Часть 2

Сознание возвращалось обрывками. Первое, что осознал Леон, был потолок. Белый, фактурный, с водяным пятном в углу, отдалённо напоминавшим очертания Флориды. Неприятный цвет стен. Люминесцентный светильник, слабо гудящий. Потолок из тех, что видишь в мотелях с почасовой оплатой, где не задают вопросов. Второе — головная боль. Не сильная — далеко не такая сильная, какой должна была быть, учитывая привкус во рту. Просто тупая пульсация за глазами, из тех, что шепчут «ты вчера натворил глупостей», не переходя на крик. Третье — запах. Старые сигареты. Дешёвое средство для чистки ковров. Призраки тысячи незнакомцев, спавших в этой постели до него. А под всем этим — что-то ещё, от чего желудок сжался ещё до того, как мозг сумел это опознать. Неправильно, шепнула интуиция. Что-то неправильно. Но шёпот был слабым, приглушённым ватой похмелья в голове, и когда он попытался ухватиться за него, тот ускользнул, как дым. Леон застонал, спустил ноги с кровати и сел. Комната слегка покачнулась и успокоилась. Он моргнул, потёр глаза и огляделся. Гостиничный номер. Маленький. Двуспальная кровать с покрывалом в цветочек, знававшим лучшие десятилетия. Деревянный комод, на нём громоздкий кинескопный телевизор. Тумбочка с лампой под кривым абажуром. Окно с настолько тонкими занавесками, что они почти прозрачны, впускали серый утренний свет, ничуть не улучшавший эстетику помещения. И всё это было знакомым. Не просто знакомым в том смысле, в каком все дешёвые гостиничные номера со временем сливаются воедино. Знакомым конкретно. Так, что Леон нахмурился, пытаясь сообразить. Я здесь уже бывал. Мысль возникла и исчезла, прогнанная пульсацией в висках и насущной потребностью найти ванную, пока мочевой пузырь не напомнил, что у пятидесятитрёхлетнего тела есть ограничения. Он встал. Ноги ощущались... хорошо. Сильно. Устойчиво. Так хорошо они не чувствовались годами, с тех пор как начали жаловаться колени, а спина принялась напоминать, что собирать позвонком все мыслимые и не мыслимые стены — вредно. Он шагнул в сторону того, что, как он надеялся, было ванной, и шаг дался легко. Пружинисто. Странно, смутно подумал он. Похмелье обычно не сопровождается бонусной подвижностью суставов. Ванная оказалась ровно настолько маленькой и унылой, насколько обещал номер. Раковина с треснувшим фарфором. Унитаз с постоянно подтекающим бачком. Душ с занавеской, по углам которой темнела плесень. А над раковиной — зеркало. Леон включил кран, дал воде стечь холодной и плеснул в лицо. Вода помогла — разогнала часть тумана, обострила чувства. Леон включил противный яркий свет в ванной и подождал пока резь отступит. Ещё раз ополоснул лицо и проморгался. Стало легче. Он схватил тонкое полотенце с крючка, вытерся и поднял взгляд. И едва не получил сердечный приступ. Лицо в зеркале было не его. Оно не могло быть его. Это лицо было молодым. Гладким. На коже ни единой морщины из тех, что за тридцать лет боёв врезались в него, — ни гусиных лапок от прищура над прицелом, ни тревожной складки меж бровей, ни заломов вокруг рта от слишком многих опасных моментов и слишком малого сна. Челюсть мягче, на щеках ещё держался намёк на детскую припухлость, которую время, стресс и бессонница давно выжгли. Хуже всего были глаза. Ясные. Безмятежные. Они ещё не видели Раккун-Сити. Не смотрели, как умирает город, как друзья и знакомые превращаются в монстров, как приходится стрелять в людей, которые всего несколько часов назад были людьми. Это были глаза человека, всё ещё верящего, что мир устроен разумно. Леон вцепился в край раковины, побелевшими костяшками. Дыхание вырывалось короткими резкими толчками. Он опустил взгляд на свои руки — молодые руки, без отметин, руки без шрама на ладони от ножа в Испании, без онемевшего участка кожи на правой ладони от близкого знакомства с соком какого-то мутировавшего растения в какой-то богом забытой восточноевропейской деревушке. Нет. Нет, это не... этого не может... Он заставил себя поднять взгляд снова. Заставил себя посмотреть по-настоящему. Лицо было его. Это было его лицо. Только... моложе. На десятилетия моложе. Лицо человека, которым он был до всего. До того, как кошмары стали его повседневностью. До того, как он научился спать с одним открытым глазом и пистолетом под подушкой. Двадцать один, прошептал голос в голове. Тебе на вид двадцать один. Леон, спотыкаясь, вышел из ванной обратно в комнату. Ноги теперь казались нетвёрдыми, но по другой причине. Ему требовалась информация. Требовалось понять. Комната. Знакомая комната. Теперь он её узнал — узнал с уверенностью, от которой кровь застыла в жилах. Это был тот самый мотель. Тот, где он остановился в ночь перед первой сменой, потому что квартира уже была сдана, а он хотел быть поближе. Ему был двадцать один год. Только что из полицейской академии. Новая работа в новом городе, позади разорванные отношения и жизнь, сложившаяся не так, как он надеялся. Руки Леона дрожали, когда он подошёл к комоду. Его вещи были там: дорожная сумка, потёртая парусина из тех, что покупают в армейском излишке, потому что дёшево и прочно. Он расстегнул молнию непослушными пальцами. Одежда. Джинсы, футболки, пара ботинок почти без износа. Несессер с дешёвой бритвой и зубной пастой марки, исчезнувшей с рынка десятилетия назад. Слегка потёртый бумажник. Он вытащил бумажник. Открыл. С водительского удостоверения на него смотрело его лицо. Леон Скотт Кеннеди. Возраст: 21. Дата рождения: 07.31.1977. Фото было его. Молодого его. То самое лицо, которое он только что видел в зеркале. Те самые безмятежные глаза. Удостоверение сотрудника полиции Раккун-Сити. Леон Скотт Кеннеди. Офицер. Снова та же фотография молодого лица, что он видел в зеркале. Ниже: срок действия. Декабрь 2001 года. Ещё ниже: дата выдачи. Сентябрь 1998 года. Сентябрь 1998. Кровь Леона похолодела. Он нашарил чек. Из бара — какой-то забегаловки, куда забрёл накануне. Датировано 28 сентября 1998 года. 28 сентября. Тридцать два года назад. Двадцать один, ему был двадцать один год. Он окончил академию в двадцать один, запросил назначение в Раккун-Сити из-за тех странных убийств в горах Арклей. Тех, о которых все говорили. Тех, что так и не раскрыли. Он должен был приступить к работе 25 сентября. Таков был план. Явиться в полицейский участок Раккун-Сити, начать карьеру полицейского, наконец заняться тем, чем всегда хотел, — защищать людей. Помогать людям. Но сначала раздался звонок. Телефонный звонок, за день до того, как он должен был уехать. Голос, которого он не узнал, настоятельно приказывающий не выходить на работу. Не приезжать в Раккун-Сити вообще. Ждать дальнейших распоряжений, сказал голос. Держаться подальше. Он послушался. Остался. Но его грызло беспокойство. Любопытство. Чувство долга. А после случилось кое-что ещё. Что-то, не имевшее отношения к вирусам, монстрам или концу света. Его девушка его бросила. Следующие несколько дней он пил. Упивался жалостью к себе. Планов на поездку не было, квартиры в Раккун-Сити тоже, спешить было некуда. Так что он оставался в дешёвом мотеле, напиваясь до беспамятства, пытаясь забыться. Но выпивка не помогла. Жалость к себе не помогла. И где-то в похмельной дымке проступило иное чувство. Леон хотел помогать людям. Ради этого он и пошёл в полицию. Такова была мечта — та, что он пронёс через академию, через тренировки, через всё. Поэтому днём 29 сентября, с похмелья и опозданием, он наконец сел в машину и поехал в сторону Раккун-Сити. Леон уронил бумажник, словно тот обжёг ему пальцы. Попятился, пока ноги не упёрлись в кровать, и тяжело опустился на неё, отказываясь сознанием принимать то, что говорили глаза. Это сон. Должно быть, сон. Вот сейчас проснусь в горе, Джилл трясёт меня, спрашивает, в порядке ли я. Но он знал, что это не сон. Похмелье было слишком реальным — лёгким, но реальным. Фактура дешёвого покрывала под пальцами. Запах старых сигарет. Гудение люминесцентной лампы. Он был здесь. Где бы ни было это «здесь». Когда бы ни было это «когда». Взгляд упал на тумбочку. На электронный будильник с горящими красными цифрами. 29 сентября 1998 года. 7:43 утра. Леон смотрел на дату очень, очень долго. И ему снова был двадцать один год, с телом, которое не ломило, руками, которые не дрожали, и глазами, не видевшими ни единого кошмара. Леон сидел на краю кровати, глядя в стену, и отчаянно пытался думать. Часы в горе. Кровь. Свет. Часы тикали назад. Дьявол, подумал он. Это, мать его, невозможно. Интуиция, приглушённая, но настойчивая, кричала ему, что случилось нечто глубоко, фундаментально неправильное. Что это не второй шанс. Что это не дар. Что бы ни произошло в той комнате, какая бы сила ни привела его сюда, она не была благожелательной. Ничего в его жизни не было благожелательным. Но крик был тихим, а похмелье — реальным, и прямо сейчас всё, что мог Леон, — это сидеть, дышать и пытаться не развалиться на части. Часы на тумбочке перещёлкнули на 7:44. 29 сентября 1998 года. Всего два дня до того, как правительство нанесёт ракетный удар по Раккун-Сити. Леон Кеннеди, пятидесяти трёх лет в двадцатиоднолетнем теле, закрыл глаза и стал ждать, когда кошмар обретёт смысл. Он не обрёл.