом. Люди, говорившие о новом мире. Они принесли дары старейшинам, и старейшины приняли их. — Дрожь пробежала по её хрупкому телу. — Не надо было нам принимать. Леон присел на корточки, игнорируя протестующие колени и тревожные взгляды других агентов: — Где они сейчас? Люди в белом? — Вернулись в гору. Но кое-что оставили. Кое-что, что растёт в темноте. — Её рука метнулась вперёд, костлявые пальцы вцепились в его запястье с удивительной силой. — У тебя вид человека, который такое уже видел. Вид человека, который носит могилы в сердце. — Видел кое-что. — Тогда ты знаешь. — Она отпустила его, повернувшись обратно к иконостасу. — Ты знаешь, что нет молитвы от того, что грядёт. Леон встал, обменявшись взглядом с Петровой и Ченом в дверях: — Уведите её отсюда. Эвакуируйте на передовую базу. — А остальные? Леон посмотрел на гору, на темноту, сгущающуюся у её подножия по мере того, как короткий зимний день начинал угасать. Где-то в этой тьме ждали пещеры. А в пещерах — ответы. — Остальные идут на подъём.

***

Пещеры поглощали свет. Переносные прожекторы отодвигали тьму на двадцать футов, но за пределами их досягаемости чернота прижималась, словно живое существо. Стены источали влагу, замерзавшую в причудливые формации — сосульки, тянущиеся вверх от пола так же часто, как вниз от потолка, кристаллические наросты, ловящие свет и рассыпающие его радугами. — Жуткое место, — пробормотал кто-то за спиной Леона. Один из молодых оперативников B.S.A.A., едва достигший возраста, когда можно пить, не то что сталкиваться с тем, что ждёт в темноте. — Хорошо, — ответил Леон, не оборачиваясь. — Значит, ты всё ещё внимателен. Туннели уходили всё глубже. Появились следы присутствия — пустые ящики с маркировкой на кириллице, выброшенная упаковка медицинских принадлежностей, отпечатки ботинок, сохранившиеся в замёрзшей грязи. Цепочка контрабанды чёрного рынка наконец предстала во всей красе. Но к промышленному мусору примешивалось нечто иное: подношения. Связки ткани, привязанные к выступам. Резные деревянные фигурки, расположенные узорами, скорее указывающими на ритуал, чем на случайность. Символы, нарисованные на камне чем-то, что Леон надеялся была красной краской. — Явная активность культа, — заметил Крис, появляясь у локтя. — Похоже, местные ходили сюда долгое время. — До или после людей в белом? — Трудно сказать. Но эти символы... — Крис направил свет на стену. — Они древние. Очень древние. Возможно, дохристианские. Из тех, что выживают в глухих местах, потому что никому не было дела до их искоренения. Леон изучил знаки — спиральные узоры, пересекающиеся круги, нечто, похожее на стилизованную фигуру со слишком большим количеством конечностей. — Отлично. Религиозные психопаты с доступом к биооружию. Моя любимая комбинация. — Вспоминаешь Испанию? — Каждый грёбаный раз. Леон мог бы спросить в ответ про Румынию, но не стал. Туннели неожиданно переросли в пещеру, у которой у всех перехватило дыхание. Она была огромной — каменный собор, вырезанный водой за тысячелетия, потолок терялся во тьме высоко над головой, пол представлял собой лабиринт замёрзших озёр и минеральных образований. А в центре, поднимаясь из скалы словно нечто выращенное, а не построенное, стояло сооружение, которому здесь не место. Металл, стекло и бетон, его линии слишком прямые, слишком намеренные для природного образования. Лабораторный комплекс, погребённый в сердце горы, его окна темны, входы запечатаны. — Что ж, — тихо сказала Джилл, — кажется, мы нашли «людей в белом».

***

Лаборатория была музеем ужасов. Леон видел достаточно таких мест, чтобы узнать шаблон — та же клиническая жестокость, та же рационализированная злоба, та же тщательная документация зверств. Umbrella создала шаблон, и каждая последовавшая организация просто списала домашнее задание. Но это место было другим. Более старым, каким-то образом. Оборудование несло даты изготовления, уходящие на десятилетия назад, но стиль постройки, планировка комнат, сама философия пространства указывали на нечто, построенное и перестроенное, дополненное и модифицированное, слой за слоем, словно археологические напластования страданий. — Это не совпадает ни с одним известным игроком, — доложила Петрова, планшет светился в тусклом освещении. — Никаких сигнатур «Connections», никаких остатков «Tricell», никаких знакомых паттернов. Такое ощущение, что они строили это место полностью вне сети. — Все вне сети, пока их не найдут, — сказал Леон. Он изучал стену мониторов, все тёмные, все подключённые к камерам, показывающим лишь статику. — Проверьте серверы. Если они вели записи... — Уже работаю. — Один из техников D.S.O. сидел на корточках перед терминалом, кабели тянулись от его планшета к древним портам. — Эта система — монстр Франкенштейна. Части из каждого десятилетия начиная с восьмидесятых, всё соединённое на коленке. Но данные здесь есть. Много. — Скачайте всё. Потом разберёмся. Они двинулись дальше, зачищая комнату за комнатой. Лаборатории, пустые от образцов, но всё ещё несущие призрачные пятна прошлых экспериментов. Камеры содержания с ограничителями, рассчитанными на существ, не совсем человеческих. Операционные, где столы всё ещё хранили тень обитателей. И сквозь всё это — те же символы. Нарисованные на стенах, вырезанные в дверных косяках, выгравированные в самом основании этого места. Не культ принял лабораторию — лаборатория была построена так, чтобы включить культ. Наука и суеверие, переплетённые так тщательно, что для их разделения потребовались бы инструменты, не существующие в природе. — Какого чёрта они здесь творили? — вслух спросил Крис. У Леона была теория. Она ему не нравилась.

***

Самая защищённая дверь, которую Леон когда-либо видел, ждала на самом глубоком уровне комплекса. Его впечатляла не столько система безопасности — хотя последовательный считыватель сетчатки, сканер ладони, клавиатура и механический замок поставили бы в тупик даже его навыки. Дело было в расположении. За слоями изоляции, за системами отказоустойчивости, созданными для сдерживания прорывов, за всем, что это учреждение построило, чтобы защитить мир от своих экспериментов, эта дверь стояла последним барьером. Что бы ни было внутри, они хотели быть абсолютно уверены, что это останется внутри. — Двадцать минут, — доложила Петрова, работая с системами безопасности с лёгкостью практики, свойственной тому, кто годами учился взламывать подобные вещи. — Может, меньше, если повезёт. — Не торопись. Сделай правильно. — Леон прислонился к стене, ощущая вес горы над собой. Где-то, за много миль отсюда, солнце садилось над деревней, полной пустых домов и одной единственной старухи с пустыми глазами. А здесь, в темноте, он собирался открыть ящик Пандоры ещё раз. Дверь открылась с гидравлическим шипением, которое, казалось, не закончится никогда, а за ней — тишина. Леон шагнул внутрь первым, как делал всегда. Старая привычка карьеры, построенной на том, чтобы входить туда, куда ангелы боятся ступить. Комната за дверью оказалась круглой, футов пятьдесят в поперечнике, её стены были вырезаны прямо из живой скалы. И в ней было темно — не абсолютной тьмой туннеля позади, но тьмой с примесью чего-то ещё. Слабый красный отблеск, настолько неуловимый, что потребовалось мгновение, чтобы подтвердить его существование, исходил от самих стен. Символы, вырезанные в камне, казалось, поглощали тот скудный свет, что давали тактические фонари, и возвращали его уже совершенно в другом спектре. — Что ж, — тихо сказал Леон, — это ни капли не тревожно. Группа рассредоточилась в отработанном строю, двигаясь эффективно и бесшумно. Восемь оперативников D.S.O. , двенадцать специалистов B.S.A.A. — хотя в помещении такого размера они не могли войти все сразу. Половина осталась в коридоре, обеспечивая безопасность, остальные приступили к работе. Комнату доминировал единственный объект: часовой механизм на чёрном каменном постаменте в самом центре. Ни корпуса, ни заводного ключа— только обнажённые внутренности того, что когда-то было огромными напольными часами. Шестерёнки, пружины, маятники — всё из латуни и железа, собранное в башню высотой около шести футов от основания. Механизм стоял, как пациент в операционной, в ожидании чего-то. — Ладно, — сказал Крис, обводя лучом стены. — Давайте разберёмся, с чем имеем дело. Петрова, ты по символам. Дженкинс, проверь активные системы. Рейс, нужны показания среды — температура, радиация, биомаркеры, всё. Работаем.

***

Первый час прошёл методично. Петрова обошла всю окружность комнаты, фотографируя каждый дюйм резных символов. Они покрывали каждую поверхность — стены, пол, даже потолок высоко наверху — такими плотными узорами, что становились не столько отдельными знаками, сколько текстурой. Одни спиралями закручивались к центру. Другие расходились лучами, как тёмное солнце. Все они светились тем слабым, упорным красным, словно были подсвечены изнутри тлеющими углями, которые никогда не остывают. — Ничего не получаю, — окликнула она через сорок пять минут. — Никакого теплового градиента, никакой энергетической сигнатуры, никакого остаточного излучения. Свечение просто... есть. Словно это свойство самого камня. — Можешь датировать резьбу? — Приблизительно. Характер выветривания указывает на столетия, может, больше. Но вот в чём дело... — Она провела затянутыми в перчатку пальцами по особенно плотному скоплению. — Некоторые из этих знаков древнее других. Эту стену резали и перерезали многократно. Разные руки, разные эпохи. Словно люди возвращались снова и снова, чтобы что-то добавить. Джилл нахмурилась: — Добавить что? — Не знаю. Молитвы? Предупреждения? Списки покупок? — Петрова пожала плечами. — Без розеттского камня я ничего из этого не прочту. Тем временем Рейс развернул целый арсенал датчиков. Счётчик Гейгера изредка щёлкал — фоновое излучение, ничего опасного. Тепловизор показывал постоянную температуру по всей комнате, без скрытых источников тепла. Детектор электромагнитных частот регистрировал ровно ноль. — Эта комната мертва, — доложил Рейс. — В электромагнитном смысле. Нет сигналов, нет помех, нет ничего. Если здесь есть какая-то электроника, она либо не включена, либо не передаёт. — А часы? — спросил Леон. — Проверил. Нет источника питания, нет проводки, нет батареек. Это просто металл. Старый металл. — Рейс приблизился к механизму, изучая его со всех сторон. — На некоторых шестерёнках есть следы инструмента, соответствующие технологиям восемнадцатого века. Другие старше — намного старше. Эта штука — лоскутное одеяло. Её строили и перестраивали с течением времени, как и стены. Леон подошёл ближе, сам изучая механизм. Вблизи он был ещё более впечатляющим — и ещё более озадачивающим. Шестерёнки сцеплялись в конфигурациях, которые не казались механически правильными. Пружины под напряжением, которое должно было разрядиться десятилетия назад. Маятники разной длины висели неподвижно, их грузы были вырезаны из металла, похожего на метеоритное железо. — Биомаркеры? — спросил Крис. Рейс покачал головой: — Взял мазки с поверхности, проанализировал воздух, полный спектр. Нет патогенов, нет вирусных сигнатур, нет следов плесени, нет вообще никаких органических остатков. Эта комната чище операционной. Как бы это место ни использовалось, это не были исследования биооружия. — Тогда зачем строить вокруг него секретную лабораторию? — Джилл неопределённо махнула рукой назад, в сторону коридоров и камер содержания, которые они уже осмотрели. — То оборудование снаружи не для показухи. Кто-то вёл здесь серьёзную работу. Годами, судя по всему. Вопрос был хороший. Объект, через который они прошли, чтобы попасть в эту комнату, был внушительным — десятки лабораторий, камер содержания, жилых помещений, всё оснащено современными технологиями, охватывающими несколько десятилетий. Кто-то вложил огромные ресурсы в это место. Кто-то проводил здесь исследования, вероятно, поколениями. Но не было тел. Не было останков. Не было никаких свидетельств того, что случилось с людьми, которые здесь работали. — Нет персонала, — тихо сказал Леон. — Подумайте. Объект такого размера, такой активности — здесь должны быть сотни людей. Исследователи, техники, охрана, вспомогательный персонал. Где они? — Эвакуировались? — предположил Санчес. — Возможно. Но нет никаких признаков спешного ухода. Никаких личных вещей, никаких недоеденных обедов, никаких наполовину упакованных сумок. Словно они просто... перестали существовать. — Леон оглядел комнату, слабо светящиеся символы, молчащие часы. — Словно они прошли сквозь эту дверь и никогда не вернулись. Это наблюдение повисло в воздухе, неприятное и неразрешённое.

***

Второй час прошёл в разочаровании. Они проверили всё снова, на этот раз тщательнее. Петрова начала картографировать символы, выискивая узоры — повторения, вариации, всё, что могло бы указывать на значение. Дженкинс провёл полный спектральный анализ камня в поисках скрытых надписей или тайных полостей. Двое техников из команды B.S.A.A. установили георадар для сканирования под полом. Ничего. Стены были сплошной скалой на глубину не менее пятидесяти футов. Пол лежал на коренной породе без каких-либо пустот под ним. Символы были вырезаны прямо в камне, не нарисованы и не нанесены, и они не содержали скрытых сообщений, никакого микроскопического хранилища данных — только саму резьбу. — Свечение — единственная аномалия, — доложил Рейс, в его голосе закрадывалось разочарование. — И я не могу его объяснить. Оно не биолюминесцентное, не химическое, не радиоактивное, не электрическое. Оно просто... есть. — Может, это игра минералов в камне, — предположил кто-то. — Я проверил минеральный состав. В этой породе нет ничего, что могло бы светиться. Никогда. Ни при каких условиях. Крис помосировал переносицу — жест, который Леон узнал за десятилетия совместной работы. Это означало, что у Криса кончается терпение. — Итак, у нас есть комната, которая светится без причины, покрытая письменами, которые никто не может прочесть, с часами в центре, которые не работают, расположенная в сердце секретной лаборатории, которая совершенно пуста. Ах да, никаких следов местных жителей, что были уведены «людьми в белом». И никаких следов учёных и хоть какого-то персонала. Даже трупов нет. Так, что ли? — Примерно так, — подтвердила Джилл. — Замечательно. Леон, который последние десять минут медленно кружил вокруг часового механизма, заговорил, не оборачиваясь: — Знаете, что меня беспокоит больше всего? — Кроме всего? — спросил Крис. — Кроме всего. Эта комната слишком чистая. Не только в биологическом смысле — посмотри на неё. Ни пыли. Ни паутины. Никаких следов возраста, несмотря на столетия существования. Когда ты в последний раз был в пещере, где не было хотя бы немного грязи? Группа переглянулась. Он был прав. Пол, несмотря на голую скалу, был безупречен. Часовой механизм блестел, словно его натирали ежедневно. Даже воздух пах свежестью, циркуляцией, уходом. — Кто-то заботится об этом месте, — медленно сказала Джилл. — Недавно. Очень недавно. — Но здесь никого нет, — возразила Петрова. — Мы обыскали весь объект. Каждую комнату, каждый чулан, каждый вентиляционный лаз. Никого. — Тогда тот, кто за ним ухаживал, ушёл. Недавно. И забрал свои чистящие средства с собой. Это была мелкая деталь, но важная. Это не было заброшенное древнее место — оно было поддерживаемым. А значит, кто-то где-то имел причину сохранять его в первозданном виде. — Может, они вернутся, — предположил Санчес. Леон наконец повернулся от часов. — Может, они никогда и не уходили.

***

Третий час прошёл в отчаянии, замаскированном под тщательность. Они проверили наличие скрытых дверей. Нажимных плит. Любого механизма, который мог бы активироваться правильной комбинацией символов, нажатых в правильном порядке. Петрова перепробовала все известные ей методы взлома кодов, обрабатывая символы как шифр, как язык, как математическую систему. Ничего не работало. Дженкинс провёл ещё одно сканирование сигналов, на этот раз расширив частотный диапазон до вещей, которые не должны существовать — сигнатур квантовой запутанности, теоретических тахионных излучений, той физики, что живёт в учебниках и нигде больше. И снова ничего. — Это абсурд, — пробормотал Крис, расхаживая по периметру комнаты. — Здесь должно быть что-то. Никто не строит такую комнату просто так. — Может, комната и есть цель, — предположила Джилл. — Может, то, что они исследовали, не требовало оборудования. Может, требовало... этого. — Она неопределённо повела рукой на символы, свечение, часы. — Особой среды. Особого набора условий. — Для чего? — Не знаю. Медитации? Молитвы? Ритуала? — Джилл пожала плечами. — Мы видели вещи и постраннее. В Румынии они поклонялись Миранде, но до неё они почитали тот здоровый гриб, что рос под землёй. В Африке коренные жители считали место произрастания того цветка священным. «Los Illuminados» были не просто прикрытием для амбиций Сэдлера — культ был настоящим. Люди действительно верили. Символика для них имела значение. — И чем это кончилось, — сухо заметил Леон, — паразиты, контроль сознания и несколько крайне неприятных дней лично для меня. — Ты невыносим. — Спасибо, я стараюсь. Санчес, который всё это время смотрел на часовой механизм с интенсивностью человека, пытающегося решить головоломку, наконец подал голос: — Кто-нибудь вообще трогал эту штуку? — Пока нет, — сказал Крис. — Мы следуем протоколу. Никакого контакта с неизвестными объектами, пока не поймём, с чем имеем дело. — И как нам это помогает? Леон чуть не улыбнулся. Парень был прав. Три часа расследования, три часа научного метода и осторожных процедур — и они знали ровно столько же, сколько, когда вошли. То есть ничего. — Иногда, — сказал Леон, приближаясь к механизму, — нужно ткнуть медведя палкой, чтобы узнать, жив ли он. — Леон... — предупреждающе начала Джилл. — Я не сломаю его. Я просто посмотрю на него поближе. Руками. Он остановился перед часами, изучая их устройство. Шестерёнки разных размеров, некоторые застыли в середине вращения, другие заблокированы на месте тем, что выглядело как многовековая ржавчина. Пружины, скрученные с потенциальной энергией. Маятники, висящие неподвижно. Это была симфония механической сложности, и, как у любой симфонии, у неё должна быть отправная точка. Ключ. Место, где начинается музыка. — Дай маленький фонарик. Дженкинс передал ему ручку-фонарик. Леон наклонился, изучая основание механизма в месте соединения с постаментом. Стык выглядел бесшовным — либо часы были построены на этом месте, либо постамент был вырезан, чтобы идеально принять их. Он выпрямился, перешёл на другую сторону. Та же история. Часы были неотъемлемой частью комнаты, такой же её частью, как стены. — Посмотрите на расположение шестерёнок, — сказал он, подзывая остальных ближе. — Видите, как некоторые из них сцеплены? Если сдвинется одна, сдвинутся все. Это система. Взаимосвязанная. — Система, предназначенная для чего? — спросил Крис. — Понятия не имею. Но у систем есть цели. Эта была построена не просто так. — Леон протянул руку, пальцы в перчатке зависли в дюйме от ближайшей шестерни. — Может, цель механическая. Может, это замок. Головоломка. Что-то, что требует правильной последовательности движений, чтобы... — Командир. — Голос Рейса стал резким. — Всплеск радиации. Небольшой, но есть. Все замерли. Леон отдёрнул руку. — Где? — От часов. От места, которого вы почти коснулись. — Рейс уставился на свои приборы. — Сейчас пропало. Но на секунду... — Кто-нибудь ещё это почувствовал? — тихо спросила Петрова. — Воздух... он стал гуще. Всего на мгновение. Никто не ответил. Все смотрели на руку Леона, всё ещё находящуюся довольно близко к механизмам. На часы. На символы на стенах, которые, казалось, светились чуть ярче, чем прежде. — Что ж, — сказал Леон голосом нарочито небрежным, — думаю, можно с уверенностью сказать, что медведь жив.

***

Четвёртый час прошёл в осторожном экспериментировании. Они подошли к часам как специалисты по разминированию к неразорвавшемуся снаряду — что, как отметил про себя Леон, было недалеко от истины. Рейс мониторил каждую частоту, которую мог измерить, пока Дженкинс следил за любыми изменениями среды. Петрова всё документировала на видео. Джилл и Крис стояли наготове, чтобы схватить Леона и бежать при первых признаках неприятностей. Они пробовали касаться разных частей механизма разными материалами. Зонд с резиновым наконечником не дал ничего. Металлический стержень вызвал слабый импульс на приборах Рейса — ничего опасного, просто всплеск. Дерево не вызвало никакой реакции. Пластик — та же история. — Только проводящие материалы, — заключил Рейс. — Металл что-то запускает. Это не магнит. Но это и не электричество — я не фиксирую тока. Скорее... поле. Очень локальное поле. — Поле чего? — Понятия не имею. Они попробовали касаться нескольких точек одновременно. Ничего. Попробовали касаться последовательно. Ничего. Попробовали прилагать давление, слабое и сильное. Ничего. — Оно не реагирует ни на что из того, что мы делаем, — сказал Дженкинс, в его голосе слышалось разочарование. — Либо мы не нашли правильный триггер, либо триггер не физический. — Может, биологический, — предположила Джилл. — На основе ДНК. Или завязанный на конкретном человеке. — Замок, который открывается только одному человеку? — Всякое бывало. Леон, который всё это время стоял в стороне, позволяя техникам делать свою работу, почувствовал знакомый зуд. Зуд расследования, заходящего в тупик, времени, утекающего сквозь пальцы, ответов, находящихся вне досягаемости. Он чувствовал это сотню раз раньше — в Раккун-Сити, в Испании, в Китае, в Нью-Йорке, в медцентре «Роудс-Хилл», в каждом тёмном углу мира, где прячутся тайны и умирают люди. — Позвольте попробовать кое-что, — сказал он. Леон снова приблизился к часам, но на этот раз не потянулся к шестерням. Вместо этого он вновь изучил основание, где механизм соединялся с постаментом. Должен же быть шов, стык, какое-то свидетельство того, что механизм можно двигать. Если это головоломка, если часы должны поворачиваться или сдвигаться, или подниматься... — Вот, — сказал он, указывая. — Посмотрите сюда. Тончайший зазор опоясывал основание механизма, едва заметный, легко упускаемая из виду. Только с дополнительным светом стало возможным его разглядеть. Он намекал на то, что часы не были намертво прикреплены к постаменту — их можно было поднять, возможно, или повернуть. — Они не прикреплены, — подтвердил Санчес, проводя пальцами по трещине. — Они просто лежат на камне. — Значит, мы можем их сдвинуть? — Похоже на то. Леон взглянул на Криса, на Джилл, на остальных членов команды. Все смотрели на него, ожидая решения. Умным решением было бы оставить их. Задокументировать, доложить, позволить кому-то другому решать, стоит ли их двигать. Умное решение всегда заключалось в том, чтобы подождать. Но Леон никогда не был силён в ожидании. — Я подниму их, — объявил он. — Просто чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь под ними. Всем покинуть комнату, кроме основного состава. Если что-то пойдёт не так, я не хочу, чтобы в это вляпалась вся команда. — Леон... — начала Джилл. — Знаю. Идея плохая. Большинство моих лучших идей именно такие. — Он натянул перчатки плотнее, шевеля пальцами. — Но мы здесь уже четыре часа и знаем не больше, чем когда пришли. Мне нужно знать, с чем мы имеем дело. Нам всем нужно. Комната опустела медленно, неохотно. Крис остался. Джилл осталась. Рейс остался, его приборы готовы. Петрова осталась, её камера работала. Остальные отступили в коридор, их лица выражали смесь беспокойства и облегчения от того, что не они идут на риск. Леон приблизился к часам. Изучил их в последний раз. Затем нагнулся, обхватил основание руками и поднял. Они оказались легче, чем выглядели. Намного легче. Механизм легко отошёл от постамента, поднявшись с удивительно небольшим усилием. Под ним поверхность постамента была гладкой, без отметин — ни тайного отсека, ни секретной надписи, ничего. Но когда Леон поднимал часы, в самом механизме что-то сдвинулось. Шестерёнки, которые были заморожены, двинулись — совсем чуть-чуть, на долю оборота. Звук был мягким, едва слышным: *клик*. Затем рука Леона соскользнула. Это было не драматично. Просто хватка ослабла — кожа перчатки, гладкость металла, неудобный угол — всё совпало, чтобы предать его. Часы накренились, скользнули, и Леон инстинктивно схватился за них, прижав ладонь к шестерёнке, которая внезапно перестала быть замороженной. Край был острым. Острее, чем имел право быть любой антикварный часовой механизм. Он разрезал перчатку как бумагу, кожу как масло — глубоко, чисто и неожиданно больно. Леон зашипел и выронил механизм. Тот с глухим стуком упал на постамент, и его кровь — всего несколько капель, просто мазок — окрасила поверхность. — Леон! — Джилл мгновенно оказалась рядом, потянулась к его руке. — Я в порядке. Просто порез. Но даже когда он говорил это, он понял, что что-то не так. Кровь на часах двигалась — не капала, не растекалась, а двигалась. Направляясь против силы тяжести. Впитываясь в металл, поглощаемая им, как вода песком. Символы на стенах засветились ярче. Красное свечение усилилось, забилось чаще, сильнее. И часы начали тикать. Не вперёд. Назад. Механизм двигался в обратном направлении, крутясь вопреки всему, что Леон знал о часовых механизмах. Маятники качались обратными дугами. Пружины раскручивались, а не сжимались. И звук — звук был неправильным, ускоряющимся, который, казалось, тянул что-то глубоко в груди Леона, что-то, не имеющее отношения к слуху. — Что происходит? — крикнул Крис сквозь нарастающий шум. Свет менялся. Красное свечение от стен смещалось, теплело, становилось золотым. Становилось белым. Становилось чем-то, у чего нет названия, потому что ничто в природе не светится так. Оно лилось из символов, из пола, из самих часов, заполняя комнату сиянием, которое должно было ослеплять, но почему-то не ослепляло. Леон не мог двигаться. Не мог отвести взгляд. Свет был повсюду, был всем, давил на него со всех сторон, а под всем этим часы продолжали своё невозможное тиканье, отсчитывая назад, отсчитывая вниз, отсчитывая... Последнее, что Леон увидел, — это Джилл, тянущуюся к нему, её лицо — смесь тревоги и решимости. Её пальцы коснулись его руки, и затем свет поглотил всё. Леон Кеннеди потерял сознание, не зная, падает он или поднимается, не зная, прошли ли секунды или столетия, не зная, откроет ли он когда-нибудь глаза снова. Свет забрал его. И комната снова погрузилась в тишину.