Часть 13. Тема смерти

После возвращения из полевого госпиталя дни Джейн Хоппер потянулись в привычном ритме — работа, короткие часы отдыха, письма. Письма от Майка Уиллера приходили с завидной регулярностью, и каждое было как глоток свежего воздуха. Но теперь в этих треугольниках было что-то новое. Кареглазый брюнет больше не скрывал своих чувств — писал о любви открыто, смело, так, как мог писать только тот, кто каждый день смотрит смерти в лицо. «Оди, Сегодня ночью мне снова приснился ты. Не лазарет, не скамейка, не задний двор, а что-то другое. Мы шли по полю. Бесконечному, золотому, такому, каким оно бывает только в конце лета. Ты держала меня за руку, и я чувствовал каждую твою косточку — такие хрупкие пальцы, такие маленькие. Ты смеялась. А потом я проснулся. Вокруг — сырой блиндаж, храп Алекса, капли воды с потолка. И я лежал и думал: почему мы не можем быть там? Почему мы здесь? Почему война отнимает у нас то, что по праву должно принадлежать нам? Я люблю тебя. Знаешь? Я люблю тебя так, что иногда не могу дышать. Когда я вспоминаю ту ночь за госпиталем — твои руки, твои губы, твой шепот, мне кажется, что я умер и попал в рай. И я боюсь, что это был последний раз. Боюсь, что больше никогда не смогу прижать тебя к себе и почувствовать, как бьется твое сердце. Но я верю. Верю, что мы встретимся. Верю, что война кончится. Верю, что мы будем сидеть на крыльце нашего дома и смотреть на закат. Твой Майк». Прочитав это письмо, Оди долго сидела на лавочке у окна, прижимая треугольник к груди, и смотрела на осеннее небо. Внутри разливалось тепло — то самое, которое появлялось только когда она думала о нем. «Майк, Не хотела нагонять грустные мысли, но мне тоже постоянно снятся такие сны. Как мы вместе. И каждый раз я просыпаюсь и внутри все рушится. Ведь между нами пропасть. Ты спрашиваешь, почему мы не можем быть там, в поле? Я не знаю. Может быть, потому что война — это испытание. Может быть, потому что после нее мы будем ценить каждую минуту, проведенную вместе. А может быть, потому что кто-то наверху решил, что мы должны заслужить свое счастье. Но я верю. Верю, что мы встретимся. Верю, что война кончится. Верю, что мы будем сидеть на крыльце нашего дома и смотреть на закат. Ты будешь старым и морщинистым, я — старой и морщинистой, и мы будем вспоминать эту войну как страшный сон. Твоя Оди». Время шло. Октябрь вступил в свои права, и осень стала глубже, холоднее, беспросветнее. Листья облетели с деревьев, и лес за окном лазарета стоял голый, черный, похожий на огромное кладбище. По утрам траву покрывал иней, и дыхание вырывалось изо рта белыми облачками. Письма продолжали приходить. Каждое было особенным — не похожим на предыдущее, потому что Майк Уиллер каждый раз находил новые слова, чтобы сказать о своей любви. «Оди, У нас сегодня было затишье. Впервые за две недели. Мы сидели с Алексом у костра, и он спросил меня, правда ли верю, что смогу вернуться к тебе целым и невредимым. Конечно верю. Но на вопрос, что будет если не вернусь, я не знал как отвечать. Знаешь, что я понял за это время? Что любовь — это единственное, что не может убить война. Можно убить тело, но нельзя убить чувство. Я люблю тебя. И буду любить всегда. Даже если меня не станет — это останется. Где-то в воздухе, в ветре, в шепоте листьев. Ты будешь идти по улице, и ветер дотронется до твоей щеки — это буду я. Ты будешь смотреть на звезды, и самая яркая из них — это буду я. Не бойся. Я всегда буду рядом. Даже когда меня нет. Твой Майк». Оди перечитала это письмо пять раз. Сначала — быстро, жадно. Потом — медленно, вчитываясь в каждое слово. Потом — шепотом, вслух, чтобы голос Майка звучал в ее голове. А потом спрятала треугольник в карман халата и вышла во двор. Скамейка была мокрой от росы, но девушка села на нее, не обращая внимания на холод. Смотрела на голый лес. И думала. Бесконечно думала о Уиллере. «Оди, Сегодня я видел, как умирает человек. Не от пули — от холода. У нас в блиндаже нет дров, и вчера ночью один парень просто... заснул и не проснулся. Молодой, девятнадцать лет. Я даже имени его не запомнил. И я подумал: а что, если бы это был я? Что, если бы я заснул и не проснулся? Ты бы ждала. Писала письма, на которые никто не отвечает. Смотрела на мою фотографию и плакала. А я бы лежал в сырой земле и ничего не чувствовал. Мне страшно, Оди. Не от того, что я умру — от того, что сделаю тебе больно. Что ты будешь ждать, а я не приду. Прости меня за это письмо. Оно тяжелое. Но я не могу молчать. Я должен говорить тебе правду — даже самую страшную. Твой Майк». Это письмо заставило Оди плакать навзрыд. Девушка сидела в ординаторской, уткнувшись лицом в сложенные на столе руки, и плечи ее вздрагивали от беззвучных рыданий. Элиза, вошедшая с бумагами, замерла на пороге. — Джейн, — тихо сказала старшая медсестра, подходя ближе. — Что случилось? — Ничего, — всхлипнула брюнетка, поднимая голову. — Письмо от Майка. Он... он боится, что умрет. Что я буду ждать, а он не придет. Элиза помолчала, потом положила руку на плечо девушки. — Он не умрет, — уверенно сказала женщина, — Такие, как он, не умирают. Они возвращаются. — Откуда вы знаете? — спросила Оди, вытирая слезы. — Я старая, — усмехнулась Элиза. — Я многое видела. И знаю, что любовь — это лучший оберег. Девушка хотела ответить, но не смогла. Только кивнула и спрятала письмо в карман — туда, где уже лежала выцветшая фотография Майка. «Оди, Прости меня за прошлое письмо. Я не должен был тебя пугать. Я не должен был писать о смерти. Ты и так боишься — я знаю. Я чувствую это в твоих письмах. Я жив. Я здоров (почти). Нога болит, но это пустяки. Алекс говорит, что я везучий. Может быть. Но я думаю, что это ты меня оберегаешь. Своими письмами, своей любовью и воспоминаниями. Да, у меня нет твоей фотографии. Ты не дала мне ее. Но я представляю твое лицо так ясно, будто ты стоишь передо мной. Веснушки на переносице, ямочки на щеках, карие глаза с зелеными искорками. Я закрываю глаза — и вижу тебя. Скоро, наверное, будет затишье. Говорят, подходят наши. Если так, может, удастся выкроить денек и приехать. Я очень на это надеюсь. Целую тебя мысленно. Тысячу раз. Твой Майк». Брюнетка улыбнулась сквозь слезы, читая эти строки. «У меня нет твоей фотографии». Как жаль. Если бы у него была, Майк бы смотрел на нее так же, как Джейн на его. И ему было бы легче. — Я подарю тебе, — прошептала Оди, проводя пальцем по строчкам. — Когда увидимся. Обязательно подарю. В конце октября, когда осень уже почти перешла в зиму, а воздух стал колючим и прозрачным, Джейн Хоппер решилась на отчаянный шаг. — Элиза, — сказала девушка, зайдя в кабинет старшей медсестры после смены. — Я хочу поговорить с вами. — О чем? — спросила женщина, откладывая бумаги. — О переводе, — выдохнула брюнетка, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — В тот полевой госпиталь. На передовую. Постоянно. Элиза смотрела на молодую медсестру долго, внимательно, изучающе. В ее взгляде было и удивление, и понимание, и что-то похожее на жалость. — Джейн, — сказала старшая медсестра, — ты понимаешь, что ты просишь? Это не лазарет. Там стреляют каждый день. Там нет нормальных условий, нет оборудованных операционных, нет... — Я знаю, — перебила Оди, и в голосе ее была такая решимость, что Элиза замолчала. — Я знаю всё. Но там Майк. Я не могу... я не могу больше ждать письма. Я хочу быть рядом. Хотя бы знать, что если его ранят — я смогу помочь. Что я буду там. — А если его убьют? — жестко спросила Элиза. — Что ты будешь делать там одна, среди чужих людей, под пулями? — Я буду делать свою работу, — ответила девушка, и голос дрогнул, но не сломался. — Я медсестра. Я нужна там. Не только ему — всем. Элиза вздохнула, встала из-за стола, подошла к окну. Долго смотрела на голый двор, на серое небо, на людей в белых халатах, снующих по коридору. — Я поговорю с Дэвидом, — сказала наконец женщина. — Но не думаю, что он согласится. — Почему? — спросила Оди, чувствуя, как надежда угасает. — Потому что ты молодая, — обернулась Элиза. — Потому что это опасно. Потому что у тебя вся жизнь впереди, а там... там каждый день может стать последним. — Но я хочу... — Я знаю, чего ты хочешь, — перебила старшая медсестра. — Но есть вещи важнее желаний. Например, твоя жизнь. Дэвид не отпустит тебя. Я тоже не отпущу. Джейн стояла посреди кабинета, сжимая кулаки, и чувствовала, как слезы подступают к глазам. — Но я не могу больше, — прошептала она. — Я не могу просто сидеть и ждать. — А ты не сиди, — сказала Элиза, подходя ближе и кладя руку на плечо девушки. — Работай. Помогай раненым. Пиши письма. Жди. Война кончится — и вы будете вместе. А если ты поедешь туда, ты будешь не медсестрой, а обузой. Солдаты будут отвлекаться на тебя. Майк будет отвлекаться на тебя. Ты сама сказала — он полезет под пули, чтобы защитить тебя. А это верная смерть. Оди молчала. Потому что знала — Элиза права. Если она будет там, Майк не сможет воевать спокойно. Будет думать о ней, волноваться, лезть туда, куда не надо. А это — смерть. — Хорошо, — выдохнула брюнетка, опуская плечи. — Я останусь. — Умная девочка, — кивнула Элиза. — Иди работай. И не думай о глупостях. Девушка вышла из кабинета, чувствуя пустоту внутри. Та ночь на заднем дворе госпиталя — их первая ночь, когда они стали единым целым, согревала душу, но теперь к этому теплу примешивалась горечь. Горечь от того, что они далеко. Горечь от того, что она не может быть рядом. Горечь от того, что война не кончается. Каждый вечер, перед тем как лечь спать, Оди доставала фотографию Майка. Смотрела на его лицо, на веснушки, на острые скулы, на мягкие черты вокруг губ. И улыбалась. — Как ты там? — шептала брюнетка, водя пальцем по его изображению. — Не замерз? Не голодаешь? Не ранен? Фотография молчала. Только улыбка парня — слабая, чуть грустная, смотрела на нее с пожелтевшего листка. Оди вспоминала ту ночь. Как они сидели за госпиталем, прижавшись друг к другу. Как его руки скользили по ее телу, как губы шептали ее имя, как они стали одним целым под звездным небом, пока где-то далеко гремела война. — Вернись, — шептала девушка в темноту комнаты для персонала, когда другие медсестры уже спали. — Пожалуйста, вернись. И где-то там, за сотни километров, Майк Уиллер сидел в блиндаже, прикрывая глаза и вспоминая все, что связано с его Оди. — Я вернусь, — говорил парень в темноту. — Обязательно вернусь. В конце октября, когда дни стали короткими, а ночи — длинными и холодными, Джейн Хоппер ждала почтальона с особенным нетерпением. Последнее письмо от Майка пришло неделю назад. — Должно прийти сегодня, — сказала Оди Элизе за завтраком. — Я чувствую. — Чувствуешь? — усмехнулась старшая медсестра. — У тебя уже шестое чувство на его письма? — Наверное, — улыбнулась девушка, но улыбка получилась тревожной. День тянулся медленно. Оди работала — меняла повязки, ставила уколы, заполняла карты, но каждые полчаса выглядывала в окно, не идет ли почтальон. В обед он не пришел. После обеда — тоже. К вечеру брюнетка уже начала нервничать. — Придет, — успокоила ее Элиза. — Задерживается, наверное. Дороги плохие. — Да, наверное, — кивнула Оди, но внутри поселился холодок. И вот, когда солнце уже село и в коридорах зажгли тусклые лампы, входная дверь скрипнула. Девушка выбежала из ординаторской, едва не сбив с ног дежурную медсестру. Почтальон стоял в коридоре, старый, сутулый, с потрепанной сумкой через плечо. В руках он держал пачку писем. — Есть мне? — спросила Оди, подбегая. Старичок порылся в сумке, вытащил несколько писем, перебрал их. — Хоппер? — спросил он. — Да, — выдохнула девушка, протягивая руку. Почтальон протянул ей конверт. От брата. От Ника. Писем от Майка Уиллера не было. — Это всё? — спросила брюнетка, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Всё, — кивнул старичок и пошел дальше по коридору, разносить письма другим. Джейн стояла посреди коридора, сжимая в руках конверт, и смотрела на дверь, за которой скрылся почтальон. Сердце колотилось где-то в горле, в голове шумело, и одна мысль билась, как птица в клетке: письма от Майка не было.